Разбитые

Германн недовольно вышел из вагона поезда, оглядывая бумаги, однако, завидев встречающего его украинца, улыбнулся. — Смотрю, ты полон сил? — довольно проговорил он, подходя ближе. — Нет, на самом деле, я очень устал, но я всё равно рад тебя видеть, — пожал плечами Богдан. — Как твои дела? Рома тебе помог? — Вроде того, — они зашагали к автомобилю, дабы побыстрее добраться до номеров, где должны остановиться немецкие люди. Германн взял с собой немного — только телохранителей, и то, потому что кто-то из его руководства настоял на том, что в России очень опасно для него. Богдана он частично посвятил в это расследование, сначала, потому что Алиса жила на территории СССР, а парень про эту страну больше знает, а затем, потому что он стал другом. Немец помялся, неуверенно смотря на шатена, что, аккуратно поправляя ленточки на венке, сел в автомобиль. Ну не, просто другом, ему сейчас не до этого. — А ты как? — с явным интересом спросил брюнет. — Рома мне помогает, так что нормально, — пожал украинец плечами. Конечно, от Хоффманна не укрылась некая досада в его глазах, но Морозов быстро взял себя в руки. — Как разговор с моим отцом? — На удивление, — задумчиво поднял голову Германн, — нормально. Он оказался не таким, каким я его помню и каким представлял. — Он изменился, — довольно проговорил Богдан. Наверное, они ещё немного поговорили, а затем, доехав до номеров, разошлись, но вечером, Богдан всё же вернулся, чтобы помочь другу разобрать те больничные бумажки и пригласить к себе на чай. — Наверняка, её убийца уже мертв, — с досадой проговорил немец, откладывая очередной лист. — И искать его бессмысленно, — украинец нахмурился, недовольно на него поглядев. — Нет, — твёрдо произнёс он, — ты должен хотя бы знать: она ведь твоя семья, — кажется, слово "семья" для него имело чуть большее значение, чем для самого Германна. Наверное, потому что, она у Богдана была, а у самого немца были только зачатки этой семьи. У него был отец, что совсем недавно появился в его жизни, и сын, которому тоже с ним пришлось помучиться. Испортить он это, и без того хрупкое, взаимодействие не хотел, поэтому даже немного завидовал Богдану, что у него такая дружная семья после того, что с ними случилось — в хорошем смысле завидовал. Однако, по словам самого Богдана, семья у них была далеко не идеальная, и главная их проблема, вернее даже сказать, тупиковая ситуация — это Рома. С ним было сложно, немец это ощутил на себе. Старший Морозов не обладал особым желанием общаться и был, мягко скажем, странным. С одной стороны, понять его можно: на него свалилось слишком много всего, хотя брюнет часто слышал обратное и иногда даже не самое лестное в адрес русского, но судит он по тому, что происходит в России сейчас. Несмотря на то, что сделал Рома и как, сейчас он мировая держава, способная противостоять Оливеру, а люди рядом с ним поддерживают его из-за веры в своего правителя — значит, он не так прост, как кажется. Но всё же, те события сделали его таким нелюдимым и холодным, да и Германн бы понял, если бы он их ненавидел: причин у него явно больше, чем известно немцу, но Роман не выглядит человеком, который полон ненависти — он в целом её никогда не показывает, даже если она есть. Хоффманн не побоится этого слова и наверное скажет, что он милосердный, даже несмотря на его характер. Он прощает людей и идёт дальше, не обращая внимание на прошлое. Это, наверное, хорошее качество, но сам он об этом никогда не говорит, он вообще мало что говорит. И именно из-за его нелюдимости и показываемого безразличия, а иногда и излишней прямолинейной грубости, с ним очень сложно. — Да, наверное, ты прав, — пожал немец плечами: всё же, ему со своей семьёй было проще наладить отношения, ведь ни один из его родственников не был Ромой. — По крайней мере, у меня не такая большая семья, чтобы плакаться о ней, — украинец посмеялся. — У меня очень большая семья, — выговорил он. — Когда-то я считал, что это недостаток, и мечтал сбежать от этой семьи, но сейчас не вижу себя без них. — Даже без Ромы? — с ухмылкой, спросил Германн. — Даже без Ромы, — подтвердил Богдан. — Надеюсь, когда-нибудь мы сможем пообщаться с ним, как в детстве, — он чуть задумался. — Я говорил с Нояном и Мирославой, и как-то мы даже договорились придумать способ рассмешить его. — А он вообще умеет это? Я улыбки-то его нормальной никогда не видел, — удивлённо высказал Германн. — В детстве, в моём, ему тогда уже много было, он с нами частенько играл и улыбался — ты бы видел, — посмеялся Богдан. — Вы все скучаете по нему? — неуверенно начал Германн. Он мог понять эту тоску, ведь сейчас точно так же скучал по Алисе. Они с украинцем были похожи: от ненависти до осознания тоски по тому, что уже не можешь вернуть. Камнем преткновения для них почему-то стали Рома и Алиса, для каждого по-своему, но так похоже. Богдан по его взгляду кажется понял, о чём думает немец. И правда похожи. На мгновение показалось, что по-другому и быть не может, что это единственное правильное решение. Хоффманн потянулся губами к его лицу, нежно поглаживая по щеке, а затем поцеловал, и украинец ответил, прикрыв глаза. --- — Как думаешь, Рома меня убьёт за это? — неуверенно спросил Богдан, прикрываясь одеялом. — Я думаю, он убьёт меня за это, — пожал плечами Германн, приподнимаясь на локтях. Было уже утро, поэтому они неловко переглядывались, не зная, как дальше себя вести. — Так мы… — язык не повернулся произнести дальнейшие слова. — Вроде пара? — закончил за него Хоффманн. — Да, вроде того, — немного нервно проговорил украинец, а затем выдохнул, присев на постели под вопросительный взгляд брюнета. — Пойми меня правильно, ты мне нравишься, но я не хочу снова оказаться в той же ситуации, что и с Оливером. — Честно, не знаю, что там у тебя было с Оливером, но он просто сволочь, — недовольно проговорил немец, заметив на его лице улыбку. — Если ты хочешь, можешь не говорить — он наверняка затуманил твой разум и использовал. — Да, но… — грустно опустил голову украинец, — в этом есть и моя вина, — он выдохнул. — Сначала, для нас обоих это была просто договоренность. Он позволил мне использовать статус своего парня, чтобы я мог позлить Рому, чего мне очень хотелось, а он — ты и сам знаешь, как он это использовал. Неприкосновенность. Он мог проворачивать с моей страной всё, что было нужно, а если возникали вопросы, он прикрывался не только мирными обещаниями от моего лица, но и словами о большой любви, — он пожал плечами. — Да и кто бы из вас рискнул перейти ему дорогу — никто. Мы оба были в плюсе, пока я не сошел с ума от этой эйфории и власти. Мне казалось, я могу всё, и я поверил в нашу любовь, после чего он остудил мой пыл… — Германн уверен, что это краткая история, ведь на самом деле, в последней фразе почему-то было слишком много печали. — Не то, чтобы он был груб или зол: он действовал в рамках тех соглашений, которые мы проговорили в самом начале наших «отношений». Это всё с самого начала было неправильно, поэтому, я не могу во всём обвинять его. В своём горе я виноват сам. — Не говори так, — фыркнул немец, — он тоже приложил к этому руку. Если он захочет, то будет убивать любого ради…я даже не знаю ради чего. Ради власти? — Я мог бы тебе поверить, если бы у меня перед глазами не было примера, который не ведётся на его манипуляции, — Германн посмеялся от этой фразы. — Кто это? — спросил он. — Рома, — пожал плечами украинец. — Из всей нашей семьи он кажется один спокойно реагирует на все его выпады. — Давай честно, — приостановил его Германн. — Рома просто непрошибаемый, и дело не в Оливере. — Да, но он не повёлся, — улыбнулся Богдан. — Ладно-ладно, — опять посмеялся Германн, но всё же, решил уточнить. — То есть, с Оливером ты не спал? — Я даже не целовался с ним по-настоящему, — пожал плечами украинец. — А что? Интересно какой он? — Шутишь что ли? — вылупился на него немец. — Конечно интересно, это же Оливер. Главная тайна всего континента Европы. Начни хотя бы с того, что он всегда в очках. Что у него там за место глаз? — Я не видел, — пожал плечами украинец. — Джон говорил, что он потерял глаз во время гражданской войны; может он прячет травму, а может ещё что-нибудь, — кивнул Хоффманн. — Всё, давай закроем тему бывших, — не выдержал Богдан, пряча улыбку. — Поразительно, но наши бывшие из одной семейки, — задумался Германн. — Ты про Оливию? — удивлённо взглянул на него шатен. — Ага, — он закатил глаза. — Иногда я переживаю по поводу того, что Оливер — это, фактически, брат моего сына. — Германн, — Богдан не думал, что сейчас скажет это, ведь от собственных мыслей было смешно, — просто подумай, останься ты с Оливией, ты…был бы отчимом Оливеру, то есть, в каком-то роде, отцом, — немец вылупился на него так, как будто бы впервые видел, а затем расхохотался, замечая, что украинец тоже смеётся. — Просто представь, я такой: "Прости, Роман, я хочу принести извинения за своего старшего сына — он просто мудак; прости, мы поговорим с ним, и он пересмотрит политику в твою сторону", — и дальше смеяться. — Ахах, на следующей встрече можно будет про это пошутить, — Богдан кажется записал это, что немного удивило Германна, а затем он вспомнил, как украинец говорил о том, что они пытаются придумать, как рассмешить старшего Морозова. — Ко мне в воскресенье должны приехать Мира с Нояном, мы с ними это ещё обсудим. — Сегодня воскресенье, — внезапно высказал немец, от чего шатен поражённо на него уставился. — Не может быть, — усмехнулся он, однако, звонок в дверь опроверг все его слова, — сегодня ВОСКРЕСЕНЬЕ?!!? — он вскочил с кровати, понимая в каком виде. Как он теперь брату и сестре будет объяснять то, что он с Германном в одной постели. Пока соображал, Германн уже надел рубашку, штаны, прибрал волосы и в целом выглядел опрятно, направившись к двери. — Стой…! — шикнул ему Богдан, пробираясь за ним в прихожую, но Хоффманн успел первым и приветливо открыл дверь, встречая гостей. — Привет, — улыбнулся он, пока украинец на заднем плане был готов похоронить себя где-нибудь. Как и ожидалось, это были Мирослава и Ноян, что удивлённо уставились на приветливого немца. — Проходите, пока он соберётся и до конца оденется, а я пока приготовлю чай, — он отошёл на кухню, позволяя родственникам обменяться приветствиями. — Германн значит, — лукаво взглянул на раскрасневшегося брата Ноян, мельком переглядываясь с Мирославой. — Да, это то, что вы подумали, — высказал он, — но не думайте об этом дальше, — те саркастично посмеялись, кажется уже придумывая парочку шуток. Мира хотела ещё что-то спросить, но остановилась, услышав звон разбившейся посуды. Они обеспокоенно переглянулись и, оставив все разговоры, прошли на кухню, ища глазами немца. Он обнаружился у окна и выглядел каким-то до безумия испуганным и бледным. — Что случилось? — Мне нужно в Россию, — как-то очень тихо проговорил Германн. --- Германн довольно поставил кружки на стол, взяв одну из них. Повезло, что у Богдана всё лежит в открытом месте, поэтому не пришлось шариться и искать чай и посуду. К несчастью, в кармане завибрировал телефон, и пришлось оторваться от чая. Достав его, он чуть хмыкнул, увидев на дисплее имя отца. Германн обещался вчера позвонить, но украинец отвлёк его, поэтому, наверное, Эрих волновался. Но хорошо, что он позвонил. Младшего немца немного гложила вина за то, что он соврал отцу, и вчера вечером, он как раз планировал рассказать о том, что и правда являлось причиной его визита в Россию, собирался рассказать об Алисе и о разговоре с Савелием. — Привет, — спокойно поднял он трубку. — Привет, — в отличии от его спокойного голоса, голос отца звучал немного обеспокоенно. Он всегда был слишком заботливым, иногда чересчур, поэтому, от него стоило ожидать, — ты не позвонил вчера. — Да, я случайно, — посмеялся Германн, услышав недовольное бурчание отца и его облегчённый вздох. — Как твоя встреча? — решил сменить тему Эрих. — Хорошо, мне, нужно тебе кое-что рассказать, — пожав плечами начал он. — Я на самом деле ездил не за проведением встречи об экономических отношениях, я хотел узнать, что на самом деле случилось с сестрой, — он слышал, как Эрих по ту сторону замолчал. Отец редко говорил об Алисе, не потому, что ему всё равно, а потому, что это, наверное, очень больная тема, не только для него. — Сначала я поговорил с Ромой, но он сказал, что мало знает, поэтому, я спросил Савелия, и он рассказал мне правду. Я знаю, вы с ним по очевидным причинам не общаетесь… — Я рад, что вы поговорили, — голос отца звучал как-то чересчур расслабленно, и где-то даже дрогнул. — Ты…наверное злишься на него, но послушай, он не виноват в том, что ушёл, оставив вас с Алисой — он, наверное, уже рассказал тебе. Я уверен, даже когда он ушёл, он безумно вас любил, вы же его дети… — Мы…кто? — шокированого ахнул Германн, выронив кружку из рук. — Гер? — неуверенно начал Эрих. — Он мой отец…? — он ожидал чего угодно, но только не этого. — И ты… и он… — парень усмехнулся, — вы врали.? — Гер?! — кажется, Эрих понял, что так глупо проболтался. — Стой! Не бросай трубку! — но в его телефоне повисла глухая тишина. Германн безвольно опустил руку, смотря в окно. В голове бушевал такой поток мыслей и вопросов, что он даже не знал с какого начать, да и кому их вообще нужно задавать. Он всю жизнь не мог понять, за что его бросил отец. Всю жизнь думал о том, где он был плохим и чем это заслужил такое отношение; спрашивал у Эриха, раз за разом, но тот никогда не отвечал. Они врали всю его жизнь.