Разбитые

— Это все документы, что он имеет в своём распоряжении и что смог тебе предоставить, — коротко произнёс украинец, передавая брюнету пару папок. Тот вопросительно на него обернулся. — Почему он через тебя передаёт? — неуверенно спросил он. — Сказал, что у него слишком много работы, чтобы лично приехать в Европу, — пожал плечами Богдан. — В свете последних событий, его можно понять. — Ладно, — он пролистал документы. Совсем старые, уложены листочками, на них было много записей. Видимо, русский не стал церемониться и просто выдал всё, что смог. Германн его не винил: всё же ГДР ему не сестра и вообще по сути никто, он не обязан так яро искать правду о ней. — Спасибо и на этом. — Тебе нужна с этим помощь? — вопросительно посмотрел на него Морозов. — Всё же, с семьёй иногда бывает трудно. Я тому пример. — Знал бы я что с ней, было бы легче, — устало выдохнул Хоффманн. — Вот Рома знал, что со всеми вами делать. — Не знаю, было ли ему от этого легче, — неуверенно покачал головой Богдан. — А было ли ему тяжело, — пораскинув мозгами Германн, и заметив, как украинец усмехнулся, тоже улыбнулся. — Нет, ну сам посуди, он всегда такой спокойный, никогда не видел, чтобы он о чём-то вообще переживал, — выдохнул. — Мне бы его стрессоустойчивость. И его уверенность в себе: как вспомню, что он в одиночку против нас всех вышел на своём первом совещании ООН — мне жутко становится. — Он раньше был совсем другим, — покачал головой Богдан. — Знаешь, ещё до войны, когда Савелий только нас усыновил, он проводил с нами почти всё время. Готовил, убирался, гулял с нами, учил и со всем справлялся. Но улыбался он точно чаще. — Ты скучаешь по нему? — неуверенно спросил Германн. — Да, — кивнул Богдан. — Наверное, мне нельзя о таком говорить, — покачал он головой. — Я мечтал его убить: убить так, чтобы ему было очень больно, поэтому не имею сейчас права просить его о чём-то. — Он же твой брат, — неуверенно начал Хоффманн. — Это делает всё ещё хуже, — выдохнул он. — Ладно, давай не будем о Роме. Алиса? — Мы так давно не общались, что она немного кажется мне чужой, — неловко посмотрел на документы Германн. — Мы на самом деле всегда были разными. Более того, — он стыдливо посмотрел на украинца, — мы были просто ужасными эгоистами. Отец воспитывал нас в огромной любви, что воспитала в нас чувство, будто бы мы лучше всех и что все остальные просто ничтожества, — он пожал плечами. — Я жалею, что не понял этого раньше. И интересно, она это поняла? Какой она выросла? — Когда я её встречал, редко достаточно, лишь на каких-то очень важных и общих собраниях, и то, отец на них не присутствовал, она была очень энергичной и постоянно о чём-то болтала со всеми. Даже с Ромой, хотя тот вообще редко о чём-то говорил, — он задумался. — Кстати, он частенько подвозил её до дома. И один раз они вдвоём приезжали к нам в гости, когда Ноян…ушёл. — Хм, тогда может он лучше её знает? — задумался Германн. — Ладно, сначала изучу все документы, а затем приеду к нему с визитом. — Звучит как угроза, — усмехнулся Богдан. — Что? — удивлённо уставился на него Германн. — Нет-нет, не буду я ему угрожать — я же не самоубийца какой-то. --- — Не сходится, — серьёзно проговорил немец. Те данные, что предоставил ему Рома, были верными, но они не сходились. Видимо, русский не стал разбираться в том, что отправляет ему. Эти ошибки наталкивали на определённые мысли: как бы Германн ни пытался, не получалось свести всё это к смерти, о которой здесь написано. Если бы врачи не отключили её от приборов, у неё были шансы выжить. Если бы в СССР о ней должным образом позаботились, она сейчас была бы жива, и эти бумаги тому доказательства. Или же…в СССР пытались о ней позаботиться, но кто-то помешал. Если это так, то у него будут серьёзные вопросы к Роману. Хоффманн выдохнул, понимая, что не сможет просто так заявиться в Россию и что-то предъявлять русскому — тот его мягко скажем, пошлёт куда подальше, но что-то сделать должен был. Выхватив свой телефон и набрав уже знакомый номер, он нетерпеливо оглядывался, ожидая ответа. — Привет, Богдан, — серьёзно проговорил он, от чего услышал недолгое молчание в трубке. Видимо, он очень удивил страну по ту сторону. — Привет, — собравшись с духом, проговорил украинец. — Как мне попасть в Россию так, чтобы Рома не узнал? — тут же спросил немец. — Нет, — коротко ответили ему. — Даже не пытайся. — Нет, это нет таких способов или…? — попытал удачу ещё раз Германн. — Нет — значит нет, — коротко ответил Морозов. — Что ты вообще такое задумал? — Я думал, что в смерти Алисы что-то нечисто, — покачал он головой. — Так значит…соболезную, — по голосу парня и правда можно было понять, что он сочувствует. — А, да, — немец тускло улыбнулся, — Рома с самого начала сказал, что я не могу рассчитывать на чудо, но сейчас не об этом. — Тебе лучше сказать ему об этом прямо, — серьёзно проговорил Богдан. — Нет, он точно меня там задушит, — парировал Хоффманн. — Германн, — брюнет неуверенно посмотрел в сторону, вслушиваясь в голос украинца, — был бы он настолько страшным, меня бы уже давно не существовало. Скажи прямо — не повторяй моих ошибок. — Ладно, — буркнул немец. С Богданом они сдружились на почве общего врага в лице Оливера, а затем эта "дружба из ненависти" переросла в обычную дружбу, поэтому они так свободно говорили по телефону и проводили время вместе, иногда слушая гадкие сплетни о том, что таким, как они, только вместе и быть. Было обидно, но они старались не обращать на это внимания. --- — Рад, что ты получил то, что хотел, — сухо проговорил Оливер, смотря на блондина. Нет, не через очки. Он до сих пор снимал их, когда они оставались наедине, надеясь увидеть на этот жест хоть какую-то реакцию от Ромы, но его холодное лицо всегда говорило об обратном. — Да, этого вполне достаточно, — кивнул Морозов. — Позволь узнать, что такого ты сказал моему отцу, что он согласился? — Разве он тебе не рассказал? — Петти-Браун задумчиво на него покосился. До этого момента, он подумывал, что подробности этого исследования нужны Савелию для того, чтобы поменять пол, но эта процедура и так сейчас доступна, хоть и не в России; но к примеру, старший Морозов имеет тёплые связи с Финляндией, которые может использовать для исполнения этого желания; но навряд ли Финн на такое пойдёт — он хоть и состоит в НАТО, но к брату теперь относится со всей заботой, поэтому сообщит Роме, а через Рому уж точно ничего не получится. Но если цель документов не смена пола? Оливер пролистал их, прежде чем отдать, и не нашёл там ничего стоящего. Исследование проводилось на тему второго пола человека и ставило перед собой цель добиться результата, при котором испытуемые смогут по собственному желанию менять свой второй пол. По классике жанра, испытуемыми были живые люди — в те время это не считалось чем-то уж негуманным — поэтому этим активно пользовались. В настоящих результатах было достигнуто лишь то, что испытуемые смогли поменять свой запах, и это только то, что Оливер смог найти. Наверняка, там было что-то ещё, но со временем просто исчезло. Испытуемых было несколько, в основном, все мальчики. Такой выбор был обусловлен тем, что родители этих мальчиков хотели для своего ребенка жизни лучше, чем омеги, а иногда и целенаправленно шли сделать его альфой, наследником, при этом не обращая внимания на их настоящий второй пол. В общем, ничего удивительного и нового для себя не нашёл, однако, отдал Натаниэлю, чтобы тот нашёл утерянные данные, потому что, желание Савелия получить это исследование было странным. Конечно, Савелию он не сказал о недостающих частях, а Натаниэлю в свою очередь придумал ложь, которая вполне объясняла заинтересованность этими документами самого американца. Видимо, Рома думал по его траектории. — Хотел узнать, что именно сказал ему ты, — пожал он плечами. — Савелий долго хранил тайну об изнасиловании, и для него это было большой тяжестью — выйти на публику и признаться. Должно быть, это было что-то стоящее, раз он согласился, — взгляд его ледяных глаз пронзил его душу насквозь, но Оливер и глазом на моргнул: он знал Рому, поэтому, его умение было чем-то привычным — когда они только познакомились, капиталист часто ловил на себе его внимательный изучающий взгляд. Иногда он осознанно этим пользуется, иногда это выходит случайно, а иногда Оливер даже замечал, что он специально не смотрит на людей, лишь бы не знать правды о них. — Не могу сказать тебе условия, — улыбнулся капиталист. — Но советую следить за отцом: он многое может сделать без твоего ведома при условии, что ненавидит свой второй пол. — Ценный совет, — безэмоционально проговорил Рома. — Боюсь, он не для меня, — вот значит как, ненавидит свой второй пол? — Ром, — неуверенно начал Оливер. Он каждый раз пытался, снова и снова, лишь бы поговорить о том, что случилось, но, Роман уходил. Снова, и снова. — Нам не о чем говорить, — коротко проговорил Морозов, вставая с места и поправляя ворот на шеё. — Но я должен знать хотя бы причину, — отчаянно высказал Петти-Браун, вставая со своего места. — Не притворялся глупым, — холодно обернулся на него русский. — Ты и так её знаешь. — Но… — он снова ушёл, оставляя его в этом одиночестве сомнений и непонимания. Он каждый раз пытался понять, почему, но ответа всё не находил; а смотря сейчас в такое холодное лицо Ромы, он не понимает, как этот человек мог говорить ему такие тёплые слова раньше, как он мог обещать, как мог говорить о любви, если сейчас, нет, даже раньше, ещё тогда, в ту ночь, он остался таким же бездушным эгоистом. Оливер не знал, что с этим делать. Его сердце билось так сильно, пытаясь убежать от этой боли, но рёбра, словно тюрьма, не позволяли ему вырваться. Он знал, прекрасно знал, что больше никого так сильно не полюбит. Рома был особенным, большего у него уже не будет. Морозов как-то сказал ему, что везёт так в жизни лишь один раз, так вот американцу так повезло и правда один раз, но видимо…ненадолго. Видеть его снова и снова, его холодные глаза, что когда-то игриво его оглядывали, его сухое лицо, что когда-то с теплом улыбалось, его белую макушку, что мелькала перед глазами. Когда впервые после разлуки, Оливер увидел его на совещании ООН: как он уверенно вошёл в зал, как гордо поднял голову, как дерзко отстаивал свои интересы, он мог думать только о том, как же сильно в него влюблён и, даже после отношений, никогда не сможет разлюбить. Никогда. --- — Рома, — серьёзно заявился к нему Германн. Он решил не ехать в Россию, а встретится с русским на ближайшем саммите отношений в Европе. И Оливера не будет, чтобы вплотную интересоваться его делами, и сам Германн не останется разлагаться в снегах, — у меня есть к тебе серьезный разговор. — Какой? — устало обернулся на него Морозов, положив все папки по местам на полки. — По тем документам, что ты мне дал, — стиснул он зубы. — По поводу Алисы. — Слушаю, — спокойно произнёс Рома, внимательно на него смотря. — Её убили, — Германн не стал церемониться, сразу вываливая всё на парня, но тот совсем не изменился в лице, что смутило немца. Ни извинений, ни тем более шока — не было ничего. — С чего ты так решил? — наконец спросил русский. — Её показатели: в больнице что-то напутали, поэтому я так подумал, — опустил голову брюнет. — Вот как, — выдохнул Морозов. — И чего ты хочешь от меня? — Я хочу разобраться в этом деле, — твёрдо проговорил Германн. — И найти место, где её похоронили. Оно должно быть где-то. — Я так понимаю, ты не собираешься оставлять это дело? — отвернулся к столу Рома, проходя к небольшим шкафчикам. — Конечно нет! — решительно выразился Хоффманн. — Обвинять меня в том, что я не знаю правды, бесполезно, — спокойно проговорил Морозов, выписывая что-то на листе. — Я немного знаю о тех временах, когда она была в больнице, и о её смерти тоже — в то время меня не было в стране. — Германн неуверенно на него посмотрел, припоминая какие-то слухи про ссылку, но всегда думал, что это лишь байки. — Но я знаю, кто наверняка сможет тебе помочь. В то время у власти были Савелий и Мария, и именно по согласованию с Савелием Алиса была помещена в больницу. Тебе стоит лично спросить у него про это, — он протянул удивлённому Герману бумагу на которой было разрешение. Разрешение встретится со старшим русским. Честно, немца это немного пугало. Он с Савелием знаком только со слов Оливера, а встретился с ним уже после того, как его пол вскрылся: и тогда, он не сильно жаловал русского, но сейчас, он даже не знает, с чего начать разговор. — А он захочет со мной поговорить? — неуверенно начал Хоффманн. — Мы ведь даже не знакомы толком. — Захочет, — как-то уж слишком холодно произнёс русский. Германн подумал, что просто достал его расспросами, поэтому, поспешил убраться из его кабинета, обдумывая предстоящую встречу с Савелием.