Сердце снегов (часть 3)

Не обращая внимания на сидящего у стены Босу-вана, Сурэх продолжил трапезу, изредка вытирая испачканный соусом подбородок рукавом рубахи. Отставив на пол сковороду с остатками еды, мужчина вынул из сундука длинный деревянный футляр и достал из него костяную трубку. Из расшитого бисером мешочка он взял щепотку травы и, набив её в трубку, раскурил от головешки. По комнате пополз терпкий сладковатый дым, от которого у Босу-вана закружилась голова. Он прикрыл глаза и потёр пальцами виски. – Твои волосы белые? Это твой цвет от рождения? – услышал он голос Сурэха. Босу-ван поднял на мужчину глаза и ответил: – Мои волосы стали такими после смерти любимого человека. На долю секунды лицо Сурэха изменилось. Его брови болезненно сдвинулись, а губы сжались в тонкую полоску. Чтобы совладать с собой, он снова затянулся травой и прикрыл глаза. – У меня есть к тебе предложение, которое будет для тебя выгодным, – начал разговор Босу-ван. – Я не заключаю сделок с банегири, – отрезал Сурэх. – Тогда просто выслушай меня, – настаивал Босу-ван. – Я знаю, что ты ненавидишь банегири. И у тебя на это есть все основания. Ты можешь убить меня, когда пожелаешь. Но спаси моего сына! Он ещё совсем ребёнок и не сделал ничего плохого твоему народу. – С чего мне тебе помогать? – усмехнулся Сурэх. – Мой сын – внук главы банегири Даури-ри, – вынул последний козырь Босу-ван, – и за него она освободит столько твоих братьев, сколько ты скажешь. – Внук, говоришь? – нахмурился Сурэх. – И как это банегири позволили воспитывать о-ми ссыльному отцу в условиях рудника? – Они не знают о его существовании, – объяснил Босу-ван. – А Даури-ри? – недоверчиво прищурил глаза мужчина. – Она часто виделась с ним, приезжая на рудник, – кивнул Босу-ван. – Странно, – хмыкнул Сурэх. – И она ничего не сообщила совету банегири о родившемся о-ми? А куда же смотрела его мать? Уж она-то должна понимать, что рудник не место для ребёнка. – Его мать умерла после родов и оставила сына мне, – нахмурился Босу-ван. – Так вот откуда у тебя седые волосы, – усмехнулся Сурэх, с силой стуча выкуренной трубкой о край сундука. Тонкая ручка трубки не выдержала этих ударов и раскололась, оставив в руках мужчины лишь выгнутый кончик. – Моя личная жизнь тебя не касается! – вспылил Босу-ван. – Хорошо, – согласился Сурэх, – я подниму вопрос о твоём сыне на собрании буойун. Но они могут меня не послушать. Для них хороший банегири – мёртвый банегири. Так что за результат я не ручаюсь. – Спаси моего сына, – тихо сказал Босу-ван, – и когда я умру, я попрошу у твоих богов для тебя хорошую и долгую жизнь. – Попроси лучше лёгкую смерть, – ответил Сурэх, поднимаясь на ноги. – А сейчас можешь немного поесть и отдохнуть. И не пытайся сбежать! На улице я оставлю пару воинов и Харангу. Они будут наблюдать за тобой. – Я не сдвинусь с места, и буду ждать твоего возвращения, – поклонился Босу-ван вождю. Тот надел шубу и молча вышел из дьиэтэ. Время шло мучительно долго. В голове Босу-вана роем носились мысли о судьбе сына, и он снова и снова прислушивался к звукам за стенами дьиэтэ, но кроме завывания ветра ничего не слышал. Наконец шкура, закрывающая вход, сдвинулась, и в комнату вошёл Сурэх. Его шуба была полностью облеплена снегом, и мужчина напоминал огромного снежного человека. Сурэх развязал пояс и, скинув шубу с плеч, долго стряхивал с неё снег. Не глядя на Босу-вана, он прошёл к печи и устало опустился у стены. – Что сказал совет буойун? – спросил Босу-ван, настороженно глядя на серьёзное лицо мужчины. – Командиры отрядов не против найти твоего сына, – сказал Сурэх, – и даже согласны отправить его Даури-ри, но… – Но? – от волнения Босу-ван даже привстал. – Но по частям, – продолжил Сурэх, – в наказание за сотни загубленных жизней наших детей. – Он всего лишь ребёнок! – воскликнул Босу-ван, вскакивая на ноги. – Он не заслуживает смерти! Убейте меня и отправьте ей, только не трогайте Нои-ди! – Как ты назвал своего сына? – вздрогнул Сурэх. – Да, – ответил ему Босу-ван, – я назвал его именем обото-хаар. Так звали человека, которого я любил больше жизни! Сурэх долго молчал, глядя на языки пламени, танцующие в печи. Босу-ван догадался, что мужчина что-то обдумывает, поэтому молча ожидал его решения. – Я помогу, – наконец сказал Сурэх, поднимаясь на ноги, – но сделаю это не ради тебя. Дети не должны отвечать за преступления своих родителей. А твою судьбу решим позже. – Я знал, что ты справедлив, – устало улыбнулся Босу-ван. – Но объясни мне, почему мудрый народ обото-хаар стал таким кровожадным? – В этом моя вина, – ответил Сурэх, беря в руки деревянный футляр. – Я дал им знания и думал, что это поможет им в борьбе за свободу и освобождение планеты. Но они почувствовали свою силу и начали истреблять всех подряд. Даже ваших несчастных полукровок не щадили. Мне едва удалось их вразумить и объяснить, что о-ги по сути такие же рабы, и служат банегири не из преданности и любви. – И что теперь вы делаете с пленными о-ги? – заволновался Босу-ван. – Среди работников рудника был мой брат с женой. – Им дали возможность уйти, – ответил мужчина, с раздражением отбрасывая в сторону сломанную трубку. – А теперь опиши мне своего сына. – Ему примерно пять биир сыл* (лет). Он высокий и худенький, – быстро заговорил Босу-ван. – У него синие волосы и голубые глаза. Когда твои воины напали на рудник, он вместе с детьми обото-хаар был наверху. С ним был осум. Это большое лохматое животное зелёного цвета. Я боюсь, что дети замёрзнут или умрут от голода, пока вы до них доберётесь. – Когда я перевозил освобождённых с рудника братьев и сестёр, с ними были дети, одетые в странные серые костюмы с капюшонами, – задумчиво сказал Сурэх, – и там было зелёное существо. Но мальчика с синими волосами среди детей я не видел. Если только… если только его не спрятали от меня. * биир сыл – один год по летоисчислению обото-хаар. В него входит пять световых циклов банегири.