Разбитые

Молчание, кажется, затягивалось слишком на долго. Бернхард каждый раз хотел что-то сказать, но Германн его затыкал, не позволяя встревать в этот разговор, хотя нет — всё же в молчание. — Вы и слова друг другу не скажете? — недовольно посмотрел он на родителей. — Серьёзно?! — моментального ответа он так и не дождался, поэтому раздражённо выдохнул, чуть отойдя от стола, когда Бернхард всё же жестом попросил его расслабиться. — Привет, — первое, что сказал Эрих мужу после такой долгой разлуки. После того, как выгнал его. После всего, что наговорил. После того, что сделал с ним… Даже это банальное "привет" далось ему колоссальных усилий. — Здравствуйте, господин, — он не успел подумать раньше, чем сказать, но почему-то, когда понял, что ошибся, не смог выдавить из себя ничего. Эрих был для него господином, альфой, которому он всецело принадлежит: одно его слово — и он будет подчиняться. Он ведь так долго работал с психологом, чтобы не бояться, а сейчас даже слова произнести не может. Эрих смутился, когда русский назвал его господином, а затем с какой-то тоской отвёл глаза, поджимая губы; столица неуверенно поглядел на русского, испытывая только сочувствие. Германн удивлённо уставился на Савелия, не понимая, что это за обращение такое. — Простите… — прошептал Морозов, опуская голову, из-за чего белые локоны на плечах немного свисали по лицу. — Всё…нормально, — неловко улыбнулся Эрих. Разумеется, не нормально. Судя по лицу русского, он готов второй раз развалиться прямо здесь. Спрятав руки под стол, явно сжимая их вместе почти до хруста, но, опустив голову, молчал. — Как…долетел? Хорошо? — Да, — коротко кивнул Морозов. — Вот и славно. Разговор так и бил ключом. Наверное, они оба понимали, что когда-нибудь им придётся поговорить, но не думали, что это произойдёт сегодня. — Савелий, слушай… — тот неуверенно поднял на него глаза: выглядели они холодно и серьёзно, прям, как будто бы и не изменился, — нам, наверное, многое нужно обсудить. — Наверное, — кивнул ему русский, а затем заметно вздрогнул, когда услышал жужжание телефона. Входящее уведомление от Финляндии высветилось на экране. Он просто волновался; прочитав его, Морозов попытался положить телефон обратно, но случайно смахнул кружку со стола: она не разбилась об пол — лишь покатилась от него, из-за чего тот тоже потянулся к ней рукой, дабы поднять, но тут же замер, когда увидел руку Эриха. Тот инстинктивно потянулся за упавшей кружкой, а затем, почти соприкоснувшись с кистью блондина, резко отпрянул, поднимая руки. Повисла тишина, пока они осознавали, что случилось, и, кажется, все, кроме Германна, который поочерёдно оглядывал лица собравшихся, понимали. Он обещал больше не прикасаться. Бернхард сжал кулаки, смотря на них. До сих пор? Прошло столько времени, а он до сих пор помнит это? Столица посмотрел на растерянного Савелия, что сделал шаг назад, тоже понимая этот жест. Эрих лишь опустил голову, мотнув ей, а затем всё же поднял кружку, протягивая её русскому. — Тебе…лучше уйти, — спокойно произнёс он. Морозов вздрогнул, вспоминая ту самую ночь в поместье. — Простите, как скажете, господин, — он опустил голову, поставив кружку на стол. — Нет, Сав…я… — обеспокоенно начал Эрих, понимая, как это только что прозвучало. В последнее время, язык ему точно враг. Он совсем не хотел прогонять Морозова: всё, чего хотел немец — это его безопасности сейчас. Они очевидно не готовы: сам Хоффманн чувствует, что не способен конструктивно мыслить, что уж говорить о Савелии, что всю жизнь терялся в своих чувствах и только-только достиг какого-то хрупкого равновесия. Немец не хотел его разрушать и делать парню больно, снова, поэтому, посчитал, что этот разговор нужно провести в другое время, когда они оба будут готовы, но прозвучало это так, будто он русского опять прогоняет. Не успел договорить, как Морозов уже скрылся в дверях. — Я прослежу за его безопасностью, не переживай, — устало выдохнул Бернхард, направившись за русским, шепнув виноватому Эриху, что до сих пор неуверенно смотрел на дверной проём. — Серьёзно? Снова? — скептически посмотрел на опустившего глаза отца Германн. Он не знал конкретной причины ухода Савелия из их семьи, однако, судя по письму, что ему дал Рома, Хоффманн его выгнал, запретив тому общаться с детьми. — Германн… — как-то совсем тихо и слабо проговорил Эрих, но тот, не желая слушать, направился за Бернхардом. Столица быстро догнал Морозова, легко тронув и заставляя обернуться на себя, испуганно уставившись в глаза. — Позволь мне помочь? — шепнул он достаточно аккуратно, чтобы не пугать мужчину ещё больше. Тот неуверенно кивнул, немного застывая. — И ты просто так сбежишь? Опять? — Савелий остановился, но не обернулся — смотреть на сына не хотелось, вернее, он боялся. Боялся собственных ошибок. — Вам не кажется, что вы это уже проходили? — Германн…всё, сложнее, чем ты думаешь, — выдавил из себя Савелий, всё-таки оборачиваясь. Бернхард осторожно посмотрел на него, замечая, как у блондина дрожат руки. — Да что ты?! — недовольно высказал он. — Конечно сложнее! Мне же не 4 года, чтобы можно было просто сбежать и соврать мне! Бернхард осторожно посмотрел на Морозова, почувствовав этот тяжёлый запах горького шоколада. Тот вроде пока держался, но видно было, что дышал чуть чаще. Хотя, в таком состоянии даже непонятно, давит на него альфа или он просто в ужасе от того, что произошло. — Германн, пожалуйста… — слабо произнёс русский, — позволь мне уйти, — тот лишь зло посмотрел на отца, обиженно. — Германн, — уже более строго проговорил Бернхард, явно опасаясь за Савелия, и, как видно, не зря: тот всё же не выдержал, сгибаясь, зажимая рот руками. Кровь, какая знакомая боль в груди. Он испуганно посмотрел на собственные красные ладони, понимая, что ноги слабеют, а в глазах все плывёт. — Чёрт, — шикнул столица, подхватив русского на руки, прижимая к себе, понимая, что тот без сознания. — Что с ним? — испуганно подбежал к городу немец, в глазах уже не было той злости — только явное беспокойство и страх за Савелия. — К отцу, живо, — Бернхард знал, что Германн его страна, привык обращаться к нему «сэр», но сейчас как будто снова очутился в том поместье с маленьким мальчиком и его сломленными родителями. Немец неуверенно кивнул, но город ненадолго его остановил. — Германн, всё будет хорошо, — тот чуть притормозил, опустив голову, но затем, помотав ей, кивнул. --- — Раз Бернхард сказал, что с ним всё будет в порядке, значит будет, — тихо проговорил Эрих. — Ты ему так доверяешь, — шикнул Германн. — Я бы на твоём месте сам туда поехал и всё узнал, — старший немец спокойно взглянул на него. — По отношению к Савелию, я доверяю Бернхарду больше, чем себе, — коротко выдал он. Германн помолчал. До номеров они добрались достаточно быстро, а, что главное, молча. Это немного раздражало, ведь он рассчитывал на относительно нормальный диалог, а получилось…то, что получилось. Он передёрнул плечами, опуская голову, в душе таилось какое-то странное чувство тревоги за Савелия, от которого Хоффманн хотел всеми силами избавиться. Нет, не то, чтобы он хотел снова свести их, просто хотелось хотя бы понимать, что ради него, они смогут нормально общаться. Однако, того, что произошло, он не ожидал. Его волнительный и эмоциональный отец никогда ещё не был при нём таким осторожным и бледным, словно боялся сделать лишнего шагу, а про Савелия он вообще молчит: он помнил русского стойким и гордым, затем сломленным и в отчаянии, но…тихим и пустым он никогда не был, то, как он сегодня вёл себя — он был похож на куклу. — Пап… — тихо и очень серьёзно начал Германн, — почему Савелий до сих пор называет тебя господином? — Эрих внимательно на него уставился, а затем, с какой-то тоской, известной только ему, опустил голову. — Садись, я расскажу тебе, — выдохнул он. Присели, Эрих какое-то время молчал, а затем прикрыл глаза. — Мы с Савелием познакомились, когда я был ещё очень молодой страной. Мой отец взял меня во дворец Российской Империи, потому что планировал брак с одним из детей Александра. У него было четверо детей, но лишь один был омегой. Не то, чтобы мне сильно хотелось замуж — просто выбора, как такового, не было, — он пожал плечами. — Мой брат должен был стать правителем, а меня нужно было пристроить хоть куда-то, вот и пристроили. — И что? — нахмурился Германн. — Вы поженились, ненавидели друг друга, а затем от вас потребовали потомства? — Нет, — хмыкнул старший, — я встретил простолюдина на прогулке по городу, выболтал ему то, что муж омега мне не нужен, а потом оказалось, — он посмеялся, и Германн подумал, что он вспоминает это с теплотой, — что этот простолюдин и есть мой будущий муж. Знаешь, он был тем ещё шантажистом и постоянно попадал в неприятности. Я помню, что злился на него, а затем даже не понял, как полюбил. Просто в какой-то момент смотрел на него и думал о том, что я бы очень хотел видеть самую искреннюю улыбку на его лице, — Эрих вдруг опустил голову. — Германн, его жизнь, была ужасной, — он внимательно посмотрел на сына. — Ты помнишь, как к нему относились, когда узнали, что он омега? — сын вздрогнул, внезапно вспомнив о том, как сам унижал Савелия. Он отвёл глаза, кивнув, обещая себе извиниться. — Из него растили идеальную куклу, что должна соответствовать требованиям альфы. Братья издевались над ним, поддерживая его имидж просто вещи. Все эти издевательства сделали из него закрытого и холодного человека, что всеми силами пытался избежать той участи, которая ему уготована. Он зовёт меня господином, потому что так было принято: его жестоко наказывали за ошибки, поэтому, каждый раз, когда он ошибался, я видел страх в его взгляде, что часто он мельком на меня бросал. Более того, метка сковывала его. Убегать, прятаться, мстить и ненавидеть — вот таким он был в детстве, — Германн с сомнением посмотрел на него: это описание совсем не подходило Савелию. — Когда мы стали жить в Германии, я увёз его от дома, что сделало его только более закрытым, а затем началась война. Он стал заложником, и мне пришлось выбирать между ним и собственным государством. Он сбежал, понимая, что остался совсем один, и я был рад этому: я надеялся, что он сможет обрести свободу и быть счастливым, пускай даже и без меня. — И вы…расстались? — удивлённо заключил Германн. — Да, на какое-то время, а потом он вернулся. Он никогда не показывал и не говорил, что любит меня, даже трогать себя запрещал, однако, тогда он вернулся, мы решили попробовать всё сначала, — он пожал плечами. — Я не знаю, какую жизнь он вёл до этого возвращения, но он сам признался, что у него есть сын. — Рома… — ахнул младший. — Ты ведь…? Он изменил тебе? — Мы разошлись, так что, по существу, нет, ну, а по документам да — он всё ещё был моим мужем. Я решил, что не буду обращать на это внимания, но не скажу, что это было так, — он покачал головой. — Савелий очень любил Романа, а я всё время старался перетянуть его внимание на себя, но самого Рому я видеть не хотел, — он покачал головой. — Сейчас я задумываюсь, а могло бы быть всё иначе, прими я этого ребёнка с самого начала? Возможно, и не случилось бы того, что случилось? — А что случилось? — тут же спросил Германн. — Всё было хорошо, но… — Эрих нахмурился, вспоминая те времена, — Савелий был холодным и зажатым. Сейчас я понимаю, что ему просто было тяжело, но тогда я думал, что безразличен ему, что это всё просто игра и он снова сбежит. Я так сильно его любил — я не хотел его отпускать никуда, в том числе и к Роме. Да, ревность к ребёнку — звучит чертовски глупо, но я и правда так думал, — он помолчал. — Я приказал ему лечь со мной в постель. — Что ты сделал…? — глухо произнес Германн. — Приказал ему. Сказал, что мне нужен наследник и приказал лечь под меня, — сын побледнел, шокировано оглядывая отца. — Но ты сказал, он не любил прикосновения и вообще был закрытым, он просто…согласился? — не понял Германн. — Я не давал ему права выбора, — покачал головой старший, вспоминая, как тогда бледнел Савелий и как дрожали его руки. — Ты изнасиловал его что ли?! — зло и одновременно потрясённо выдал Германн, сжимая подлокотник кресла в руках. — Я никогда не спрашивал у него, но, я считаю, что да, — он опустил голову. — Теперь понятно, почему он сбежал, — шикнул Германн, со злостью смотря на отца. — Тогда ещё остался со мной: он пытался делать вид, что всё хорошо, но в какой-то момент не выдержал. Я забрал его из страны к себе в поместье, потому что рассчитывал, что ребёнок сделает из него послушного мужа и он останется со мной, — устало выдохнул Эрих. — Наверное, то, что случилось потом, было правильно. Он кричал, что ненавидит меня, что ненавидит нашего нерождённого ребёнка, умолял, чтобы я его не трогал. — Он…ненавидел нас с Алисой? — неуверенно посмотрел на него сын. — Что? Нет, — тут же отрезал Эрих. — Он любил вас двоих больше, чем кого-либо ещё. Он ненавидел меня, Германн, — он внимательно посмотрел на младшего. — Я…ещё при беременности перестал быть для него тем мужчиной, которого можно любить. Я закрыл его в этом поместье, словно какую-то вещь, пообещал, что больше и пальцем не трону. Мы больше не жили вместе, я начал ему изменять, и я…стал его наказывать. — Как…как вы его наказывали? — сухо спросил Германн, не веря собственным ушам. — Запирал в комнате, на цепи, и морил голодом. — Ты…ты же знал, что его братья над ним так издевались?! — ахнул Германн. — Как ты только посмел…с ним, сделать с ним такое! Он же…он же отец твоих детей! Мой...отец! — последние слова прозвучали как-то надрывисто. — Германн, я знаю, — серьёзно произнёс Эрих. — Я не говорю, что я был хорошим. Что муж, что отец из меня вышел так себе. — И после этого ты хотел, что он остался!? — выкрикнул сын. — Он не сбегал, он оставался со мной даже после этого, — покачал он головой. — Я уже говорил — он любил вас больше жизни, вы с Алисой были для него всем. Когда она заболела, он практически не отходил от её постели, он учил играть тебя на пианино, вы написали колыбельную. Германн, он и правда очень сильно вас любил, наверное, вы были самым лучшим, что случалось в его жизни, — он замолчал. — И именно это я и отнял. Он никогда не говорил с вами, потому что я запретил ему даже приближаться к вам, — мужчина покачал головой. — Я даже представить не могу, как ему было тяжело. Я уничтожил его жизнь: от злости на него, я рассказал Оливеру, что он омега, чем тот в последствии воспользовался. Я безумно перед ним виноват — просто не описать, как перед ним виноват. Он заслуживал намного большего, по крайней мере, такого мужа, как я, в его жизни быть не должно было. — Ты просто ужасен, — шикнул младший, вылетая из комнаты. Эрих не стал его останавливать, даже оправдываться не стал. Наверное, он и на ногах не устоит после такого разговора. Он волновался. И за сына, и за Савелия, но что ещё сказать, просто не знал.