Разбитые

День сегодня такой ленивый — совсем ничего не хочется делать. Русский выдохнул, проходя к залу встречи. В России было всяко спокойнее, чем в Европе — уж ему после последних событий точно. Несмотря на то, что прошло уже почти полгода, он до сих пор не мог толком отойти от тех событий: нет, с Веймаром, отцом и Эрихом всё понятно — это Оливер решил в кратчайшие сроки. Дело как раз в Оливере. Видимо, что нога, что сердце не дают ему покоя. После аварии все раны зажили, однако, нога, что была зажата — уж очень долго он проходил с костылями — периодически ныла, а иногда он даже замечал за собой, как спотыкается или проседает на ней — видимо, это теперь с ним останется. Очередной шрам. Но к шрамам он привык, то ли дело ноющее сердце. С Оливером они не виделись с той самой ночи, когда вскрылась правда. Рома так и не узнал, о чём он тогда думал: видел лишь это сожаление и всё. Доллар до сих пор шуршит в кармане, напоминая о нём. Не то, чтобы он претендовал на место разбитого и сломленного любовью: он прекрасно понимает, что сам выбрал такой путь, и даже более того, из-за его действий, Оливер страдал ещё больше и гораздо дольше — обычный человек бы за такое возненавидел, но американец любил. Может, признайся он раньше или вовсе не уходя, всё сложилось бы по-другому. Конечно по-другому, но…хотелось бы ещё немного побыть с ним рядом. Выдохнул, собираясь с силами и открывая дверь, проходя внутрь. — Что случилось? — тут же остановился. На лицах собравшихся был какой-то неимоверный шок, будто призрака увидели или ещё чего похуже, но нет — смотрели они все ровно на экран, что транслировал сегодняшнее обращение Оливера. Не то, чтобы Рома собирался смотреть, нет, он совсем не собирался: боялся ещё раз увидеть его измученное лицо. Но… — Ром… — чуть дёрнул его Кит, когда тот застыл, обеспокоенно оглядывая. — Я… — сделал шаг назад Морозов, не отрывая взгляд от экрана, руки слегка дрожали. — Мне… позволь мне выйти… — Иди, — тут же кивнул Минь Ли. — Я позабочусь об остальных, — не дожидаясь чего-то ещё, блондин выбежал, ощущая, как ноги подкашиваются. --- — Он в последнее время странно себя ведёт, — обеспокоенно посмотрел на Микки парень, выдыхая. — Что это? — усмехнулся тот. — Ты за него беспокоишься? — Конечно, он моя страна, — уверенно высказал Джон. — Как я могу за него не беспокоиться? — Может он заболел? — А он умеет? — неуверенно начал столица. — Он что, ни разу не болел…? — скептически посмотрел на него город. — Мы-то с ним не общаемся особо: это только каким-то избранным типа тебя можно. — Я не избранный, — выдохнул Джон. Оливер в целом ни с кем не общается: такой уж он по натуре; подчинённые видели его только во время работы и то не всегда, ведь предпочитал он работать в одиночестве. — Но я всё равно беспокоюсь за него, да и это официальное выступление, что он сам назначил на неизвестную никому тему. — Что-то и правда звучит странно, — усмехнулся Микки. — Но вот тебе прогноз на будущее: он опять сделает что-то непонятное и окажется прав, мы просто этого монстряку не понимаем, — слово «монстряка» от города звучало даже больше ласково, нежели оскорбительно. — Нет, в этот раз и правда странно, — выдохнул Джон. — Вот увидишь, я ещё правду сказал, — посмеялся блондин. Столица неуверенно посмотрел на него, но всё же кивнул. С тех пор, как Роман объявил им ультиматум прошло уже почти полгода, и формально, чтобы задобрить его, какую-то часть, что могли не в ущерб себе, они выполнили, найдя лазейки, поэтому сейчас в их отношениях наблюдался даже какой-никакой мир, как и с Китаем, и это было странно. Того самого напряжения не ощущалось: наоборот, кажется, Оливер сбавил свой мировой контроль и повысил его на собственной стране, иначе Джон не может объяснить, почему он никуда особо не выезжает и работает только над их делами. Стало и правда лучше. Но это так же пугает. Джон судорожно выдохнул. Что за встреча с собственной страной и какой кирпич ударил Оливеру в голову он не знал, поэтому просто покорно ждал его в небольшом коридорчике, в день этого самого выступления. Кажется, такое поведение Оливера показалось странным не только им в США, но и во всём мире. Однако, конечно, более восторженно эту новость восприняли именно американцы. Оливер редко выступал на публике, предоставляя всё дело людям в политике: он любил закулисье и тишину, поэтому жители зачастую не видели его даже с экранов, что уж говорить про лично. Но сегодня, кажется, каждый американец с нетерпением ждал этой встречи с собственной страной, не понимая и, вероятно, ожидая чего-то необычного. Он многих поставил на уши. Джон отмёл эти мысли, когда правитель появился в коридоре. — Я всё ещё не понимаю, что у вас на уме, — тихо шепнул он. — Зачем понадобилась такая встреча? — Мне нужно сказать кое-что важное,— коротко ответил тот. — Что такого важного не могут сказать политики? — закатил глаза столица. — Они могут, — пожал парень плечами, — но я хочу сделать это сам. — Джон ненадолго остановился. Хочет? Это интерес или его желание? Ни то, ни другое не было ему свойственно, поэтому вызывало такое замешательство. — Подожди меня тут, — звучало, как просьба, но город просто кивнул, неуверенно смотря правителю в спину. Оливер вышел на сцену как ни в чём не бывало, но он бы соврал, если бы сказал, что не растерялся: просто давно выработал в себе рефлекс быстро подстраиваться под ситуацию. Все эти люди, что собрались тут ждут того, чтобы послушать, что скажет их собственная страна. Наверняка с замиранием сердца, потому что Оливер был для США словно пришествие Христа: появлялся редко, но всегда ожидаемо и грандиозно. Однако, сегодня всё было по-другому. Сегодня у него нет подготовленной речи, нет какой-то стратегии и плана — сегодня он будет говорить про себя. — Спасибо всем, что собрались на эту встречу, я рад вас приветствовать сегодня, — толпа немного загудела, приветствуя страну. — Знаю, вы, наверное, удивлены тем, что я, будучи воплощением США, захотел провести встречу подобным образом, и, наверняка, многие из вас даже не придавали этому значения, но сегодняшний день я хочу сделать важным в жизни моей страны и очень надеюсь, что для вас он тоже будет чем-то большим, чем просто причина утолить любопытство, — он немного помолчал, видимо, собирался с духом — Джон не знает, однако, это нервировало. У Оливера всегда была готова речь и варианты ответа на любые предполагаемые вопросы, все его встречи в политическом мире были идеально спланированы, поэтому сейчас это молчание пугало. Оливер выдохнул, как будто собираясь с духом, а затем усмехнулся. — Я на самом деле написал большую речь, — чуть тише начал он. — Но, впервые хочу сказать вам что-то от сердца, — он прикоснулся к очкам, заставляя Джона замереть. Он знал Оливера больше двух веков — это точно, но уже успел забыть, какого именно цвета у него глаза. Один глаз, второй он потерял во время гражданской войны: Лео его лица не пощадил. Сначала американец скрывал это под повязкой, а затем под очками, или может быть скрывал там что-то ещё. Он никогда не спрашивал: задавать вопросы Оливеру часто бывает дороже, чем получить ответ. Поэтому, его глаза не видели даже самые близкие подчинённые, не то, что обычные люди. Он снял их. Публично. Перед всеми. Джон ненадолго вздрогнул: он стоял за спиной, однако всё равно почувствовал, что что-то изменилось. От Оливера не веяло той мягкой опасностью, с которой он всегда подходил к разговорам — сейчас он казался очень простым и расслабленным. — Когда я был совсем молодым правителем, я представлял свою страну символом и центром свободы, я хотел сделать всё, чтобы люди, которые окружали меня с самого детства и в дальнейшие годы, были счастливы и довольны своей жизнью, — он выдохнул. — Но иногда даже я совершаю ошибки: в погоне за всеобщим счастьем я начал забывать о людях, ради которых начал всё это. Поэтому, сейчас я выхожу сюда, чтобы быть ближе к вам, посмотреть на тех, ради кого буду продолжать жить как США и продолжать стремиться к тому счастью и свободе, что побудили меня обрести независимость, — он посмотрел вниз, на замерший народ. — Я не был идеальным, мне им и не стать, но я хочу попытаться снова, в этот раз совершенно не один, а с вашей помощью. Я буду благодарен, увидеть ваши поддержку и стремление прийти к счастью вместе со мной. Спасибо, что выслушали. — люди довольно загудели, кажется не понимая весь смысл сказанного. Конечно, в преддверии дня независимости, эта речь звучала воодушевляющие, и определенно, этот день ещё надолго всем запомнится, а не раствориться в суете дней. Люди такое любят, им такое понравится, политики будут в панике, мир наверняка изменится, но почему-то, Петти-Браун был очень спокоен. Несмотря на короткую и странную речь, прозвучала она такой чистой и вдохновляющей, что даже у Джона ёкнуло сердце. Оливер был каменной стеной, холоднокровным правителем и неприступным со всех сторон, но сейчас кажется был абсолютно искренним; город не знает, что с ним случилось, и вообще, что с ним происходило всё это время, но был готов пойти с ним хоть в ад, потому что американец делал всё, чтобы собственная страна была счастлива: в последнее время уж точно — он только делами страны и занимался. Телефон впервые так раздирали от звонков и сообщений. Оно и было понятно: такие действия Оливера вызвали бурную реакцию не только у жителей США, но и вообще у всех по всему миру — каждому хотелось знать, что это значило и что вообще происходит. Джон выключил его. Не сейчас, сейчас он хочет спросить именно Оливера об этом. — Сэр…что случилось? — не побоялся, пускай даже не ответит, но столица хотя бы попытался. Оливер остановился, не сразу повернувшись, но затем обернулся в пол оборота. Правый глаз не был утерян в гражданской войне, но, кажется, сейчас Джон может понять, почему американец так усердно его скрывал. В глазу не было зрачка, а синеву разбавляли белые звёзды, что сковывали радужку в кольцо. Ровно тринадцать, как иронично. — Подумал, что так намного лучше, — пожал он плечами, но, видимо, такой ответ не удовлетворил Джона. — Примерно полгода назад Натаниэль мне выдал пистолет, для самозащиты, — Джон прищурился, отмечая про себя, что полгода назад пропал Савелий и Роман выдвинул США ультиматум, тогда впервые сорвался в Европу. Джон наверное впервые видел его таким серьёзным и, видимо, не он один это отметил, раз Натаниэль побеспокоился о его состоянии. — Я почти выстрелил себе в голову, даже колебаться не стал, — усмехнулся он. Столица застыл, пытаясь осознать, что он только что сказал. Выстрелил себе… в голову? Неужели, всё было настолько плохо, а может Оливер всегда отличался от того, кем они его себе представляли. — Это было к лучшему, по крайней мере, не произойди бы этого, я бы не узнал, что ошибся и не смог бы сейчас ничего сделать, лишь ближе подступая к пропасти. Джон немного постоял, не зная, что сказать, и, кажется, Петти-Браун воспринял это как конец диалога, поэтому развернулся и направился дальше. — Сэр! — выкрикнул столица. — Я знаю, может вы и не слишком с нами близки, но, позвольте спросить, вам…нужна помощь? — Да, — пожал плечами Оливер, задумываясь: теперь по его лицу это было видно, как он хмурил брови и как голубые глаза источали искреннюю сосредоточенность, — пожалуй нужна. Джону казалось, что это всё сон, но почему-то, на душе стало спокойнее. --- Рома забежал в первое попавшееся ему помещение, обращая внимание только на то, что в нём пусто; к счастью, даже жалюзи были закрыты, не пропуская дневной свет, делая комнату достаточно тёмной и небольшой; однако, это несильно волновало русского — всё равно дальше порога он не прошёл. На дрожащих ногах он сполз по двери, выхватывая руками мобильник и сквозь прерывистые вдохи вызвал один-единственный номер, боясь даже к уху приложить, не то, что услышать его голос. — Видел, да? — прозвенело в трубке. Без приветствия, без всей этой мишуры. Кажется, Морозов даже может представить его довольное, но расслабленное лицо. Он прикрыл глаза, зажмурившись. — Оливер… — прошептал, однако, дрожь в голосе его выдала. — Ой, хей, — неловко начал он, искренне беспокоясь за парня, — всё хорошо, только не говори мне, что ты плачешь? Ром? — Рома усмехнулся, чувствуя, как глаза становятся мокрыми. — Ты правда плачешь?! — кажется, голос американца был взволнованным. — Я в порядке, — прошептал Морозов, не понимая, почему улыбка так назойливо лезет на лицо. — Я не хотел тебя расстроить, — виновато произнёс Оливер, от чего Рома покачал головой. — Я не расстраиваюсь, — тихо произнёс Рома. — Просто, ты немного удивил меня. — Да, я на это надеялся, — самодовольно произнёс американец, но потом замолчал, протягивая эту паузу тишины. — Знаешь, когда ты сказал, что поверил в меня, тогда, полгода назад, я не смог произнести ни слова тебе в ответ. В моей душе вдруг что-то треснуло, в хорошем смысле, — опомнился он. — Ты как будто бы напомнил мне, что я всё ещё живой, — он замолчал. — Стать причиной, которая бы доказала, что я ошибся. Рома, — он с такой нежностью произнёс его имя, что у русского кажется сердце остановилось, а это чувство бабочек в животе крутило голову так, что было непонятно, куда себя деть, — ты единственный, кто смог до такого додуматься, нет, единственный, кто был на это способен. Ты странный, — Оливер говорил так мягко, однако, Рома понимал, что он ссылался на начало их общения. — Спасибо, что всегда был со мной, спасибо. — Ну вот, — прошептал блондин, утирая глаза рукавами, не способный остановить этот поток облегчения, — теперь и правда плачу, — в ответ услышал лишь тёплый смешок. — Ты ведь с самого начала увидел, да? — спросил Оливер, а Рома лишь кивнул, подсознательно. — Когда забрал у меня очки, ты спросил лишь то, где я потерял своё зрение. Я не придал тогда этому значение, но, кажется, теперь понимаю: ты видел, как я убиваю самого себя. Как бы сильно я не старался улыбаться и скрыть это. — По твоим глазам всегда всё было понятно, — шепнул он. И правда, в глазах Оливера он видел многое, в его жестах, лице, движениях — во всём, и для себя заметил, что относился к этому более внимательно, чем ко всему остальному. — Но…когда ты пришёл ко мне после аварии, они… они были совершенно мёртвыми, — почти глухо закончил он, поджимая губу. — Я испугался и насовершал ошибок. — Я знаю, — с сожалением произнёс американец. Понимая, что в тот момент Рома и правда не совсем контролировал свои действия, особенно, когда попросил у него занять доллар. — Но, это даже хорошо. То, что тогда случилось, заставило меня переосмыслить всё, что я делал и буду делать. Тогда…многое случилось. Но, после того, что ты сказал и сделал для меня, я понял, что не смогу вернуться к тебе вот таким, не смогу жить с тобой дальше, продолжая совершать всё ту же ошибку. Я знал, что если уж ты нашел выход, то я просто обязан найти решение моего уравнения, я обязан взглянуть на всё по-другому, хотя бы ради нас. — И у тебя… — сипло прошептал Рома, не веря тому, что он говорит. — Думаю да, у меня получилось, — произнёс американец. — Возможно, это не то самое идеальное решение, которое бы решило все проблемы, но…и мир вокруг нас далеко не идеален. Я не смогу исправить всё сразу и не смогу сделать всех правильными, однако, я смогу помочь тем, кому нужна будет помощь. Это как, система быстрой реакции. Ммм, пример на врачах. Я не могу сделать так, чтобы люди не получали ранения совсем, но, я могу вовремя оказать первую помощь, вовремя проинформировать человека и вовремя доставить его к врачам. Чем более точно и своевременно это будет сделано, тем больше вероятность, что человек останется в целостности и сохранности, — он улыбнулся. — Из мира никогда не убрать всё плохое — теперь я понимаю это, но приняв и поняв все эти плохие поступки, я смогу правильно среагировать и вовремя помочь; я думаю, это вполне хорошее решение. — Да, — всё, что смог выдавить из себя русский. — Я расскажу тебе подробнее,— он немного замялся. — Обо всём, что со мной произошло, и о решении. Обо всём. — Хорошо, — закивал головой Рома. — Как скоро мы увидимся? — от предстоящей встречи покалывало в кончиках пальцев. — Скоро, на ближайшем саммите, — сказал Оливер. — Обещаю, не успеешь ты и моргнуть, как уже окажешься в моих объятиях. — Я верю, — посмеялся Рома, уже чувствуя, как тепло разносится по телу. Через две недели. Через две недели они снова будут вместе. — До встречи, Ром, — мягко произнёс Петти-Браун. — До встречи, конфетка, — ответил ему Рома, сбрасывая трубку. Он ещё немного посидел, пытаясь унять всколыхнувшиеся чувства, понимая, что в таком виде перед подчинёнными предстать не может и, когда у него это получилось, вышел. — Ты что, плакал? — он вздрогнул, внимательно уставившись на Кита, совершенно не зная, что сказать. — Чтобы ты не терзался вопросами, скажу прямо: я слышал разговор, не сначала, но того, что я слышал, мне было достаточно, чтобы понять, что вы в отношениях, — Морозов тут же припечатал его к стене, выбивая из лёгких воздух и заставляя напрячься. Он снизу вверх взглянул в лицо китайцу, заставив того вздрогнуть от этой беспощадности в глазах русского. Азиат впервые видел Рому таким устрашающим. — Это не твоё дело, — прошипел тот, не отводя своих ледяных глаз от Минь Ли. — Могу понять, — с усилием, выдавил из себя китаец. Он был альфой, но как-то даже не решался противостоять русскому, — не пойми неправильно: меня очень радует это, в хорошем смысле, — заметив, что он говорит правду, Рома отпустил его, озадаченно разглядывая. — Что? — спросил русский, замечая, как брюнет откашливается. — Ну и сильный же ты, — изумлённо проговорил Минь Ли. — В общем, я ещё полгода назад заметил, что Оливер к тебе неравнодушен; собственно, именно я отдал ему все материалы расследования по твоему делу с аварией, потому что он был настолько решительным. Он тогда сказал мне, так интересно, что это его личный интерес. А потом и ты вёл себя странно: я предполагал, что между вами что-то есть, — он улыбнулся. — И это что-то, явно пошло ему на пользу. Меня всё устраивает, и я хочу считать тебя другом, поэтому, если позволишь, сохраню это в тайне, пока вы не захотите признаться миру. — С чего бы такая доброта? — подозрительно уставился на него Рома. — Оливер умён и определённо восхищает меня, как человек, ты тоже не так прост, как кажешься — не хотелось бы потерять такой круг общения, — он ухмыльнулся. — Да и, в мире спокойнее будет, если вы будете ладить. Я только в плюсе. Рома изучающе взирал на него некоторое время, а потом просто кивнул, приглашая вернуться, представляя, какую панику там развели. Кит говорил с ним откровенно и правдиво, поэтому причин не доверять ему не было, и, видимо, принял молчание Морозова как знак согласия с ним. — Но правда, — внезапно подал голос китаец, — ты называешь его конфетка? Серьёзно? — Умолкни, — шепнул Рома, однако, совсем не зло.