Разбитые

— Савелий…сегодня был в штабе ООН, — коротко произнёс Бернхард, смотря на немцев. — Савелий там…что?! — опешил Германн, смотря на свою столицу. Эрих, сидящий рядом, просто усиленно молчал от шока. Он чудом открестился от этой поездки с НАТО, ведь после ухода Комитета на него почему-то свалилось часть его работы, и теперь он обязан был чаще появляться на общих мероприятиях. Интуиция его не подвела: поедь он, они бы точно пересеклись. — Я не знаю подробностей, — покачал головой город. — Но говорят, что дело в конфликте между Российской стороной и Американской. — А они всё никак поделить не могут, — буркнул Германн. — Но я удивлён, что в это вмешался Савелий. Главное, чтобы опять нас не задело, — он посмотрел на часы. — Мой самолёт уже скоро. — Вам точно не нужно сопровождение в Россию? — неуверенно спросил Бернхард. — Нет, это небольшая торговая встреча с Ромой, — неловко посмеялся младший немец. Он соврал им, потому что не хотел огорчать новостями про Алису, и на самом деле летит на встречу с Савелием. Отец его не жаловал, да, он, конечно, поостыл в своей ярой ненависти, однако, лучше вообще о старшем русском не заикаться. — Ты летишь в Россию? — удивлённо начал Эрих, спрашивая об этом, как назло. — Да, я же говорю, небольшие торговые договорённости, — он пожал плечами, вставая из-за стола. --- Так как это было приглашение не на официальную встречу, а на неформальный разговор, Германн и одежду выбрал неофициальную: собственно, зная место, в котором пройдёт встреча, одеться именно в таком неформальном стиле было вполне подходящим решением. Подойдя поближе к небольшому кафе, что находилось недалеко от Кремля, видимо, Рома распорядился, чтобы в случае чего держать их в поле зрения, он остановился, обдумывая, что ему скажет. План был таков: быстро спросить всё по делу и уйти. Наверняка, Морозов видеть его не очень хочет: всё же, даже приятельских отношений у них никогда не было, а то, как издевался над ним Германн вместе с другими странами, он точно надолго запомнил — за это было стыдно, но обратно уже ничего не вернуть. Он зашёл внутрь, оглядываясь в поиске знакомого лица. Людей было немного, а когда Германн наткнулся на него, сидящего за, пожалуй, самым отдалённым столом, то понял, что на их разговор совсем не будут обращать внимания. У него были белые, заплетённые по бокам в косички, скреплённые сзади, волосы, что прямыми прядями свисали на спину и золотые холодные глаза. Сам он был в светлой одежде и внимательно смотрел в окно, подперев голову рукой. Герман кивнул: Савелий теперь и правда был похож на омегу, однако, не стал придавать этому значения. — Привет, — неловко улыбаясь, произнёс он, присаживаясь напротив. — Привет, — тут же оторвался от окна Морозов. Ответил по немецки, что немного удивило Германна: он знал, что Савелий наверняка может сказать несколько слов на его родном языке, но вот в том, что он конкретно знает, не был уверен. — Ты свободно говоришь по-немецки? — вскинул он брови. — Да, научился, когда вёл торговые отношения с твоим дядей, Веймаром, — пожал он плечами, отпивая из кружки чай. Соврал, ну и что? Он все встречу с сыном врать планировал. — Ого, я думал…ты моложе, — блондин серьёзно посмотрел на него, выгнув бровь, но отвечать не стал. — В целом, — неловко отвёл глаза Хоффманн, — выглядишь хорошо. — Спасибо, — кивнул русский. — О чём ты хотел поговорить? — Об Алисе, — сразу к делу перешёл Германн, всё же, таков был его план. — Я хочу знать всё о том, что с ней случилось в больнице, и где она похоронена сейчас. Ты можешь мне об этом рассказать? Она моя сестра и я бы хотел найти её, — молчание чуть затянулось. — Я спрашивал у Ромы, но он сказал, что ты лучше знаешь? — Рома был её куратором, в СССР, и какое-то время помогал освоиться, — отведя тусклые глаза в сторону, начал он, сжимая кружку крепче в руках. — Но они прекратили общение, как только я объявил его иностранным агентом и заставил покинуть страну. — Воу, — неуверенно начал Германн, — боюсь спросить, что он такого сделал? — Ничего, — покачал головой Савелий. — Я был болен: у меня была жуткая паранойя и в придачу к ней затяжная глубокая депрессия. — Прости, — Морозов удивлённо поднял глаза, услышав его виноватый голос. — Отчасти, это и моя вина, я вёл себя отвратительно по отношению к тебе. — Нет, это… — неловко начал русский, а потом запнулся. Эрих не сказал детям о том, кто их второй отец даже после того, как отменил приказ, да и, он сам ничего не сказал. Лучше будет, чтобы Германн и дальше ничего не знал — он только наладил свою жизнь, будет жестоко вывалить на него всё вот так, — это уже в прошлом, тебе не стоит переживать, — он покачал головой. — Я мало знаю про то, что случилось с Алисой. Из-за кризиса в стране и моих психических заболеваний, я не смог помочь ей должным образом, когда она заболела. В СССР в то время, много людей пропали, и она в их числе. — Вот как, — расстроенно начал Германн. — Я могу навестить больницу, в которой она была, и поднять архивы. — предложил Морозов, не сумев выдержать такой грустный взгляд сына. — Правда? — обрадовано взял его за руку немец, с улыбкой на лице смотря в глаза. — Спасибо! Для меня это и правда очень важно! — Да не за что… — тепло улыбнулся русский, смотря на своего ребёнка. От его счастливого взгляда и теплоты ладони, слёзы едва не наворачивались на глаза, не хотелось его никуда отпускать, больше никогда и никуда. Савелий очень надеется, что Германн не заметил, как у него дрожали руки, пока держал его. Всё же, никудышный из него отец вышел. Всех своих детей он бросил, даже…его собственный отец был лучше: несмотря на то, что жизнь у Савелия была паршивая, отец хотя бы делал вид, что немного любит его. Он тоже старался показать своим детям любовь, однако, сломленный горем ушёл от Германна и Алисы, а на приёмных едва хватало сил. Наверное, больше всего он виноват перед Ромой. Ему он настоящим отцом, особенно после того, что сделал, так и не смог стать, а кого-то другого у мальчика не было. ---

18 Сентябрь 1921

— Его состояние стабильно, — отозвался лекарь, пока Морозов серьёзно буравил пол, топая ногой. — Но…насчёт его второго пола, здесь есть некоторые подозрения. — Знаю, — спокойно ответил Савелий. — Я не давал приказа свыше проверить его физическое состояние и способность сосуществовать. — Хорошо, товарищ Савелий, — кивнул мужчина, пропуская правителя ближе к палате. Тот резким шагом прошёл вперёд. Начиная с того времени, как он отыскал брата, чтобы избавиться от всего связывающего его с прошлым, он узнал то, что у него есть маленький сын. Убить на месте рука не поднялась, поэтому он решил для начала осмотреть мальчика у лекарей, а затем отдать кому-нибудь с глаз подальше, чтобы больше не маячил перед лицом. Уж больно его серые глаза были похожи на глаза брата, от чего Савелий внутри зажигался гневом, едва сдерживая кулаки. Хотелось, чтобы от брата не осталось ничего. От всех братьев и от отца не осталось ничего, но этот ребенок будто специально свалился самой огромной проблемой ему на голову. Если бы его не было, было бы лучше. Может…стоит его отправить куда-нибудь, чтобы с ним там…какой-нибудь несчастный случай, внезапно. Он открыл дверь палаты, холодно оглядывая мальчика. Тот удивлённо на него обернулся. Кучерявые белые волосёшки смешно пушились на голове, большие серые, с примесью голубого, глаза широко смотрели в ожидании, а затем, он, отбросив все дела, соскочил с кровати, аккуратно вставая на ножки, плаксиво взглянув на Савелия. — Пап! — жалобно выкрикнул он, цепляясь за край его пальто, пока Морозов ненадолго застыл. — Пап! Ты вернулся! Пап…! Больше не уходи, пожалуйста! Я правда буду послушным! — кажется, он плакал, продолжая держать пальто, чуть запинаясь в буквах, коверкая слова. Савелий скептически его оглядел, а затем постарался отцепить от своего предмета одежды, замечая там мокрые пятна от слез. — Не трогай меня, — коротко произнёс он, оттаскивая мальчика, но тот, кажется, начал плакать ещё больше, что начинало злить. — И перестань реветь, — мальчишка закивал, тут же вытирая слезы руками. — Прости, хорошо… — затараторил он. — Только не бросай меня! — взмолился он. — Я обещаю, что буду пить все лекарства и буду послушным! Только не уходи! — Да, да, — устало выдохнул Савелий, поднимая его, держа как можно дальше от себя, усаживая на кровать, — посиди здесь и слушайся врачей. — А ты? — схватился за его рукав ребёнок, неуверенно смотря до сих пор заплаканными глазами. — Скоро вернусь, — под конец бросил Савелий. Соврал — возвращаться он скоро не собирался. В целом, он в нормальном состоянии мальчика убедился: кто-нибудь его да заберёт, ну а если нет, то поживёт где-нибудь с детьми сиротами. --- Мда, видимо с желанием оставить где-нибудь мальчика придётся повременить. Он занят делами революции, а как оказалось, мальчика к себе никто брать не хочет, от слова совсем, а он, как прилипала, таскается везде за ним, ещё и за отца его принимает, от чего злость берёт такая, что хочется закопать его прям на месте. Условно, чтобы избавить его от прошлого его отца, Морозов звал его Рома: почему-то, первое, что пришло на ум, но главное, не его старое имя, что дал ему отец; фамилию и отчество давать не стал, вернее, даже и не думал. Постоянно старался избежать его общества, скидывая на кого-нибудь, а тот как назло всё ждал его и ждал. — Пап, — неуверенно спросил мальчик, сидя на заднем сиденье машины. — Перестань звать меня папой, Роман, — строго подметил Савелий. — Сколько раз я уже тебе об этом говорил. — Прости, я…простите, товарищ Савелий. — опустил он голову. — Куда мы едем? — Погулять, — коротко ответил Морозов. На самом деле, его терпение уже было просто на пределе, поэтому, он уже был готов высадить его прямо здесь. А собственно, что ему мешает? Возьмёт и высадит. Была зима, конец января, так что укутав его потеплее, он в целом, может оставить его в лесу, поближе к деревушке, чтобы он туда как-нибудь сам добрался. Если умный мальчик, поймет, ну а если замёрзнет, то это будут его личные проблемы. Всё же, Савелию до отпрысков своих братьев дела нет, как и до самих братьев уже тоже: гниют где-то и больше он о них не вспоминает. — Так, стой тут, — будто приказом, безразлично вымолвил Морозов. — Хорошо, — Рома выглядел довольным, так как ему сказали, что с ним погуляют. — А ты не останешься? — У меня много дел, — монотонно проговорил Савелий. — А когда ты вернёшься? — тут же спросил мальчик. — Не знаю, — отмахнулся Морозов. — Стой тут, — тот кивнул, ожидающе его оглядывая. Просто уехал, думая о том, как побыстрее закончить работу и довести эту революцию до конца. К его сожалению, или же к радости, мысли о мальчике снова проникли в голову уже поздним вечером. Скорее радостные — почему-то, он чувствовал себя отомщённым, наверняка, брат его безумно любил, настолько, что до последнего не говорил о ребенке. Он так надеялся, что того не найдут, но Савелий всё-таки нашёл, правда, изначально всё пошло не по плану, но в целом, от мальчишки он избавился. И правда, ему было приятно от этого чувства мести: он чуть хмыкнул, а затем внезапно осёкся, побледнев. Так, постойте, постойте…постойте. Навязчивые мысли осознания сразу проникли в голову. Нет, он не такой. Он не такой, как его братья. Это им было весело смотреть, как он плачет, это им было весело издеваться над ним. Он мечтал вырасти не таким, как они, он мечтал построить государство, где все будут равны, а что в итоге…оставил ребенка замерзать в лесу ночью и радовался этому. Сорвался, даже не додумав до конца, да и не важен был уже конец этой мысли, он боялся только не успеть. — Рома! — буквально выскочил из машины, пытаясь осветить как можно больше своим фонарём, рассматривая все стороны, выкрикнул он. — Рома… Мальчик сидел под деревом, где он его оставил, спрятав лицо и ручки — он был таким маленьким. — Рома! — тут же подбежал к нему Савелий, чуть тряхнув, тот заторможенно поднял голову, пытаясь разглядеть человека перед собой. Лицо было заплаканное, а щёки горели, покрывшись руманцем. — Ты вернулся, — вымученно улыбнулся он. — Мне было так страшно, па…простите, товарищ..., — тихо пробормотал он. — Всё хорошо, — Морозов буквально поднял его на руках, прижимая к себе, облегчённо и одновременно тоскливо выдыхая: если подумать, он даже с места не сдвинулся, ждал его тут. — Всё хорошо, мы поедем домой, и я буду рядом с тобой. — Правда? Ты меня не бросишь? — жалобно проговорил он, от чего у мужчины сердце сжалось от вины: как он посмел вообще так издеваться над ним, это же всего лишь ребенок. — Нет, я буду рядом. Вечером у него поднялась температура, оно и было понятно: он буквально просидел почти весь день на снегу, спасибо, что вообще себе ничего не отморозил. Савелий был рядом, всё это время, сидел, около кровати, смотрел, чтобы ему не стало хуже, поил чаем и кормил малиновым вареньем, пряча в нём горькие лекарственные травы. Через какое-то время Роме удалось уснуть, а Савелию всё же принять правильное решение. Рома совсем не виноват в том, что сделал его отец, он и так уже натерпелся, пора бы ему пожить спокойной жизнью. Он погладил его по волосам, жар ещё ощущался, но уже не такой сильный. Видимо он разбудил мальчика. — Пап…прости, я… — неуверенно начал он, когда понял, что снова ошибся. Савелий лишь покачал головой, взяв мальчика за ладошку. — Ты, Морозов Роман Савельевич, мой сын, а я твой отец, — он кивнул. — Даже не сомневайся, когда хочешь назвать меня папой. — Рома неуверенно его оглядел, а затем лишь потянулся маленькими ладошками к руке омеги, прижимаясь щёчкой и улыбаясь. — Я люблю тебя, пап, — счастливым голосом проговорил он. Савелий застыл, а ведь, слова мальчика были такими искренними, что невольно начинал в них верить. Он ребенок, он говорит то, что чувствует, но, пожалуй, Савелий не привык к такой искренней любви — в его жизни был лишь один человек, что так же радостно смотрел на него и клялся в любви. Кажется, они оба уже забыли об этом банальном чувстве. Любовь значит. Он погладил ребенка по голове, целуя в лоб. — Я тебя тоже, — прошептал он. Может быть, если он способен вновь ощутить это тепло, тогда…способен и приехать к нему?