Разбитые

— Что для вас семья? — Семья? — неуверенно переспросил мужчина. — Да, какое определение бы вы дали слову семья? — повторила женщина в строгом костюме. Семья? Савелий задумался, опуская голову. На ум совсем ничего не приходило. Он уже давно посещает терапию у психолога, поэтому такие сеансы для него не становятся чем-то неожиданным, но иногда ответить на задаваемые вопросы бывает очень сложно. Они уже обсудили множество тем и множество его травм, о которых он очень долго молчал, но пока, правду он так и не рассказал. Семья значит? Стоит ли вспомнить о своей полной семье? — Мне нужно говорить про родителей или…? — неуверенно улыбнулся Морозов. — Вы можете сказать о том, о чем первым подумали. — О моем отце. — тихо произнес Савелий. — Какой он был? — Он был очень высокий, — пытаясь вспомнить его черты лица, проговорил Морозов. — очень высокий, у него были белые, уложенные назад волосы и серые глаза с белым зрачком. Сколько бы раз я не поднимал на него голову, я…всегда видел эти холодные глаза. — Что вы чувствовали, когда смотрели на него? — Не знаю. — покачал головой Морозов. — Я…не знаю. Я его ненавидел, думал, что ненавижу. Как и братьев. — Сколько их было? — она продолжала его внимательно спрашивать, все глубже погружая в воспоминания о детстве. — Трое родных. — он прищурился. — Владимир, Владислав и Вячеслав. — Вы помните их? — Да. — выдавил он из себя. — Можете рассказать самое яркое воспоминание, связанное с братьями? — Хорошее? — неуверенно спросил мужчина. — То, что вы лучше всего запомнили. — Я… — он опустил голову.

30 Декабрь 19?

— Вы правда приготовили мне подарок? — обрадовано проговорил он, смотря на коробку в руках старшего брата. — Конечно. — довольно проговорил Влад. — Можешь её открыть. — Конечно! — он был так рад, они ещё никогда раньше не дарили ему подарки на праздники, поэтому, в свой день рождения получить подарок для него было чем-то необычайно радостным. Мальчик сверкающими золотыми глазами оглядел брата и принялся распаковывать коробку. — Но тут…ничего нет? — неловко улыбнулся он. — А знаешь почему? — лукаво улыбнулся брат. — Потому что омегам не дарят подарки, не заслужили. — Что.? — мальчик быстро расстроился. — Почему? Я вел себя плохо? — Да. — усмехнулся старший. — Поэтому тебя никто и не любит. — Папа меня любит! — на глазах его проступили слезы. — Нет, не любит. — пожал плечами Влад. — Он хочет от тебя избавиться побыстрее, вон, даже волосы тебе сричь запрещает. — Нет! Ему просто нравятся мои волосы! — захныкал мальчик. — Нет, знаешь зачем он это делает? Альфам нравятся женственные омеги, он хочет сделать из тебя девочку, хрупкую такую. — продолжал смеяться брат. — Нет! Я не похож на девочку! — из глаз покатились слезы, которые он так старательно пытался стереть. — Ой, посмотрите, какая-то девчонка плачет. — язвительно проговорил старший. — Я не плачу! — но хныкать он продолжал. — Плохой омега. — покачал головой Влад. — Плохих омег отдают альфам. А ты знаешь, что альфы делают с омегами? — Н-нет… — неуверенно прошептал Савелий. — Они их трогают, сейчас покажу как. — он дёрнул мальчишку на себя, усадив на пол и проводя рукой по бедру, задирая ночную сорочку, похожую на платьице. Младший застыл от ужаса и непонимания. — Вот так вот. — он раздвинул ножки, легко проводя по внутренней стороне бедра. — А потом делают очень-очень больно. — Савелий попытался свести колени вместе, но ему не дали. — А если омега сопротивляется, то становится ещё больнее, вот так, Савелий. — мальчик пискнул, когда его кожу сжали до синяков. — Отпустите… — в ужасе проговорил младший, всё ещё ощущая поглаживания у основания бедра с внутренней стороны. Становилось страшно. — А знаешь, что альфы делают, когда омега совсем не слушается? — лукаво спросил брат, смотря в затравленное лицо Савелия. — Они их запирают в темных комнатах и не дают есть, а чтобы омега совсем не подохла, знаешь, чем их кормят? — он достал небольшую коробочку из кармана и открыл её. Внутри сидела лягушка. — Нет, братик… — слезы покатились с новой силой. — Ты плохой омега, это твой ужин сегодня. — посмеялся он и затолкал лягушку младшему в рот, закрывая его рукой. Савелий ненадолго застыл, а затем с ужасом осознал, что она шевелится у него во рту. Он пытался кричать, но получались только хрипы и некое мычание. Противно, до безумия противно и страшно. Вся слизь оставалась на языке, а животное пыталось прыгать и скреблось своими лапками, заставляя Савелия дрожать. — Ну не хочешь, как хочешь. — пожал плечами Влад. — Оставайся голодным. — он отпустил его. Младший тут же выплюнул лягушонка, кашляя и пытаясь отдышаться, тошнота подступила к горлу, из-за чего блондин выплюнул содержимое желудка, начиная снова плакать. Он с ужасом отполз от пресноводного, едва срываясь в истерике. — Будь послушным омегой, Савелий. — посмеялся брат, смотря на испуганного мальчишку. — И приберись тут, иначе папа точно отдаст тебя альфе. — Я не плакал, но и уснуть тоже не мог, просто…я не знаю, как это описать. — он опустил голову. — Внутри меня что-то сломалось тогда. На утро, я уже улыбался, став самой послушной омегой, но тот страх…простите, я… — глаза становились мокрыми, а руки дрожали, из-за чего он инстинктивно пытался себя обнять в жесте защиты. — Все нормально, вам не за что извиняться. — успокаивающе кивнула врач. — Вы должны понимать что то, что с вами произошло не ваша вина, а тех людей, что сделали с вами это. Вы молодец, вы очень хорошо держитесь. — Спасибо. — прошептал мужчина, подавляя внутри чувство тошноты. — Простите, я не могу сейчас дать определение слову семья, можно…можно я немного подумаю и отвечу? — Думайте столько, сколько вам нужно. — кивнула женщина. --- — Германн! — немец услышал знакомый голос, от чего зло рыкнул, узнав его владельца. — Я прилетел первым рейсом, как только узнал, что… — Зачем? — шикнул младший. — Германн. — тихо проговорил отец. — Что, Германн?! — зло и одновременно устало развел он руками. — Отчитывать меня приехал? Да ты… — Нет. — покачал головой Эрих. — Я не буду тебя отчитывать. — младший замолчал. — Ни мне, с моими отношениями в семье тебя отчитывать. — Тогда зачем? — неуверенно посмотрел на него Германн. Странно было слышать такое от отца, обычно он постоянно ворчит и говорит о том, что сын поступает не правильно, сотрудничая с этим США, а здесь, не ругает… — Тебе нужна поддержка, я подумал, поэтому и приехал… — неуверенно начал старший. — Вспомнил. — закатил глаза сын. — Не нужна мне твоя поддержка. — Я не буду ничего говорить, просто побуду рядом. — на отрез отказался уходить Эрих. — Ты пьешь, выпью с тобой, плачешь, поплачу вместе с тобой, что угодно, потому что, сейчас, я прекрасно понимаю тебя, ведь знаю какого это, когда собственный сын тебя ненавидит. — Германн раздражённо дернул губой, но делать ничего не стал, лишь отвернулся, позволяя отцу присесть рядом. В кабинете Рейхстага было тихо. Республика и правда пил, отец пил вместе с ним, так и сидели. — Ну и какого это? — внезапно спросил Германн, рассматривая донышко стакана через бурую жидкость. — Чувствовать, что тебя ненавидит собственный сын? — спокойно перевел на него глаза Эрих. — Да. — Паршиво. — коротко проговорил старший. — Ты думал, что поступаешь правильно, потому что взрослый, потому что знаешь лучше, а затем, понимаешь, что правильно, это не когда сын плачет перед тобой из-за твоих попыток защитить его, а когда он тебе улыбается, когда он доверяет тебе. Осознать ошибки очень сложно, а когда осознаешь их, уже поздно. — он усмехнулся. — Дети растут так быстро, но даже несмотря на это, мы умудряемся так много ошибаться за их короткое детство. — он печально посмотрел в деревянную поверхность столешницы. — Я так старался защитить вас, что совсем забыл, вам нужна была не моя защита, вам нужен был я. Нужен был отец. Но когда я это осознал, вы были уже взрослыми. Винить собственных детей у меня не получается, поэтому, я просто живу с этим, остаётся только, и правда жить дальше и надеяться, что когда-нибудь, твой сын признает в тебе родителя, даже после того, что ты сделал. — Я никогда не ненавидел тебя. — коротко произнес Германн после долгого молчания. — Хотел, но не смог. — Эрих неуверенно обернулся. — Я боюсь, что он больше никогда не захочет со мной говорить. — опустил он голову, едва вымолвил это. — Что он и правда возненавидит меня. — Все будет хорошо. — притянул его к себе Эрих, поглаживая по волосам, чувствуя, как сын дрожит, спрятав голову в руках. Он поцеловал его в макушку, сильно зажмуривая глаза. Наверное, это нужно было им обоим. Отец больше ничего не говорил, только успокаивающе гладил его по спине и был рядом. Для Германна семья всегда была расстоянием. Сначала папа ушел, бросив их. Ушел далеко, затем исчез отец, которого он так любил, снова бросил, потом ушла сестра, перейдя на вражескую сторону, и теперь уходит сын, потому что сам немец ему соврал. Все уходят далеко, поэтому его семья — это расстояние, с которым иногда совсем не можешь справиться. Но сейчас, в объятиях отца, он думал о том, что даже если они далеко, они все равно остаются семьёй. --- — Хэй, хэй… — Ярослав аккуратно подошёл к мужчине, обеспокоенно его оглядывая, взяв заплаканное лицо в руки. — тшш, Роберт, все хорошо. — Хорошо?! — воскликнул он, цепляясь за его руки. — Это ты называешь хорошо?! Германн, мой отец, а Оливия, моя мать! Что тут хорошего! — он всхлипнул, наклоняясь головой на стену, зажмуривая глаза. — Они мне врали…понимаешь… — Да, — закивал союз. — но Германн всегда тебя поддерживал, разве он такой плохой? — Нет… — прошептал Роберт, теперь уже видимо Хоффманн. — Нет, он… — Тебе нужно с ними поговорить. — вкрадчиво произнес Ярослав. — Хорошо? Так что давай успокоимся, поедем домой и побудем вместе. — Но наша работа… — тихо прошептал он. — Пока я не уехал в штаб, — улыбнулся миротворец. — у нас есть время побыть вместе. — он всеми силами старался успокоить европейца, что всё ещё немного срывался на истерику. — Хорошо. — прошептал Роберт, сдаваясь в плен объятий парня. — Хорошо. Для Роберта семьёй всегда был дедушка. Он был добр, любил с ним играть, читал книги, рассказывал очень много интересного. Дедушка был для него самым родным человеком, однако, Германн тоже был не последним. Роберт скорее, считал его старшим братом, потому что дедушка приглядывал и за ним. Он любил его, как свою семью. Но сейчас семья превратилась в один большой сгусток лжи. Он не знал, что делать, не знал, куда ему нужно бежать и с кем нужно говорить. Все эти люди, что были семьёй, врали ему и от этого было больно. Невозможно одновременно и любить, и ненавидеть, но Роберт может, сейчас он именно это и чувствует. Он любит этих людей, но ненавидит. Поэтому семья — это ложь, которую ты соврал сам себе. ---

202?

Богдан тихо скатился по стенке, уже сам не понимая, чего хочет. В кабинете было бесшумно, что только давило на голову. Как он, дошел до этого? Что сейчас происходит с его страной? Все что-то говорят, говорят, а он не понимает. Он уже давно не в Украине, он сейчас в Польше, вместе с НАТО, что всё ещё продолжает что-то говорить. Ненависть безумно ослепительное чувство, особенно ненависть к семье, из-за обиды. А на что…был обижен Богдан? Он вспоминает лицо брата, когда думает об этом. Холодное, безжалостное, а ведь он предупреждал его, но сейчас уже слишком поздно думать об этом, ненависть затмевает глаза, все, что он помнит о брате, это ненависть к нему, но почему сейчас так больно от этого к груди. Нет, ему всю жизнь было больно. Они все делали ему больно. Он всегда хотел быть таким же сильным, как Роман, чтобы отец любил его так же сильно, но всегда приходилось оставаться лишь в тени брата, это злило. Он хотел, чтобы его любили так же, как Тэян любит Нояна, они и правда были счастливы, а его отношения… Оливер ведь любит его, да? Он не знает, и от этого сердце заполняется завистью. Он всегда хотел семью, как в сказках или фильмах, но его семья… Что такое семья? Семья — это несправедливость. Почему они имеют все это, а он нет? Почему им достаётся все, а ему нет?! Неужели, он всегда будет хуже, чем они?! Все, что он планировал провалилось, весь этот спектакль, все эти жертвы, все было ради того, чтобы его признали лучшим! Он утопал во внимании, когда весь мир говорил о нем, он смеялся над Ромой, когда все страны ненавидели его. Он ведь агрессор! Он чудовище! Он ни на что не способен и ничего не достоин! Он…он! Он просто испортил ему жизнь… из-за него, Богдана теперь все ненавидят. Это из-за него он совершил столько ошибок. Из-за него все это… — Чего же ты тут сидишь? — Оливер? Интересно, когда он лично прибыл в Польшу. — Пожалуйста, Оливер… — всхлипнул украинец. — защити меня от них! — это его шанс, его последний шанс. Его население за чертой бедности, инфляция давно уже превышает все допустимые грани, экономика мертва, ненависть среди людей распространяется словно вирус, земли омыты кровью, долгов столько, что и за век не расплатиться, но если, если хоть кто-нибудь поможет, может быть.? — Не могу. — коротко проговорил Петти-Браун. — Что? — испуганно взглянул на него шатен. — Ты так и не понял? — его голос был абсолютно спокойным, словно ничего и не произошло, но украинец правда не понимал. — Послушай, мне жаль, что так получилось, — он спокойно вытер слезинки на его лице, это был жест заботы или? По голосу и не скажешь. — но я использовал тебя. Я никогда тебя не любил, а отношения с тобой нужны были, чтобы разыграть этот конфликт. — так просто. — Разыграть…? — едва выдохнул Богдан. — Нет, это не правда! — В это сложно поверить, но это так. Я уже получил то, что мне было нужно. — пожал плечами Оливер. В его голосе звучала скука и банальное безразличие, что только больше убивало украинца. — Мирный договор с Романом уже назначены датой, тебе нужно просто подписать документы. — А как же…моя страна? — обречённо опустил он голову. — То, что вы с ней сделали… — Мы? — переспросил американец. — Мы, ничего. Тебе всего лишь нужно было выполнить Минские соглашения и ничего бы не произошло, сейчас бы и земли были твоими, и кризиса бы не было. — Но ты сказал… — из глаз покатились слезы. — Я помню. — его глаз не было видно, но наверняка они ничего не выражали. — Но Богдан, это было твое решение. Богдан опустил голову. Вот как, во всем виноват только он, ну конечно. Нужно было сразу об этом подумать. Оливеру всегда было плевать на него, все, что он хотел, это добраться до Ромы, поэтому использовал украинца. С самого начала все было спланировано. С самого начала у него не было шанса, его доверие Европе, его отношения с Оливером, все это было просто театром, он осекся. Рома знал? Он всегда так грубо относился к западу. Он знал? Усмехнулся. Рома все знал. Он предупреждал его. Он пытался держать относительный мир, но Богдан не послушал, подумал, что лучше, подумал, что умнее. Как теперь, ему в глаза смотреть? Как теперь вообще хоть кому-то в глаза смотреть…? Стал разменной монетой, которую просто выбросили, оставив ни с чем. Что ему...теперь делать?