Разбитые

Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват.

1991 год

Он откинулся на спинку стула, выдыхая, закрывая глаза, чтобы хоть немного сбросить это напряжение и усталость. Лампа тихо трещала, едва освещая бумаги желтоватым светом. Он пару раз стукнул карандашом о стол, опуская голову вниз, внимательно рассматривая очередные документы. Победа, снова. Он не чувствует того, что это было нужно. Это просто часть его жизни. Так было нужно, так было верно по его расчётам и он это сделал. Мир всего лишь последовательность действий, которая давно потеряла смысл. В нём нет ничего, что он бы хотел спасать, что бы он хотел изменить. Он разочарован. Выдохнул. Этот мир не стоит ничего, однако, прямо сейчас сердце выпрыгивало из груди от ожидания их встречи. Оливер всё прекрасно понимал и впервые так сильно волновался, теряясь в словах. Он сделал больно? Так было нужно. Этот мир не стоит ничего, но он…за него он бы отдал всё, что у него было. Они давно не виделись. Русский уехал к подруге, что сейчас была в плохом состоянии, в больнице. Оливер не знает, что конкретно там происходит: Рома не звонит ему и не пишет в целях безопасности. Он так сказал. Но сегодня, он должен приехать. Алиса умерла. СССР больше нет. Чувствует ли он вину? Да. Впервые, за долгое время, он её чувствует, потому что знает — это заставило русского почувствовать боль. Он предлагал Германну забрать сестру раньше, чтобы оказать ей специализированное лечение. Предлагал отцу оттянуть этот процесс — не важно под какими предлогами, но он пытался. Ничего не вышло. Он впервые пытался разрушить собственные планы, побороться с самим собой. Знал, что это правильно: он рассчитал это и своими расчётами он доволен, вот только в душе эта глухая пустота и боль-боль-боль. Он потерял весь мир, давно потерял себя, но Рома — Рома ни в коем случае не должен пострадать. Он боялся увидеть его лицо, но так до безумия соскучился. Он понимал, что может выиграть и проиграть, где ему будет угодно, но Романа он будет защищать любой ценой — не важно, где, как и когда. Вздрогнул, когда услышал едва различимый стук двери. Тут же сорвался с места, направляясь на услышанный звук, но, когда выбежал, неуверенно остановился, по шагам подходя к русскому. — Ром? — тихо спросил Оливер, разглядывая его. Тот обернулся, заставляя американца вздрогнуть от этого холодного взгляда. Он был в куртке, с сумкой на плече. Ничего не говорил, однако, Петти-Браун уже ощущал огромную пропасть между ними. Испугался. — Ты уходишь? — кажется, голос дрогнул. От Ромы было бесполезно что-то скрывать, но он либо и правда на заметил, либо проигнорировал. Развернулся полностью. — Да, — так спокойно, будто между ними ничего не было, будто он никогда не любил. Внутри что-то треснуло. Внезапное осознание одиночества и потери сжало сердце в такие сильные тиски, что ноги едва стояли, потихоньку немея. Неужели, он и правда просто так уйдёт, после всего, что между ними было? Перед глазами так быстро проносились моменты их жизни, его улыбающееся лицо, когда Оливер случайно будил его ночью, приходя спать. Он всё равно радовался, даже если парень приходил так поздно. Их совместные ужины: русский был не так хорош в приготовлении еды, однако, вместе с Оливером он был готов разделить как трапезу, так и её приготовление. Его образ в фартуке и с искренними глазами, что светятся интересом, застыл в памяти и сейчас трескался. Его игра на скрипке, завораживающая душу и сердце; Оливер любил тишину, но эти мелодии, что парень дарил ему, он был готов слушать вечно. Каждый его шрам на теле, что отпечатался в памяти, ведь каждый из них Оливер целовал, искренне сожалея и сопереживая, но каждый раз говоря, какой же он красивый, слушая тихий смех возлюбленного. В каждое его обещание он верил. Нью-Йорк. Их квартира, надолго запечатлела смех, любовь, заботу и счастье, что они дарили друг другу. Здесь он впервые признался русскому в любви. Здесь Рома впервые обрёл свой дом. Здесь Оливер впервые за долгое время почувствовал себя живым. И здесь же будто умер снова. — Стоп… — тихо произнёс американец, понимая, что это конец — он и правда уходит. — Пожалуйста, не уходи. Разве…разве всё, что между нами было, для тебя ничего не значит? Разве… — он растерянно опустил голову, чувствуя, как ноги уже не держат, опираясь рукой о стену. — Я всё исправлю, я…я что-нибудь придумаю, только прошу, останься со мной, побудь рядом ещё чуть-чуть… — отчаянно выкрикнул он, понимая, что голос дрожит, но Рома не изменился в лице — оно оставалось всё таким же холодным и отстранённым. — Нет, — коротко проговорил он. — Между нами больше ничего нет, Оливер. Я возвращаюсь домой. — Почему…? — прошептал он. — Скажи мне, почему я не могу всё исправить.? — он жаждал ответа — это всё, что было ему нужно. Не понимал, как русский может так бесчувственно на него глядеть после всего, что они пережили вместе. Но в ответ лишь молчали. — Остановись, — едва прошептал американец, уже не ощущая, как после его слов по щекам катится что-то мокрое. Он плачет? Как давно он не чувствовал что-то подобное, — прошу тебя, остановись. — тело крупно дрожало не в силах справится с этой болью, что он оставит после себя. — Не оставляй меня здесь одного… — Морозов ничего не ответил: просто развернулся и ушёл, будто его здесь никогда и не было. — Рома, умоляю тебя… — он съехал на колени, продолжая держаться рукой о стену. Слёзы уже капали на пол, даже не пытаясь остановиться, — пожалуйста, я люблю тебя, только не уходи…пожалуйста, прости…пожалуйста… — он ушёл, закрыв дверь. Оливер не знает, сколько ещё времени прошло с тех пор, как входная дверь щёлкнула Если бы он мог кричать так громко, чтобы заглушить свою душевную боль, он бы это сделал, но никакие крики и слёзы не могли помочь справиться с этой одной сплошной болью и отчаянием. Он потерял то, что так хотел защитить. Он предал то, что так любил. И город, что когда-то был для него домом, стал его могилой. ---

203?

Тихо поднимался по лестнице, не ощущая своих шагов. Ноги будто сами принесли его сюда, потому что в голове всё наконец-то сложилось. На улице скоро начнёт светлеть, но почему-то было ощущение, что он до сих пор ждёт его в этом кабинете. Остановился у самой двери, будто собирая себя по частям, чтобы выглядеть при нём хоть на какой-то процент ещё живым. Предварительно постучал в дверь, а затем, не став ждать, открыл её. Не обманул себя: Рома и правда до сих пор был здесь. Русский обернулся, внимательно его разглядывая, будто совсем на ожидал тут увидеть, но всё-таки быстро принял нужный вид. — Как прошла операция? — тихо спросил он. Русский прекрасно знал, что никакой операции не было, и точно подумал, что Оливер сумасшедший, раз отправился туда в одиночку. Петти-Браун врать и не пытался. Может быть испугался — нет, точно испугался, потому что занял доллар. — Хорошо, — кивнул ему американец, подыгрывая этой лжи. — Что Савелий, что Эрих живы. В целости и сохранности. — Это хорошо, — задумчиво проговорил Морозов. Он обернулся, будто замявшись, а затем пошарился в кармане брюк, легко доставая от туда ту же самую зелёную бумажку, что занял. — Вот, держи. Так глупо. Оливер внимательно на неё посмотрел, а затем перевёл взгляд своих голубых глаз на лицо русского. Тот казался совсем неприступным, но это было далеко не так. — Знаешь, вместо того, чтобы занимать доллар, ты мог бы просто сказать, что любишь меня и будешь ждать, — коротко проговорил Петти-Браун, замечая, как блондин вздрогнул, ненадолго останавливаясь. Он знал, что попал в яблочко, когда поднимался сюда — уже всё понимал. Рома сжал бумагу в руке, но глаз не поднял. — Скажи мне, зачем нужно было врать всё это время? — Оливер не был злым — лишь был в неведение и страдал от этого, однако, как бы больно не было, русского он возненавидеть не смог. — Просто ответь. — Стоп, — тихо шепнул Рома. — Оливер, стоп, — Петти-Браун тут же замолчал, выполняя просьбу. Несмотря на то, что ответ он хотел узнать до безумия сильно, он продолжал молчать в ожидании, слушая тишину, пока Рома наконец не усмехнулся, совсем тихо и, кажется, облегчённо. — Так и знал, что ты рано или поздно догадаешься, — он поднял голову, улыбнувшись. Глаза совсем не были холодными: они были такими, какими их запомнил Оливер в Нью-Йорке — нежными и любящими. Если бы Оливер не был таким разбитым и уставшим, он бы точно прямо сейчас не устоял на ногах. Его такие слова и взгляд будто выбили весь воздух из груди, от чего он даже не решился что-то ещё спросить. — Знаешь, это было тяжеловато — каждый раз видеть тебя и не позволять себе любить. Ты всё это время, хотел знать почему, — Рома и сам знал, о чём он думает. — Так было нужно, вернее, — он чуть замялся, — это всё, что я мог сделать для тебя. — Нужно было просто остаться, — вдруг очень серьёзно произнёс Петти-Браун. — Нет, — покачал головой Рома, — останься бы я с тобой тогда, я бы предал тебя, — американец прищурился, не совсем понимая, о чём говорит парень. — Оливер, — с улыбкой посмотрел на него русский. — Ты поверил в этот мир, даже когда он отвернулся от тебя, но как бы сильно ты не старался, всё, что ты делал, приносило тебе только разочарование, — шатен застыл, понимая, что это правда. Морозов знал его, как самого себя. — То, что случилось в девяностые, лишь часть того, на что ты способен. Если бы ты и правда решился, не думаю, что тебя бы хоть что-то остановило от того, чтобы исправить ошибку, — он помолчал, отводя глаза. — Я не знал, что делать и как тебе помочь: я не настолько умён и силён, чтобы решить все проблемы мира и чтобы избавить тебя от этой непосильной боли; если даже ты не можешь придумать идеальное решение, я и подавно не смогу это сделать, но…это не значит, что я не могу сделать абсолютно ничего, — он выдохнул. — Я люблю тебя, Оливер, — от этих слов, сердце сжалось настолько сильно, что кажется американец мог чувствовать его стук во всех частях своего тела. — И никогда не прекращал любить. Но то, что ты делаешь, убивает тебя, и я не хочу быть тебе помощником — я не хочу убивать тебя собственными руками. Знаешь, когда я уже решил уйти, я был уверен в себе, я был уверен, что это правильно, но как только увидел, как ты заплакал, я возненавидел себя так сильно, как никогда раньше. Больше ничего не хотелось, кроме как подбежать к тебе и спрятать от всего, что причиняет тебе боль. Утереть эти слезы и шептать извинения, только бы снова не увидеть, как ты плачешь. Но, — он пожал плечами, — как бы больно это не было, кто-то должен был стать той причиной, по которой твоё решение окажется ошибочным, — Оливер замолчал, кажется, понимая. Рома и правда ему поверил, и правда посвятил ему всего себя, и от этого тело пробирало дрожью до мурашек. — Я знаю, из меня не получится тот самый идеальный человек: я страшный эгоист и у меня невыносимо ужасный характер, но я поверил и попытался — не думаю, что у меня плохо получилось, — американец молчал, сомневаясь в любом своём ответе. Рома вдруг внимательно и серьёзно посмотрел на него. — Я уже говорил тебе: я посвятил свою вечность тебе и… — он протянул ему доллар, — если бы миру пришлось сгореть ради тебя, я бы сжёг его, — Петти-Браун судорожно выдохнул, смотря на деньги в его руках, а затем опустил голову. Доллар русский взял не потому, что хотел шоколадку, и совсем не потому, что точно знал, что американец за ним вернётся: он взял его лишь потому что испугался, когда увидел его «мёртвым», испугался, что опоздал, и хотел оставить хоть клочок от того, что считал самым ценным в своей жизни. Оливер подошёл ближе, аккуратно закрывая его кисть, сжимая бумагу в чужой руке и целуя холодные тонкие пальцы, нарочно задерживаясь, зажмуривая глаза, в которых светилось лишь сожаление. Он будто бы хотел сказать такое банальное «прости», но не смог произнести не звука. Развернулся, чтобы уйти, в полнейшей тишине. Морозов сжал одолженные деньги сильнее в своей руке, неуверенно смотря на американца: хотел бы окликнуть, всё, что угодно, лишь бы остановить, но замолчал, опуская голову. Они оба ошиблись. ---

1991 год

Сигарета одиноко осыпалась с небольшого балкончика каждый раз, когда он постукивал по ней пальцем. Такой давно забытый вкус горечи во рту чуть туманил голову до того состояния, в котором он мог думать спокойно. Маленькая квартирка, бедная страна, подстать ему. Нужно было собраться, хотя бы немного собраться для того, чтобы выглядеть более-менее живым перед людьми. Однако, как бы он не старался, в голове были лишь их слёзы и просьбы. Если бы можно было, если бы он умел, он бы обязательно исполнил их, лишь бы они все были счастливы, лишь бы они хотя бы были счастливы, но он не умеет исполнять желания. Пепел разлетается на ветру, опустошая и без того черную душу. — Помогите мне кто-нибудь… Пожалуйста, помогите… Слёзы отца надолго застряли в памяти; если бы Рома мог, он бы обязательно сделал так, чтобы все любили его так же, как он его любит. Савелий стал для него единственным родителем. Может быть не лучшим, но по крайней мере, он сделал всё, чтобы его вырастить. Благодаря русскому, Рома сейчас может стоять здесь на своих двоих ногах и думать-думать-думать. Он вспоминал его тихий, слегка серый голос как что-то тёплое и спокойное, родное. Он бы очень хотел, чтобы золотые глаза мужчины больше никогда не плакали, а на лице была лишь улыбка. Чтобы Савелий наконец-то смог почувствовать себя тем, кем всегда хотел быть на самом деле. — И родители будут рядом? Её голос тогда был совсем тихим, но всё равно доверяющим. Будто она и правда верила, что когда-нибудь встретится с ним. Морозов сжал сигарету в пальцах. Чтобы все они были рядом с ней? Наверное, плохой из него брат получился, раз не смог исполнить даже такую простую просьбу. Девушка не хотела чего-то сказочного или невозможного — она хотела лишь снова увидеть семью вместе: папу, отца, брата — всех, кто был ей так дорог, а Рома оставил её в одиночестве. Если бы он и правда мог, он бы сделал всё, чтобы она смогла так же весело поболтать с ними, как она это делала с Ромой. Если бы он только смог побыть с ней ещё чуть-чуть… — Мне нужно всего лишь знать, что ещё есть шанс, ещё есть хоть малейшая причина, которая докажет, что я ошибся в своём решении и даже люди ещё способны остановить саморазрушение. Оливер так часто улыбался и, казалось, так искренне: всё потому, что улыбался он будто в последний раз, с ужасом ожидая того конца, который давно уже знает. Если бы Рома мог, он бы прикрыл его уши и закрыл глаза, чтобы никто в этом мире больше никогда не смог его обидеть, чтобы хотя бы несколько секунд он провёл в той тишине, которую заслужил. Прямо сейчас он докурит, выпустив последний едкий дым из лёгких, и каждое слово «если», что он произнёс, ему придется зачеркнуть. Он сможет. Как бы больно и одиноко не было, он хочет быть уверенным, что сможет.