Разбитые

— Зачем мы здесь? — шепнул парню Оливер. Воскресенье. Люди привыкли, что это обычный нерабочий день, однако американец знал истинное происхождение этого дня. Все истоки информации берут начало с какого-то физического или психологического процесса, что когда-то происходил и за которым наблюдали, но в меру своей развитости, человечество не смогло описать его более точно и более правдоподобно. Религия — одна из самых странных и не логичных документаций проведённого опыта, который, к слову, до сих пор работает. — А ты Иисусу Христу молишься? — неуверенно спросил Оливер, смотря на спокойного русского, что, прикрыв глаза, стоял молча. — Да, — коротко шепнул Рома, стараясь не отвлекаться. — Я конечно люблю тебя, дорогой, но Церковь — это самая кровавая корпорация в мире, — коротко заявил американец. — И самая бездоказательная. — Пришельцев тоже никто не видел, но ты в них веришь, — шикнул Морозов. — Я и в бога верю, именно поэтому знаю, что она бездоказательная, — кивнул Петти-Браун. — Их доказательства меня не впечатлили. Любил же Оливер поболтать. Рома никогда его не затыкал и всегда старался слушать, поэтому даже сейчас, устало выдыхая, приготовился слушать научную лекцию на тему религиозных устоев. — Мы начали с дней недели, — прошептал русский. — Ах, точно, — улыбнулся Оливер. — Ты знаешь, почему мы служим именно по воскресеньям? Ещё говорят, «воскресная служба». — Потому что в этот день воскрес Иисус, от этого и название — воскресенье, — кивнул Рома. — Да, но это не всегда было так, — улыбнулся американец. — Если выбирать между создателем и воскресшим, я выбираю создателя, — Морозов приоткрыл холодные глаза, в ожидании уставившись на него. — Когда бог создавал землю, он создал её за 6 дней, а седьмым сделал выходной. В славянских языках неделю называли седьмицей, а само слово неделя означало буквально «не делать», поэтому, тот выходной, что создал бог, назывался «неделя», — он улыбнулся, а затем нахмурился. — Вот умудрился Иисус воскреснуть в единственный выходной, будто нарочно, — Рома чуть дрогнул в улыбке, умиляясь свой ходячей энциклопедии. Знать всё про всех — тяжкий труд, а быть ещё и милым — уж точно непосильный. — Молодые люди, — они оба удивлённо подняли головы на служительницу. — Это вам не базар, здесь люди молятся. — Мы уже уходим, — виновато кивнул Морозов, вставая с места, потащив за собой недовольного парня. — Кстати, базарным днём считалась пятница, если мы в церковь в пятницу придём, нам разрешат поговорить о боге? — неуверенно задумался Оливер, а затем удивлённо обернулся на Рому, услышав тихий смех. — Что? — Просто, я иногда задумываюсь, с какой скоростью у тебя вопросы в голове возникают, — довольно посмотрел на него Рома. — Я могу посчитать, — задумчиво кивнул ему американец. — Примерно, — прищурился он. — 1000 км/ч. — С чего ты решил? — вопросительно посмотрел на него Морозов. — Взял за основу количество мыслей, что способен обработать мой мозг и разделил на время бодрствования, — задумался американец. — Я думаю, со скоростью 1000 км/ч. — Поражает, — посмеялся Рома. — Ты не расстроен, что нас выгнали из церкви? — неуверенно спросил Оливер. — Нет, — кивнул головой русский. — Я сказал богу всё, что хотел. — Я не понимаю, как ты предполагаешь, что твой бог тебя слышит? — с интересом посмотрел на него американец. — Их как минимум много, в разных религиях и народах. Это, кстати, доказывает, что богов придумали именно люди. — Возможно он один, но именуют его по-разному, — недовольно посмотрел на него Рома. — Тогда почему учения тоже разные: одним он даёт одно, другим — другое, — прищурился Петти-Браун. — Он что, тянул жребий, когда учил людей? — Может люди поняли его неправильно — пожал плечами русский. — Не знаю. Для меня вполне достаточно того, что он меня слышит. Я не самый праведный, но мне спокойнее от того, что он наблюдает за моей жизнью. — Немного жутко, — поёжился Оливер. — Но, раз уж люди умеют путаться, я тоже могу придумать религию и сказать, что узрел бога в этой религии. — Представляю, — посмеялся Морозов. — И на кого же ты будешь молится? На парочку лишних часов в сутках, чтобы поработать? Или на сон, чтобы наконец-то поспать нормально? — Очень смешно, — закатил глаза американец, но тут же смягчился, когда Рома взял его за руку, тепло улыбаясь. Идея его не покинула. Кому бы он молился, будь у него своя религия? Что является самым важным в религии? Вера. Вера является тем связующим между главным светилом и его последователями. В рамках процесса передачи от веры до светила и обратно существует множество понятий, которые можно вложить в эту самую веру, и для каждого из этих понятий найдётся свой любитель. Для того, чтобы состоялась передача информации по средствам веры, достаточно двух человек, в целом, в религии и одного всегда хватает, но верующие предпочитают думать, что двух. Оливер возьмёт полтора — так надёжнее. Он, его вера и изображения того, во что он будет верить. Вполне хватит. Через несколько дней Морозов уехал, а Оливер уже полностью начал подготовку к созданию собственной религии, и к следующему приезду возлюбленного, она была полностью готова. И в следующий раз, когда Рома приехал, он… — Оливер, что это такое? — коротко спросил Морозов, внимательно разглядывая стену. — Моя религия, — гордо проговорил Оливер, любуясь проделанной работой, а именно, иконами, что выставил у себя в углу на кухне. Конечно, пришлось немного нарушить правила о нецепляемости взгляда, зато как хорошо выглядело. — Это я понял, — шикнул Рома. — Один вопрос, почему на иконах я изображён? — Это моя религия, и я решил, что буду молиться на тебя, — кивнул американец. — Оливер, — он зло посмотрел на парня. — Убирай это сейчас же. — Почему? — удивился шатен. — Потому что это оскорбляет мою веру, — холодно взглянул на него Морозов, заставляя смутиться. — Ты тоже мою веру сейчас оскорбляешь, — спокойно ответил Оливер. У него была интересная особенность: во время ссор, Рома никогда не видел, как он злится. — Твоя вера не имеет никакой основы и поддержки, — отрезал русский. — Я её основа и поддержка, — гордо выдал Петти-Браун. — Оливер, — строго проговорил Рома. — В чём причина? — спокойно посмотрел на него американец. Опять, Рома не видел в его глазах злости, только непонимание. — Просто убери, — отвернулся Морозов. — Почему? — Потому что я не святой! И тишина. Русский просто сжал кулаки, опуская голову. — Меня нельзя помещать на иконы — я не святой, — твёрдо заявил он. — Никто из нас не святой, — покачал головой Оливер. — Но не думаю, что твой бог тебя не любит настолько, что запретит мне пару раз нарисовать тебя на выдуманных светилах, — он взглянул на Морозова надеясь, что ситуация может разрешиться, но тот лишь опустил голову. — Хей, — обеспокоенно произнёс Петти-Браун, внимательно рассматривая парня. — Мы можем поговорить об этом? — Рома холодно на него взглянул. — И я уберу иконы, — кивнул Оливер, указывая себе за спину. — Ладно, — буркнул русский. Разговор было решено отложить на вечер. Оливер сдвинул часы в расписании, ради того, чтобы поговорить с возлюбленным, однако, даже сидя за работой до разговора, всё равно продолжал думать о том, что скажет ему Рома. Немного странно. Что значит не святой? Относительно какой религии Оливер вообще должен определять святость Романа? Или там какая-то шкала есть? Вопросы не покидали его голову, от чего сосредоточиться на бумагах практически не получалось. Через какое-то время бессмысленных попыток, он всё же направился к парню, тот как раз сейчас готовил на кухне. — По расписанию, ещё не время ужина, и тем более, разговора, — внимательно посмотрел на него Рома, встречая в дверях. — Не могу сосредоточиться на работе, — серьёзно проговорил он. Морозов увидел в его глазах твёрдость и, одновременно с ней, долю аккуратности, с которой он к нему относился, вернее, даже какую-то трепетность. — Я волнуюсь за тебя. — Садись, — устало выдохнул русский, присаживаясь за стол. Говорить несильно хотелось, но он почему-то был уверен: Оливер не будет злиться, нет, возможно разочаруется, но не разозлится. Американец присел напротив, внимательно смотря в почти серые глаза с ожиданием. — Святые — это те, кто чтят бога и исповедуют его религию, кто прислушивается к его словам. Честные и добрые люди, правильные и праведные, — он покачал головой. — Я не такой, Оливер, я…лжец и преступник. — Ну, может быть, врёшь ты частенько, — пожал плечами Оливер, обозначая, что ему это не так уж и важно. — Но преступник? Не думаю, что ты совершил что-то настолько тяжкое, чтобы тебя после смерти не возвысили в святые. — Ты когда-нибудь убивал человека? — серьезно посмотрел на него Рома. — Собственными руками. Видел, как из его тела уходит жизнь? Чувствовал кровь на руках? Они оба замолчали. — Чувствовал…вину? — Да, — серьезно произнес Петти-Браун. — Лишь…единожды. — Единожды? — прошептал Роман, тот кивнул, от чего русский отвел глаза в сторону. Даже один раз осознав такое, назад уже не повернёшь. Лицо будет стоять перед глазами, спрашивать, почему так случилось? А ты будешь оправдываться перед ним, раз за разом находя новую причину, чтобы сказать себе о том, что кровь на твоих руках — просто краска, а оружие в руках — всего лишь игрушка. Это всегда так быстро происходит. Секунда, две: место человека заполняет пустота. Момент, и всё. Смерть ходит по пятам за каждым, стоит за углом дома, когда вы выходите на улицу, стережёт ваш сон, пока вы лежите в кровати, сидит с вами за столом на ужине, завтраке, обеде — везде. Никто не знает, что для вас может оказаться смертью, но когда она появится перед вами — в лице друга, брата, незнакомца, самого себя — вы сразу признаете её. Только вы, и больше никто этого не увидит. Смерть ходит по пятам за Ромой с самого рождения. Он живёт, дышит, работает, понимая, что в любой момент дуло, что направленно ему в лоб — выстрелит. — Я, обманом сбежал из дома и оказался на войне, не сразу, — он покачал головой. — Сначала, я был в ловушке в Ленинграде, — тихо проговорил он. Оливер неуверенно посмотрел на него: вот оно значит как — теперь понятно, почему он всегда требует от него экономить на еде и ресурсах для жизни: думает, что этого может не хватить, или…жаль. — Здесь я, наверное, впервые столкнулся со смертью. Она была медленной и тёмной, сухой и холодной, словно лёд. Убийства крыс, голубей, котов…собак. Я позволил себе это, я хотел жить, но люди... — он усмехнулся. Оливер и так все понимал. — Я хотел, смотрел на них и думал, что если убью лишь одного, то ничего не случится, мы всё равно все подохнем, так пусть лучше он, чем я. Сначала, а затем лишь думал о том, сколько мяса я смогу выручить из такого убийства, расписывал на килограммы и представлял, как буду это хранить, — он замолчал. Смерть очень тихая, поэтому, свою собственную, люди никогда не замечают, но если приглядеться, то можно увидеть чужую. Смерть очень медленная, она будто дама в шляпке: ждёт подходящего момента, чтобы элегантно цокнуть каблучками по полу и улыбнуться в лицо своей жертве. Люди видят её каждый день, просто не обращают внимания или не придают значение, но она есть и она всегда рядом. — Тогда я не смог, но после того, как выбрался из кольца, ушёл на фронт, — он покачал головой. — Я не знал, что такое убить по-настоящему. Я считал, что поступаю правильно, ведь если стреляешь в немца на своей территории, то ты прав, однако, прав ли ты, выстрелив в друга…предавшего тебя? — он замолчал. — Я впервые заметил кровь, которая оставалась после моего выстрела. Она была красная, жутко красная, и, как зеркало, отражала моё лицо. И это было лицо смерти, — он холодно взглянул на затаившего дыхание американца. — Я не святой, Оливер, я опорочен гневом, уныньем, гордыней, чревоугодием, завистью; я грешник, чьи руки давно уже полны крови. Я ничего уже не исправлю. — Но ты помогаешь людям, отцу, семье, — серьёзно проговорил Оливер. Ожидал чего-то подобного, однако, не думал, что это будет настолько врезающимся в сознание. — Разве это… — Хах, — усмехнулся Рома. — Я помогаю им потому, что я хочу этого. Я хочу помогать людям, это моя прихоть. Но я знаю, что никто из них не стоит этой помощи, — Морозов покачал головой. — Я тот ещё эгоист, Оливер, — он с вызовом посмотрел на парня, ожидая порицания или отвращения в его глазах, но увидел лишь спокойствие и уверенность. Шатен взял ладошки русского в свои руки и нежно поцеловал, прикрывая глаза. Рома замер, неуверенно на него смотря. — И ты больше ничего не скажешь? — неуверенно посмотрел он на Петти-Брауна. Тот покачал головой, улыбнувшись. — Я люблю тебя, — тепло произнес он. — Спасибо, что рассказал мне. Это наверняка тяжело, держать что-то подобное постоянно в себе, я рад, что ты мне доверяешь, — его глаза потеплели и Рома думал, что готов был утонуть в них. — Я знаю, прошлое уже не вернуть и никак не оправдать, но…если тебе легче переживать это с помощью бога, я буду ходить с тобой в церковь хоть каждый день, — он пожал плечами. — И…ты сделал очень много, не нужно помнить только плохое, ты достоин и ласковых слов, и тепла, и любви, и тем более восхищения. Я бы сказал и нимба, но так уж и быть, не буду, — Рома улыбнулся. Спокойно. С ним было спокойно. Он мягко держал его за руки, продолжая говорить те вещи, которые казалось бы, он давно хотел услышать. Он построил вокруг себя идеальный холодный образ, что внушал окружающим опасение, но Оливер явно ничего не опасался, даже такой жуткой правды. Казалось, что здесь, с Оливером, можно было забыть о смерти, перестать бегать от неё и просто наслаждаться…жизнью, такой, о которой он много раз думал, смотря в голубое небо. — Оставь одну, но только у себя, — засмущавшись, высказал Морозов. — Хорошо, дорогой, — посмеялся Оливер.