Разбитые

— Это тот самый концлагерь? — неуверенно посмотрела на ворота Алиса. Представить себе не могла, что Рома приведет её сюда. — Да. — спокойно ответил Морозов, тоже смотря на ворота. Немка неуверенно обернулась на него. Рома выглядит очень спокойно даже несмотря на то, что с ним произошло, что немного странно. Обычно, когда люди переживают сильные потрясения, они ведут себя иначе. На месте Ромы, ей бы было страшно сюда возвращаться. Она бы не смогла, а он так спокойно идёт вперёд. — Простите, но вам сюда нельзя. — остановила его женщина. Во многих подобных местах до сих пор велись раскопки, чтобы задокументировать все действия, который совершили нацисты и найти все жертвы, поэтому Морозов был готов к тому, что их остановят. Он показал удостоверение личности, что изрядно удивило девушку. — Роман Савельевич! Извиняюсь, — тут же кивнула рабочая. — у вас поручение? — Вроде того, оно личного характера, поэтому я не разглашу его. — пожал он плечами. — Это моя спутница, она пройдет со мной. — Хорошо, как скажете. — кивнула девушка, пропуская их внутрь. Они прошли совсем немного, останавливаясь у входа, практически первой двери. — Это здесь. — объявил блондин, открывая её. Алиса прошла следом. --- Парень зло обернулся, когда один из немцев толкнул его вперёд. Руки были связаны за спиной, тело болело. После того, как он перестрелял всех своих, фрицы его трогать видимо не решились, по крайней мере те, что привезли, поэтому пока он был относительно цел, но вот сейчас, в этой серой комнате, он уже не был уверен в том, что выйдет отсюда хотя бы без синяков. — Это тот самый сумасшедший. — кивнул один другому на немецком. — Только что прибыл. — Вот его номер. — выдал ему лист, в котором видимо было его досье, второй. Про него было мало что известно, так как все свои документы он умудрился сжечь, что сказать, повезло, что эти придурки ослабили бдительность, поэтому, вплоть до имени, ничего не знали. Только что солдат красной армии, по форме и оружию определили, что снайпер, а дальше, нет ничего. Немец, что выдавал листы неуверенно его оглядел. — А цвет какой? — задумчиво спросил он. — Не знаю. Документов то нет, непонятно. — так же оглядел его второй. Морозов лишь холодно переводил взгляд с одного на другого. — Смазливый он. — покрутил его лицо в руках фриц, заставляя стиснуть зубы. — Так шить то какой…? — недовольно закатил глаза тот, что сидел за столом. Его провожатый ещё с секунду стоял, а затем резко схватил его, опрокинув животом на скамью, от чего парень рвано вздохнул, почувствовав больный удар по грудной клетке. — Сейчас решим. — Рома брыкнулся, с ужасом наблюдая, как этот человек грубыми движениями стаскиваиет с него армейские штаны, второй рукой прижимая за спину, ближе к шее, к скамье. Ноги были расставлены по обе стороны от дощечки, на которой он лежал, прижатый в притык. Немец резко вошёл, заставляя парня закричать, не церемонясь, вдалбливался в течении нескольких минут, выбивая хрипы, заставляя слезы катится из глаз. Больно. Больно до темноты в глазах. Он не осознавал ничего кроме боли. Немец закончил, делая последний толчок, выдавливая особо болезненный крик, кончая. Он вытер пот со лба, бросив дрожащее тело. — Все, шей розовый. — объявил он. — Хорошо. — пожал плечами второй. — Но в следующий раз, разводите грязь не в моем кабинете. — Любовь к мальчикам считается прерогативой высших чинов. — он довольно поглядел на дрожащего Морозова, что до сих пор со стеклянными глазами, лежал не двигаясь. — Тем более, к таким красивым. --- — Боже… — прошептала Алиса, отворачиваясь и прикрывая рот рукой, пытаясь убрать рвотный рефлекс. Рома не отворачивался, смотря ровно на скамью. Тут практически ничего не поменялось, что только больше окунало в воспоминания. — Но ты ведь…как? — В моем случае, тыкнули пальцем в небо и попали ровно туда, куда надо. — пожал он плечами. — Не повезло. — Ты это «не повезло» считаешь?! — вскрикнула она на него, указывая на скамью. Морозов поморщился, почувствовав её недовольство в воздухе. — Да он изнасиловал тебя прямо здесь! Это пиздец, Ром! — Это было не самое худшее, что мне удалось пережить. — прошел он дальше. — Что.? — побледнела девушка, а затем вспомнила про шрамы и слова на теле парня. Точно…это… --- После случившегося он отходил ещё долго. Его одели в тряпичную полосатую рубашку и такие же штаны. На груди, со стороны сердца, ужасно красовался номер заключённого, а под ним нашитый треугольник розового цвета. Волосы сбрили, стандартная профилактика, чтобы в таких условиях, как эти, вши не заводились. Хуже всего как оказалось то, что даже среди такого общего горя, он не прижился ни с той стороны, ни с этой. Немцы издевались над ним, розовый треугольник, это приговор, сам концлагерь по себе — это приговор, но Роман умудрился понравится этим людям в качестве шлюхи, его внешность называли «кукольной», потому что она была необычная и все чему мог бы порадоваться Рома, так это тому, что они не знают характерные черты русских стран, иначе, он бы уже был у Эриха в лапах, а там все было бы намного хуже, он бы подвёл отца и страну. А для братьев по несчастью он был изгоем, конечно, большинство из них было из красной армии, а там к таким как он относились презрительно, да и вообще это нарушением закона считалось. Приходилось много работать и мало есть, опять много работать, а потом…а потом наступала ночь. И Рома бы предпочел лучше ещё отработать тут год, пусть его бы даже не кормили, лишь бы не этот кошмар. Когда это случилось первый раз, он был просто не в себе, не понимая, как вообще такое может происходить. Однако, чем больше раз это случалось, чем более извращенней были способы, чем дальше заходили пытки, тем больше он ломался, забывая и свой характер, и стремления, и вообще что-либо, что принадлежало бы его разуму. Становился послушной собачкой, исполняя все прихоти, чтобы это поскорее закончилось. Он тихо сидел в углу камеры, положив голову на колени, обнимая себя, нашептывая себе, что все это скоро закончится, что всё ещё будет хорошо, уже не понимая, что ему делать. Этому аду нет конца, люди умирают, кричат от боли, плачут, а он уже не обращает на это внимание, потому что привык, потому что такой же. Он когда-то был сильным, когда-то был смелым и упёртым, когда-то улыбался, посмотри на него сейчас отец, он и не узнал бы, что это за мальчик перед ним. Худой, бледный, весь в шрамах, что клейма ставить негде, ах стоп…его уже поставили, в промежности уже все давно кровоточит и опухло, но это никогда никого не останавливало. Осталось только лицо, но его никто не трогал, уж больно оно нравилось нацистам, как они выразились, «хорошенькое», всем до безумия нравилось смотреть в его пустые, стеклянные глаза, находя их необычным. — Вылезай. — грубо вытащили его из укрытия, заставляя что-то болезненно простонать. Может быть даже какую-то мольбу о пощаде, он не помнит. Однако, немца это не остановило, он продолжал вести парня за собой, как будто он дорогу не знает, а ведь Рома её уже выучил, вплоть до того, что знает количество шагов. Босиком, по темному каменному полу, он плелся за ним. Снова. Как по расписанию. — Знаешь, ты наша лучшая игрушка. — улыбнулся ему немец, останавливаясь, заглядывая в пустое лицо, поглаживая по шее, а затем проводя большим пальцем по губам. — Такой красивый. Как же нам с тобой повезло. — Да, сэр. — сухими губами, выдавил из себя звуки Роман. — Славная сука. — посмеялся мужчина в форме. — Ты знаешь что делать, приступай. — открыл он ручку двери. --- — Я не хочу открывать. — внезапно очень тихо сказал Морозов, держась за ту самую ручку, перед дверью, за которой его мучали. Алиса неуверенно обернулась на него. По его глазам поняла, как это тяжело. — И рассказывать…тоже не хочу. — И не надо. — тихо опустила она свою руку на его, убирая от двери и опуская вниз, продолжая держать. — Я и так все понимаю. — Спасибо. — коротко и очень тревожно продолжил он. — Все эти шрамы появились за этой дверью? — спокойно спросила Алиса. — Да. — оборвано ответил он ей, сделав пару шагов назад, оглядывая массивный вход. Она продолжала держать его за руку, поглаживая большим пальцем, успокаивая. — Они выбросили меня, как только я стал не способен ублажать их. Раны были тяжёлыми, поэтому после недолгих раздумий, мне нашли замену, а мое тело бросили в общую кучу, чтобы сжечь и больше никогда не вспоминать. Я не мог ходить, не мог двигаться, есть, спать, я был уже мертвым и доживал свои последние дни в качестве живого существа. — Хоффманн неуверенно посмотрела на него, когда они вышли наружу. — Снег идёт. — посмотрел наверх Роман, она тоже подняла голову. И правда, снег. --- Серый пепел сыпал с неба словно снег, пока он лежал на холодном снегу. Мороз едва ощущался кожей, но пошевелиться он не мог. Тишина, ужасно, в тишине приходит все то, что так давно прятал. Всех бы их перерезать. Всех до единого. Сделать так, чтобы каждый из них почувствовал то, что чувствует он сейчас. И Эриха с его семейкой, разве он заслужил это? Разве он был настолько плохим, что заслужил такое?! Ублюдок. Обещаю, в следующей жизни…в следующей жизни он найдет этого поганого фюрера и будет мучить так долго, что тот забудет все, чтобы стал молить о пощаде. Он бы хотел плакать от отчаяния, но ничего не мог. --- — Я и в правду был готов убить всех немцев на свете, лишь бы только они ответили за то, что со мной произошло. — он вздохнул, смотря в небо. — Я был готов убить всех, лишь бы они знали, как это больно. — Ром… — она неуверенно посмотрела на него. — Тогда почему ты помогаешь мне…? Я же, дочь Эриха, дочь того, кто сделал это с тобой…? — она неуверенно отступила назад, когда парень холодно оглядел её. На секунду, в сердце поселился испуг, а ведь если подумать, вывез непонятно куда, дороги назад она не знает, да и помочь ей навряд ли кто-то сможет, они сейчас одни. Убьет её тут и поминай как звали. — Ром я… — попыталась оправдаться она, стискивая дубы, напряжённо на него смотря. Тот пошарил в кармане, а затем, заставив девушку вздрогнуть, достал сигареты, вытащив один свёрток, поджигая его и начиная курить, затягиваясь. Он выдохнул едкий дым в воздух. — Видишь ли, в чем ирония, — продолжал глядеть он вверх. — спас меня…тоже немец. — Что? — смутилась Алиса. --- Рома очнулся уже днём, наблюдая перед собой яркое голубое небо и верхушки голых деревьев. Он привстал на локтях, оглядываясь. Странно все это, это так выглядит жизнь после смерти? Парень оглядел себя, замечая на теле бинты. Боль до сих пор была, но достаточно терпимая. Где он? Это новый способ развлечений у нацистов? Когда уже все начнется. — Очнулся? — он вздрогнул, испуганно уставившись на голос. Мужчина, немолодых лет, брюнет, говорит по немецки. Морозов его раньше не видел. И точно что-то новое придумали. Парень молчал, не зная, как реагировать. — Как себя чувствуешь? — после какой фразы он прижмёт его и выебет? Рома начал отползать, мотая головой, он умирал, он не хочет снова это чувствовать. Оглядываясь по сторонам, он обнаружил сумку с вещами, что лёжа у него в ногах, а там отчётливо блеснули ножницы. Он стиснул зубы. Лучше сдохнуть, чем это снова. — Не надо. — кажется мужчина понял его намерения, от чего стало страшно. Морозов кинулся к сумке, быстро выхватывая их и пытаясь воткнуть себе в шею, но брюнет прижал его за руки к месту, где он лежал, заставляя вскрикнуть. — Ты что творишь?! — Умереть! — выкрикнул парень. — Я хочу умереть! — мужчина испуганно посмотрел на него, а затем лишь прикрыл глаза. — Прости. — шепнул он, а дальше, Рома помнит лишь темноту. Русский не знает, через сколько он конкретно очнулся, но они уже ехали в машине. — Проснулся наконец. — коротко стрельнул на него взглядом немец. — Совсем уже ополоумел. — Морозов забрыкался, что-то промычав, замечая, что его руки плотно связаны, а сам он пристегнут к креслу ремнем безопасности. — Прости, что так грубо, но мне пришлось это сделать. Я не дам тебе убить себя. — Рома зло на него посмотрел, скаля зубы, но это видимо никакого эффекта не возымело. — Я не враг тебе. Я везу тебя обратно к твоим. Тебя ведь Роман зовут? Роман Морозов? — уточнил он. Блондин удивлённо поглядел на него, странный он какой-то. Постойте, как он его назвал? — Роман… — сухим голосом прошептал русский. — Роман? Это мое имя! Рома! Меня так зовут! — будто вспомнив об этом, заулыбался блондин, пока немец неуверенно оглядывал его. — А вы…кто? — Не могу сказать. — покачал головой мужчина. Морозов внимательно смотрел на него. — Я обработал твои раны, но тебе все равно нужно к врачу. — Почему… — усмехнулся Рома. — почему вы мне помогаете…? Я же… — Не могу сказать. — чуть крепче сжал руль в руках брюнет. — Почему?! — выкрикнул Роман. — Считай, что я друг твоего отца. — шикнул немец. Молчание затянулось. Друг отца? Того самого, что родной ему? Неужели, он был с ним знаком при жизни? — Это тебя устроит? — Л-ладно. — неуверенно опустил голову блондин, не понимая, что происходит. — Как вы…как вам удалось вытащить меня? — Так получилось, что твои глаза мне знакомы. — он пожал плечами. — Чтобы вопросов не возникло, я попросил себе одно тело для опытов. Грубовато, но я выволок тебя в мешке и просто увез. — Вы должно быть крупная шишка, раз вам так просто позволили уехать в неизвестном направлении. — внимательно посмотрел на него Рома. Поняв, что издеваться над ним не будут, по глазам мужчины это видел. Не знает, когда это начало получаться, но со временем проведенным в концлагере он постепенно научился распознавать, что от него хотят нацисты только кинув взгляд. Все люди одинаково злятся, ненавидят, радуются, врут, причины разные, но сопровождается это всегда одними и теми же выражениями лиц, а на своем веку, Морозов повидал их слишком много. — Тело разлагается в течении пары дней, у нацистов есть собственные лаборатории, которыми бы вам предложили воспользоваться. Может и предложили, но вы отказались. Для них это странно, ведь учёные не понапрасну не тратят материал, вас бы в чем-то заподозрили, но раз вы так спокойно уехали, это был приказ, отпустить вас. — брюнет неуверенно взглянул в его глаза, ненадолго застыв. Ледяные, очень серьёзные. — Кто вы и куда меня везёте? — Не к Эриху. — спокойно ответил мужчина. Морозов нахмурился, но понимая, что мужчина не врёт, просто пожал плечами. — Вам следовало бросить меня. — коротко проговорил он. — С чего бы? — вопросительно выгнул бровь немец. — Вы видели, что они со мной сделали, видели, какой цвет мне присвоили и везёте меня обратно в СССР, меня там убьют раньше, чем узнают об ориентации. — усмехнулся он. — Я нарушил уйму законов и я преступник. — Для меня не имеет значения. — серьезно ответил ему мужчина. — Не мог тебя оставить там умирать, когда увидел. — Кем был для вас мой отец? — внимательно обернулся на него Морозов. — Не могу сказать. — покачал головой брюнет. — Он был вам дорог? — не унимался блондин. — Не могу сказать. — продолжал в том же духе немец. — Перестань меня расспрашивать, иначе я тебе рот изолентой заклею. — Рома опустил глаза, голова кружилась. Тело до сих пор немного потряхивало из-за пережитого, а разум не верил, что он и правда жив. Не понимал, почему этот немец ему помогает, его ведь и убить могут за такое, да что там убить, истязать могу. — Доедем до линии фронта и дальше я тебя вести не смогу, пойдешь сам. — Я же помру там. — скептически посмотрел на него Роман. — Другого предложить не могу. — серьезно посмотрел вперёд мужчина. Через пару дней они были на месте. — Не повезло. — шикнул брюнет. — Снег выпал. — Тут всегда так. — пожал плечами Рома. Немец за всю поездку ни разу его не трогал, что было странно, причину хотелось бы знать, но он упорно её скрывал, прикрываясь отцом, которого Рома даже знать не знает. Кто он такой, явно не просто человек, раз знаком с его отцом. Хотя, пока не важно, все о чем он думал это о том, как бы поскорее вернуться домой. — Ну, иди. — кивнул ему немец. — Удачного пути. — Уже…? — неуверенно посмотрел на него Роман. — Уже. — серьезно посмотрел на него брюнет. — Уходи. Морозов ничего не сказал, просто плелся через снег. Не знает, сколько шел, но было холодно и тяжело. Тело болело, голова кружилась, а в глазах темнело. Он глубоко дышал, смотря вниз, на это белое одеяло холодных льдинок. Не выдержал, споткнувшись, повалился вперёд, барахтаясь в снегу. Кое-как перевернулся на спину, прищуривая глаза. Ничего больше не существовало, вот бы они все умерли. Он бы сам их всех прикончил, выколол глаза горячим металлическим прутом, чтобы эти глазные яблоки расплавились и текли по их лицу, пока они кричали. Они бы никого его не увидели. Никто бы больше никогда не увидел его тело. А их тела, он бы калечил так долго, что на них бы не осталось кожи. Никакой. Жалкие, живые куски мяса. Насмехался бы над ними, чтобы…чтобы…почему…? Парень всхлипнул, закрывая глаза. Так больно. Почему именно он? Почему он ничего не сделал? Почему никто не пришел? Блондин устало взглянул в небо, надеясь, что оно даст ему ответы, надеясь, что оно подарит ему свободу. В лесу, небо такое чистое и спокойное. Он внезапно распахнул глаза. — Так вот что такое…свобода? Он усмехнулся сам себе, протягивая руку к небесам. Точно, все было так очевидно с самого начала. В голове пусто, он добрался до самого конца своей ненависти, а что за ней? Что там дальше? А дальше, осознание, что в конце этой ненависти никого кроме тебя и не было. Но что самое главное, в начале этой ненависти, он тоже был один. Это то, к чему он шел. Это то, что он выбрал. Все ответы только что были найдены. Свобода — прерогатива бедных, упавших на самое дно людей. Простых людей, одиноких. Именно здесь, в этой пустоте и одиночестве, ты волен делать все, что захочешь, идти куда захочешь, ведь никто не будет искать, думать о чем захочешь, ведь никто не будет спрашивать. Нет здесь ни обещаний, ни какого-то долга, ни чести и ни любви, ни боли, ни страданий…все кристально чистое и простое, словно голубые небеса над головой. Он рассмеялся, прикрывая глаза рукой. Все к чему он шел — исполнилось. То, что желал — получил. Какая же сволочь судьба, но до боли простая, что смеяться хочется. За собственную глупость всегда приходится платить, как жаль, что он не понял это раньше, и как же хорошо, что осознал это только сейчас. Глупый, глупый но свободный. Именно сейчас, лёжа в этом холодном снегу, он понимал, что ему нужно, а нужно было не так много. Хотелось домой, ещё раз увидеть улыбки своей семьи. Немного позаботится о Савелий, а то он наверное очень грустит, ещё раз поиграть с детьми. Вернуться к Петру, чтобы ещё раз обняться и сказать о том, как же он чертовски рад его видеть. Ещё раз…побыть с самим собой. Это то, что и правда для него важно, а остальное, это просто то, что помогло ему осознать правду. — Домой… — прошептал он, чувствуя как мышцы слабеют, но улыбаясь, слыша из далека голоса, что кричали на русском.