Сердце снегов (часть 3)

Посреди комнаты, у низкой кривой печи, стояла старуха. Её скрюченное старостью тело было одето в старое выцветшее платье, ноги защищали от холода мягкие вязаные тапочки, а голову прикрывал платок, из-под которого торчали длинные седые волосы. Старуха подняла к мужчинам сморщенное лицо и внимательно посмотрела на них мутными глазами. – Я не жду гостей, – сказала она скрипучим голосом, – так что убирайтесь! – Я привёл к тебе постояльца, ийэ, – продолжил говорить Бахаар, – возьмёшь его на постой? Старуха перевела взгляд на Босу-вана, и о-ми показалось, что у него зашевелились волосы на голове. Не говоря ни слова, Долгуна достала из кармана платья какой-то серый порошок и бросила его в огонь. Он вспыхнул и разлетелся мелкими искорками, а по комнате пошёл сладковатый медовый запах с тонкими ягодными нотками. – Какая вонь! – зажал нос рукой Бахаар. – Ты совсем свихнулась от горя, старая? – Хм… – удивился Босу-ван, – а как по мне, пахнет приятно. Напоминает запах цветка ганопулиса. Сладкий, с лёгкой кислинкой. – Пусть остаётся, – бросила старуха и, повернувшись к очагу, стала мешать ложкой какой-то отвар. – Надеюсь, старая эмээхсин (ведьма) не отравит тебя до прибытия Хаар Сурэха, – усмехнулся Бахаар и быстро вышел из дьиэтэ Долгуны. – Садись где хочешь, – сказала старуха, не глядя на Босу-вана, – скоро будем спать. Босу-ван выбрал место подальше от входа и, скинув шубу, расстелил её на полу. Усевшись поудобнее, он согнул ноющую спину и опустил вниз голову. Боль медленно отступила и Босу-ван огляделся. Дом старухи почти ничем не отличался от дьиэтэ Этинга. Только само помещение было гораздо меньше, и вместо ковров на стенах висели старые шкуры. Старуха продолжала молча помешивать варево в старом закопчённом горшке. Босу-вана стало разбирать любопытство. – Почему ты разрешила мне остаться? – спросил он у Долгуны. – Ведь ты знаешь, что я банегири. – Мне всё равно кто ты и откуда пришёл, – ответила ему Долгуна. – Но между твоим народом и банегири идёт война, – продолжил Босу-ван, – и твой сын наверняка погиб от рук наших воинов. Старуха отложила в сторону ложку, отряхнула рукой платье и, подойдя к Босу-вану, уставилась на него своими мутными глазами. – Моего сына затащил под лёд баалык, когда тот рыбачил, – ответила она, – а война… Виной ей вовсе не банегири, а те, кто довёл твой народ до такой жизни. – Я не понимаю тебя, – удивлённо посмотрел на старуху Босу-ван. – Твой народ не от хорошей жизни поселился на нашей планете, и не для себя выкачивает из неё кровь, – ответила Долгуна. – Если задуматься – кому-то было выгодно, чтобы банегири жили тут. – Ты намекаешь на Коалицию? – нахмурился Босу-ван. – Да если бы они не взяли нас под своё крыло, мы так и остались бы звёздными скитальцами. – Всё в нашей жизни связано, – усмехнулась старуха, – нужно просто найти два конца одной нити и завязать их узлом. – Так почему ты не пустила к себе воинов, а мне позволила остаться? – перевёл тему разговора Босу-ван. – Я не люблю глупых людей, – сказала Долгуна, снова подходя к очагу, – их сердца сухие и пустые, как скорлупа от яйца кетер. Я не люблю жадных людей. Их сердца пропитаны жаждой наживы, как старая тряпка жиром. Я не люблю воинов. Их сердца пылают жаждой мести. А твоё сердце чистое. Оно, словно чаша, наполнено любовью, и ты несёшь её, стараясь не пролить ни капли, несмотря на трещины обид, разочарований и потерь. Я оставила тебя, чтобы помочь. – Чем ты можешь мне помочь, ийэ? – грустно улыбнулся Босу-ван. – Ты можешь найти моего сына и брата? Или ты сможешь вернуть утерянную любовь и доверие к матери? Или ты можешь воскресить любимого человека? – Нет, – покачала седой головой Долгуна, – но я могу помочь тебе забыть то, что приносит тебе боль, – она зачерпнула костяной поварёшкой отвар из горшка и налив его в чашу, протянула Босу-вану. – Пей… – сказала она, внимательно наблюдая за о-ми. Тот посмотрел на прозрачную желтоватую жидкость и, вдохнув её пряный запах, протянул чашку обратно старухе. – Нет, – уверенно ответил Босу-ван, – я не хочу забывать ни одной секунды своей жизни. – Это просто отвар из кореньев и ягод, – улыбнулась Долгуна и её смуглое лицо покрылось паутиной морщин. – Мои глаза плохо видят, и я не могу разглядеть внешность. Но по биению сердца я могу определить, какой передо мной человек. И я не ошиблась в тебе. Скажи мне, что ты хочешь узнать? – Я хочу найти своего сына, – уверенно сказал Босу-ван, – и узнать, что меня ждёт впереди. – Что ж… – Долгуна прошла по комнате и, сняв с одной из шкур, висящих на стене, пучок веток, сунула их в огонь. Ветки вспыхнули, и старуха, быстро сбив с них огонь, снова подошла к Босу-вану. – Дыши, – приказала она, усаживаясь напротив. Старуха начала махать перед о-ми тлеющими ветками, которые наполнили комнату густым тягучим дымом. Первый вдох обжёг лёгкие Босу-вана, и он тяжело закашлялся. Но уже на втором вдохе он почувствовал небольшое головокружение. Долгуна стала издавать монотонные гортанные звуки, и эти вибрации подействовали на Босу-вана успокаивающе. Он прикрыл глаза, продолжая медленно вдыхать терпкий дым. Его разум заполнила сизая пелена, похожая на туман, и он бесстрашно погрузился в него. Поначалу вокруг не было ничего, кроме мягких белых волн и дребезжащего голоса Долгуны. Но потом туман стал рассеиваться, и в нём появилась маленькая хрупкая фигурка. – Нои-ди… – прошептал Босу-ван и протянул вперёд руки, – где ты? Я так волнуюсь за тебя. – Я там, где он… – прошептала тень и показала рукой вдаль. Босу-ван оглянулся и увидел ещё одну фигуру. Её он не мог спутать ни с одной другой. – Это ты… – выдохнул о-ми и на его глаза навернулись слёзы. – Если бы ты знал, как я скучаю по тебе. Как хочу услышать твой голос, вдохнуть запах твоих волос и почувствовать вкус твоего поцелуя. Я так и не смог забыть тебя! Но ты умер и тебя нет! «Умер!!!» – вспыхнуло в голове Босу-вана и он снова обернулся к сыну. – Нет!!! Нои-ди! Нет! Ты не можешь умереть! Ты нужен мне! Ты единственное, что держит меня в этой жизни! – Мы скоро будем вместе, – в голосе мальчика послышалась улыбка, – ты уже совсем рядом со мной. И у меня для тебя есть подарок. С этими словами тень вытянула руки, и на них, словно мягкое пуховое одеяло, упали два огромных белых крыла.