Разбитые

Кажется, в этой палате было теснее, чем могло бы быть. По крайней мере, Савелию так точно казалось. Слишком много людей с замешательством смотрели на него, ожидая какого-то чуда, которое он дать не мог. Он видел огромное количество вопросов на лицах, но найти какие-то правильные ответы тоже не мог. Вернее, мог, но абсурдными они не казались только для него самого. Для него было вполне нормально ассоциировать свою жизнь с Эрихом, а для других это было чем-то из разряда фантастики. — Почему ты…раньше ничего не сказал? — неуверенно посмотрела на него Мирослава. Савелий в целом понимал, почему не сказал — боялся за свою жизнь и совершенно не хотел повторения собственного детства. Желание контролировать всё вокруг себя, чтобы быстро избавляться от любой опасности. Это превратилось в парнойю и ненависть ко всем, а после того, как Эрих забрал детей, он совсем потерял смысл жизни — оставалось только надеяться, что он разрешит, унижаться перед ним и ждать, ждать, ждать. Вот только, Эрих от него отказался, отбросил, как прошлое, которое хочется забыть, попрощавшись в последний раз. Савелий сказал, что ему наплевать — это были его последние слова, но он даже не осознавал, насколько глубоко в нём засела жизнь с немцем; неважно, как далеко он её запрятал, как давно забыл: после лечения, осознание любви пришло сразу. Кем бы Эрих не был, что бы не делал, он был первым и последним человеком, которого Савелий на самом деле любил. А сейчас всё разрушено. Видеть его спустя такое долгое время было невыносимо больно и страшно, потому что, головой он понимал, насколько сильно они оба напортачили, а взять за это ответственность не смогли до сих пор. — Ты себя хорошо чувствуешь? — встревоженно спросил его Фин, положив руку на плечо, а затем недовольно поглядел на спокойного Бернхарда. — В больнице ему ничего не угрожает, — коротко ответил он. — Это была ужасная идея, — коротко проговорил украинец. — Очевидно, что там не всё было гладко, — он прекрасно понимал, какого это — пытаться говорить с человеком, которого ненавидел, которому сделал больно, поэтому, если Эрих и правда раскаялся, он мог представить, что немец сейчас чувствует: он чувствовал то же самое, когда впервые встретил Рому после войны. Не знал, что сказать, абсолютно не знал, потому что понимал, что никакие слова не помогут. Его тогда спас сам Рома: он говорил с ним как обычно, как будто бы, не злился, однако Богдану всё ещё неловко находиться вместе с ним. Но с Савелием совершенно другая история: он не Рома, он очевидно не может так просто простить и забыть. По крайней мере, сейчас. — Это была идея Германна, — покачал головой Бернхард. — Я…я поговорю с ним, — неловко начал Богдан. Наверное, теперь он должен быть рядом с ним, но он совсем не знает, что делать. Савелий открыл рот, чтобы что-то сказать, но, к счастью, его спасла открывающаяся дверь. — Рома? — удивлённо уставилась на брата Мирослава. — Разве у тебя не… — Решил пропустить, — спокойно проговорил он, прикрыв дверь. Парень оглядел всех собравшихся, останавливаясь взглядом на Савелии, что неловко отвёл свои глаза. Вот ещё одна часть его жизни, которой он не хочет смотреть в глаза из-за вины. Он не знал, как точно говорить с Ромой, и надеялся, что когда-нибудь узнает, какие правильные слова должен ему сказать, но сейчас — он его подвёл. Савелий даже представить не может, что думает Рома после таких новостей: его нерадивый отец встречался с Эрихом, вернее, даже спал в какой-то момент. Каково ему теперь, после того, как он отстроил страну заново — жизнь до сих пор подкидывает ему сюрпризы. — Савелий, вы с нынешнего времени с Эрихом нарасхват, — холодно произнёс он. Старший виновато опустил голову, — в больнице, в таком большом окружении людей, чувствуете себя в безопасности? — почему-то, вопрос совсем не звучал заботливо. — Кто дал вам разрешение, срываться в Европу? — Роман, это я… — серьёзно начал было Фин, однако Рома холодно на него взглянул, приструняя одними глазами. — Надеюсь, вы осознаёте, насколько глупое это решение? — он чуть склонил голову. — Нет, насколько глупыми были все ваши решения, — Савелий сжал кулаки. — Вашим эгоизмом и двуличием можно хвастаться, жаль, это единственные ваши достижения. Бегать от двух семей сразу — это нужно быть Олимпийским чемпионом. Думаю, бег на длительные дистанции вам бы подошёл, — он суровым взглядом оглядел отца. — Рано или поздно, все приходят к финишу. Что вы увидели в конце? Я расскажу что: одиночество и отчаяние — вот что вас там встретило, и это то, что вы заслужили, — Савелий вздрогнул от его слов. Кажется, атмосфера накалялась, явно было видно по лицам собравшихся, что они оглядывают Рому со злобой, однако, что-то сказать ему не решались. — Казалось бы — вот она полоска финиша, но вы решили навернуть ещё круг? Вы думаете, это правильно? Я думаю, это всего лишь жалкое зрелище — оправдывать себя тем, что ваша жизнь была чуточку хуже, чем у всех остальных. Мне сложно представить, скольких людей ещё вы готовы бросить ради своей ничего не стоящей шкуры, — он помолчал, а затем открыл свои ледяные, безжалостные глаза. — Мне стыдно, что такой трус, как вы — мой отец, — тишина никогда не была такой звенящей. Савелий поджал губу: он назвал его отцом, впервые, за долгое время, назвал его своим отцом, но…мысль прервалась, потому что Рома продолжил. — Я знаю ответ на свой вопрос, но всё же спрошу. Вы хотите с ним встретиться? — Да, — твёрдо и без раздумий, взглянул в его лицо старший. Он немигающие смотрел на Романа, словно совсем не боялся его ледяного взгляда. Тот кивнул. — Хорошо, — последнее, что он сказал, выходя из палаты. Мария неуверенно оглядела Савелия, а затем вышла за ним. — Вот урод, — шикнул украинец. — Я даже не думала, что он настолько нас ненавидит, — внезапно очень тихо покачала головой Мирослава. Ноян погладил её по плечу. — Всё будет хорошо, — спокойно произнёс он. --- — Рома! — нагнал его Германн, встречая у ступений больницы. — Германн, — настороженно проговорила Мария. — Если ты пришёл узнать, каково Савелию после твоей выходки, то он в порядке. — Плевать мне на него! — шикнул немец. — Правда? — внезапно очень спокойно спросил Рома. — Да, — коротко ответил Хоффманн. — Тогда что же ты забыл здесь, около больницы, в которой он находится? — продолжал давить русский. Германн на секунду открыл рот, а затем отвёл глаза. — Может, я тебя искал, — буркнул он. — Я слушаю, — выдохнул Морозов. — Почему ты отдал мне письмо и настоятельно рекомендовал поговорить с ними? — зло уставился брюнет на парня. — Точно не для того, чтобы ты так глупо этим распоряжался, — коротко ответил русский. — Да что ты знаешь! — Германн вспылил. Возможно, он будет корить себя потом за такую излишнюю эмоциональность, но не так часто узнаешь такую горькую правду о своих родителях. — Это не тебя бросил отец! И это не твои родители скрывали от тебя такую ужасную правду! — Германн, — строго произнесла Мария, но Рома прервал её рукой. — Да, ты прав, — спокойно высказал он. — Я не знаю, что ты сейчас чувствуешь, однако, почему-то мне кажется, что яблочко от яблоньки не далеко падает. — Что? — переспросил Германн, не понимая смысл этих слов в конце. — Ты ведь такой же, разве я не прав? Соврал своему сыну, его мать ушла, что-то знакомое, — он внимательно посмотрел на злого немца. — Ты как никто другой должен их понимать, но почему-то, повторяешь их ошибки снова, — он выдохнул, чуть разворачиваясь, собираясь уходить. — Мне искренне жаль, что так произошло, но, как по мне, любовь больше не должна становиться преступлением, — немец неуверенно застыл, пытаясь переварить смысл его слов, рассматривая прямую спину русского. --- Нехотя, но послушав Рому, он решился поменять свою тактику. Было немного неловко, что он всё же принял идею русского, но он утешал себя мыслью о том, что это поможет хоть как-то наладить их взаимоотношения в этой, и без того чокнутой, семейке. — Спасибо, что согласился встретиться со мной, — коротко кивнул ему Савелий. Германн внимательно его оглядел, но затем всё же кивнул. — Прости, что я так нагло заставил вас с Эрихом столкнуться, — тихо проговорил немец. — Я могу понять это желание, — пожал плечами Савелий. — Так что, ничего страшного. — Слушай, — Германн решил начать с вопросов: он послушал правду Эриха и теперь хотел услышать правду, которую ему расскажет Савелий, — отец мне рассказал о том, что случилось с тобой, и в общем, и почему ты нас бросил. — Наверняка говорил о том, что он во всём виноват, — как-то грустно усмехнулся Морозов, а затем посмотрел перед собой. Пока он был в Германии, хотелось посмотреть на множество мест, что изменились с того момента, как он был тут последний раз. Но ещё больше хотелось посмотреть на то, как изменился его сын. На свежем воздухе, в тихом месте, где редко проходят люди, они аккуратно уместились на разговор, купив кофе. — Послушав его, я бы не сказал, что он не виноват, — немного рассерженно проговорил немец. — Германн, послушай, — спокойно начал Савелий, посмотрев на него, — ты должен понять, что сейчас, если будешь выбирать сторону одного из нас, ты в любом случае окажешься у разбитого корыта, — Хоффманн озадаченно взглянул на него, переваривая в своей голове фразу о разбитом корыте. — Он виноват, но, я тоже был далеко не подарком. Ты пытаешься найти виновного в этой ситуации, но их всегда было двое: я и он. — Но то, что он сделал с тобой..! — возмутился Германн. — А то, что я с ним? — спокойно спросил его Морозов, заставляя вопросительно замолчать. — Он, наверное, рассказывал о том, как мы познакомились. — Да, он сказал, что ты тот ещё шантажист, — неуверенно ответил ему сын. — Это ещё мягко сказано, — усмехнулся Савелий. — Думаю, встреть Эрих совершенно обычную омегу, его жизнь была бы куда проще, но, к его сожалению, замуж он должен был выйти за меня. У меня в то время был колкий характер, и вёл я себя не всегда покладисто, но, как ни странно, он меня полюбил. Полюбил даже при условии, что я запрещал ему очень многое. — Ты был омегой — как ты мог ему что-то запрещать? — удивился Германн. — Я был тем ещё шантажистом, как он выразился, — повторил Савелий. — Да и, он меня любил, поэтому слушался и заботился. Знаешь, твой отец был прекрасным альфой: он защищал меня и оберегал. Помню, когда мы переехали в немецкое поместье, его брат…поднял на меня руку, — Морозов решил умолчать о конкретике, подумав, что и так будет понятно, — и когда твой дедушка, Вальтер, запретил его останавливать, списав это на то, что омега — просто вещь, причём общая, Эрих без разговоров взял и увёз меня подальше. Он думал о моей безопасности, наплевав на возможность быть у рук правителя. — Он о таком не рассказывал, — тихо проговорил Германн. — На него свалилось слишком многое. Будучи ребёнком, ему пришлось решать совсем не детские проблемы. Во время первой мировой войны, ему пришлось выбирать между собственной страной и мной. Я не виню его за этот выбор, потому что сам никогда до конца не выбирал его, — он замолчал. — Германн, это я сделал из него того монстра, про которого он тебе рассказал. — Нельзя же…? — неуверенно начал Хоффманн. — Я был…ужасной парой: даже когда мы встретились снова, это он предложил начать всё сначала и он на самом деле старался, в отличии от меня. И Рома…возможно, объясни я всё с самого начала, он бы думал по-другому. — Ты изменил ему? — внимательно посмотрел на него Германн. — Я не могу ответить тебе на этот вопрос, потому что не хочу врать, — коротко проговорил Савелий. — Это касается самого Ромы, и если он не счёл нужным это рассказать, значит, и я не в праве. — Ладно, — неуверенно пожал плечами немец, по крайней мере, честно. — Но я ничего ему не рассказывал, держал на расстоянии вытянутой руки и в целом был холодным и отстранённым, — покачал головой Савелий. — Он был чудесным: какая-то часть меня была настолько рада тому, что он у меня есть, насколько это вообще было возможно, но, эта часть была почему-то до безумия маленькой. Знаешь, я никогда не говорил ему, что любил его, никогда, но он всё равно продолжал быть со мной. — Но почему ты так к нему относился, раз он был таким хорошим? — не понял сын. — Я всю жизнь был травмированным ребёнком и вырос с этими травмами, и даже сейчас продолжаю с ними бороться, — серьёзно ответил Морозов. — Ты должен понять: я не был жертвой — я такой же злодей в этой истории, как и Эрих, может даже хуже. Из меня вышел ужасный муж, который был совершенно не способен адекватно любить; ужасный отец, не думай, что я был хорошим: вы близки с Богданом — можешь спросить, какого это было — быть моими детьми; ужасный правитель, потому что я забил на страну, утонув в гнёте собственных страданий и страхов. Германн, я далеко не маленький беспомощный мальчик, — он повернулся вперёд. — Поэтому, встреть Эрих кого-нибудь другого, а не меня, уверен, его жизнь сложилась бы гораздо лучше, — он улыбнулся. — Я совершенно не жалею о том, что он был моим мужем, ведь, у меня есть прекрасный сын и, — он чуть опустил голову, — была замечательная дочь. Я очень гордился каждым вашим достижением и чуть сума не сошёл от новости, когда узнал, что у меня есть внук. — Ой, — неловко начал Германн, почувствовав, как разговор стал мягче, кажется, он наконец-то понял, о чём говорил Рома. Его родители крупно напортачили, но он не должен совершать что-то подобное. Он мечтал познакомиться со вторым отцом, мечтал, чтобы его родители вновь были вместе, а сейчас сам всё рушит, пытаясь их столкнуть лбами. У каждого из них своя история, и они оба виноваты — они пытаются исправиться, ради себя и ради Германна тоже. Он улыбнулся. — Думаю, Роберт тоже сойдёт с ума, узнав, что теперь в родстве не только с Оливером, но и с тобой, — усмехнулся немец. — Думаю, у меня ещё будет время с ним познакомиться, чтобы поменять его представления обо мне, — улыбнулся сыну Савелий. — Пап, спасибо, что поговорил со мной — мне стало намного легче, — выдохнул немец. — Я рад, — он немного помолчал, а затем серьёзно посмотрел на Германна, — поговори с отцом об этом, он наверняка не находит себе места. — Хорошо, — неуверенно кивнул Хоффманн. — И ещё кое-что, Германн, — тот вопросительно перевёл на него взгляд алых глаз, — можешь передать ему спасибо. — За что? — не понял немец. — Думаю, он и сам поймет, — пожал плечами Савелий, под озадаченный взгляд сына. — Ладно, — коротко проговорил Германн. --- — Отец, это я! — он постарался сказать это как можно громче, чтобы привлечь внимание родителя. Кажется, Эрих его услышал, тут же спускаясь к сыну, неуверенно оглядывая. — Привет, — неловко произнёс он. — Савелий мне всё рассказал, — сразу начал Германн, чтобы не оставить и шанса на другие размышления. — Теперь я знаю, что вы оба были так себе, но, вы очень стараетесь исправиться, поэтому, я бы хотел поддержать вас. Поэтому, — он повторился. — простите, что так безответственно заставил вас с ним встретиться и накричал на вас. — Германн, ты не виноват… — немного удивлённо уставился на него старший. — Я не хочу ошибаться и снова сеять раздор в нашей семье; я бы хотел, чтобы мы вновь были вместе, пусть и не сразу, но я буду стараться, чтобы у нас это получилось, — уверенно высказал он. — И ещё кое-что, — Эрих вопросительно на него посмотрел, — папа просил вам передать: «Спасибо», — немец замер, неуверенно на него посмотрев, с секунду не зная, что должен ответить, а затем улыбнулся, как-то слишком тепло, что явно удивило Германна. Он ничего не сказал — просто помотал головой, прикрывая глаза, но продолжая улыбаться. Младшему казалось, что вот сейчас, все становится таким, каким должно быть. Это не могло не радовать, поэтому, смотря на улыбку отца, он тоже незаметно улыбнулся.