Тысячелетнее Цветение Персика

      Никакого ночного визитера Чжоу Цзышу не думал увидеть в покоях «Ду Пусы».       Сегодня день, который он по-своему ждал – очередной прошедший промежуток, когда следует воткнуть новый гвоздь. Женские одеяния безразлично разбросаны по полу. Зеркало показывало жестокую правду: оголенного по пояс мужчину, в чьем теле уродливо торчали шапочки гвоздей.       Грудь тяжело вздымалась и почти не опускалась. Горло уже драло от того, как часто приходилось срывать голос, чтобы не раскрыть себя. И вздыхать сейчас было нестерпимо больно. Каждое случайное вздрагивание ощущалось как воткнутая в тело тысяча игл.       Наступление полуночи безжалостно. Чжоу Цзышу нечитаемым взглядом смотрит на очередной гвоздь в своей ладони и чуть сжимает его пальцами. Приходилось себе напоминать: там, впереди, когда будет воткнут окончательный, седьмой – свобода.       Сладкое слово приятно ложилось на язык, как лучшее вино. И с этой мыслью Чжоу Цзышу каждый раз легко решался на эту пытку. Вся его жизнь слишком долго была обманом, с ложными целями и ненастоящими ценностями.       Только освободившись от цепей Тяньчуана он сможет познать вкус позабытой свободы. Пустится бродяжничать по цзянху, будет грабить богатых и отдавать золото бедным, жить в винных погребах. Посмотрит самые живописные пейзажи зеленой и пышущей жизнью долины, увидит редчайшие в своём великолепии ярко-рыжие закаты с высоты гор.       Тело пронизывает боль, и деревянные доски пачкаются пятнами крови. Звук тихий, монотонный. Чжоу Цзышу крепко стискивает зубы и мычит, стараясь не дать сорваться с губ болезненному стону. Стены в его покоях не были достаточно толстыми. Если кто-то случайно прошёл бы мимо и решил зайти, то от проблем было бы не отбиться.       Взгляд суматошно скользит от двери до небольшого столика из черного бамбука, на котором стоит недавно принесенная пища. Карп в кисло-сладком соусе. Чжао Ю сказала, что сначала самой Ду Пусе нужно проверить это на вкус, прежде чем завтра ( день, когда вернется Вэнь Кэсин) подавать господину.       Когда на небе сгустились темные краски и тяжелые невидимые во мраке тучи закрыли собой маленькое белое сияние звезд и яркий полумесяц, его покой был нарушен. Мягкий стук костяшек о дверь. Он был проигнорирован Чжоу Цзышу.       Однако стук дал почву для развития мысли. Согнувшись пополам, мужчина стремится добраться до постели и сесть подле неё для опоры. Размышления – единственное, что спасало от боли. Давало уйти от неё в спутанные дебри своего разума.       Так Чжоу Цзышу невольно задумался об обстановке своего настоящего «места работы». Тяньчуан, несмотря на то, что он лживо был тенью, чем-то незримым и далеким от бед, оставался организацией, в которую как по речным каналам стекались все тревоги.       Не только мирские проблемы случайного человека, но и преимущественно политические: какой-то чиновник не дождался наступления рассвета и поспешил сделать ход, и за трапезой возникает не требующая отлагательств новость о подтверждении грязного прошлого противника Его Величества. Примеров не пересчитать по пальцам сотни рук.       А Долина Призраков – точнее, усадьба Ло Фумэн, которая находилась практически на границе – стала неожиданно местом, далеким от тревог. Положение Чжоу Цзышу могло ухудшиться в любое мгновение, стоило этого пожелать Вэнь Кэсину. Мутной фигуре, чьи цели и намерения, методы для их достижения были столь неясны. Но положение Чжоу Цзышу оставалось стабильным, если даже не улучшалось: слуги все с большим уважением бросали на него взгляды, даже запоминали вкусы «Ду Пусы».       Лоб покрывается испариной. Темные пряди сильно липнут к лицу, лезут и вызывают поток неприятных ощущений, стоит им оказаться у глаз. Ладони похолодели и стали похожи на две огромные льдины.       Пальцы пробивала все усиливающаяся дрожь, и впервые Чжоу Цзышу хотел приостановить поток мыслей. Разрушающее изнутри чувство вины было ему ближе, нежели мысли о каком-то конкретном человеке.       Только Вэнь Кэсин – личность слишком назойливая, проявляющая себя во всех щелях. Самая настоящая смесь змеи и лисы – пригреть у сердца станет самоубийством, и поэтому не зря от него все отшатывались.       С новым приступом боли Чжоу Цзышу перестаёт упрямиться и позволяет своим мыслям идти по течению.       Он долго ощущал подозрения к своей личности от Вэнь Кэсина. Особенно из-за этого неисчезающего лисьего прищура, который концентрировался на нем, как на разгадке всех проблем. И призрак, любой, кто выживал не один год, не оставил бы разгадку в покое, как и нависшую опасность. Чжоу Цзышу рядом с Вэнь Кэсином ожидал в первое время чего угодно. Ножа в спину, попытку убийства. Попытку изнасиловать. Похитить, обокрасть.       Вместо этого Вэнь Кэсин каждый раз только бросал томный взгляд, легко взмахивая веером в своих руках. Игриво тянулся коснуться и приобнять, чтобы узнать «насколько же тонкая талия у А-Пусы».       Чжоу Цзышу был в недоумении. Подозрения о личности Вэнь Кэсина никак не пересекались с его действиями. Пусть и мужчина как никто другой знал, что даже скрывающиеся в тени убийцы понимают, как пишутся слова «боль» и «чувства». К примеру, сейчас он бы смог передать одним написанием иероглифов всю суть этих слов.       По подбородку с губ стекала тонкая струйка крови в тяжелом ожидании рассвета. Тело уже не поднималось и подалось в сторону пола, чтобы сжаться калачиком, прижимая колени к груди.       Зубы коротко скрипнули.       Чжоу Цзышу старательно попытался вернуться в собственные мысли.       Выходит, вся информация Тяньчуана о Гучжу, его приближенных – ложна? Характер самого опасного призрака и вправду определялся как «непредсказуемый». И это противоречило логике действий Вэнь Кэсина – во всем Чжоу Цзышу по итогу выуживал холодный расчёт.       Необычные методы – то, что по глупости называется «непредсказуемостью». Если Вэнь Кэсин – Гучжу, то где же этот безумец, который руководствуется исключительно собственной выгодой? Или это настолько хорошая игра? Которую не способен даже различить даже тот, кто всю свою жизнь притворялся?       Чжоу Цзышу никогда не исключал того, что собранная информация полностью противоречит правде. Однако устоявшееся мнение в обществе о призраках все-таки немного коробило разум; представить того, кто находится на вершине среди жестоких убийц, заботливо протягивающего платок, – непросто.       Разве можно остаться у власти не одиноким? Иметь среди знакомых того, кто в тайне не возжелает убить тебя ночью? У власти сложно не забыть о том, чем являются искренность и забота, как проявлять свою любовь.       Таким был Чжоу Цзышу. Уже несколько лет как он даже не пытался показать кому-либо то, что скрыто за его душой, не желал познать чужое сердце, как и не желал образовывать новые привязанности. Не просто знакомства, а те, которые влияют на всю жизнь – настолько судьбоносны, что по их разрыву оставляют тяжелый след.       Холод пробирал тело. В такие моменты дыхание смерти ощущалось настолько явно, что Чжоу Цзышу ожидал при взгляде в зеркало увидеть её цепкие когти на своем горле.       Ладонь судорожно хлопает по полу. Необходимо нащупать уже почти родные, но по-прежнему противные ему женские одеяния и подтянуть к себе. Набросить на плечи и вытереть с тела кровь. Тяжело дыша, стянуть белоснежные шелковые простыни, которые были почти точь-в-точь как в «Тысячелетнем цветении персика», и скрыть израненную грудь.       Настойчивый стук повторяется.       Чжоу Цзышу сухо усмехается, желая списать шум на буйство ветра от распахнутых окон в коридоре. Только звук был слишком прерывистым и четким для того, чтобы легко распознать в нем стук.       Никто из слуг не посмел бы беспокоить «Ду Пусу». Ночью уж точно.       Чжао Ю не стала бы стучать, прежде чем войти. Или забежала бы уже после первого короткого стука.       Был только один человек, который излишне уважительно отнесся к границе в виде двери в покои Ду Пусы. И от этого накатывающая беспомощность заставила адреналин разлиться по венам.       Запах крови не застоялся в помещении и потонул в зажженных благовониях. Аромат персиков был обманчиво мягким, он навязчиво бился в нос и затмевал собой все остальные. Это может стать спасением.       Спасением?       Чжоу Цзышу почти смеется, но выходит лишь болезненный хрип. Как так вышло, что Вэнь Кэсин вернулся сегодня? Информация Чжао Ю всегда оправдывала себя, и вряд ли она бы солгала Ду Пусе. Тем более, если это может угробить Хуан Джу. Какой господин простил бы ужасно приготовленное фирменное блюдо «Тысячелетнего цветения персика»? Это не могло быть случайностью. Ведь ранее Вэнь Кэсин по возвращении ночью никогда не являлся к покоям «Ду Пусы»: к чему бы ему приходить, если «женщина» уже спит?       Тело не подчинялось. Любой вздох причинял боль и поэтому о том, чтобы пошевелиться, не могло быть и речи. Заточенный льдом разум приказывал запереть ощущение боли. Однако это не могло сработать. Чжоу Цзышу знал, что даже если пошевелится – ничего не изменится; подняться и лечь в постель звучало чем-то невозможным. И разве это остановит Вэнь Кэсина, пришедшего с совершенно неизвестными Чжоу Цзышу намерениями?       И Чжоу Цзышу совершенно удачно не встал.       Дверь приоткрылась. Незаметно это случиться не могло: комната – сгущение мрака, и даже мельчайший свет резанул бы глаза. Коридоры были бы также темны, если бы не тусклое сияние настенных свеч. Оно мягко окутывало застывшую в дверном проеме фигуру, не давая рассмотреть её в полной мере. Можно было понять лишь примерный рост.       Для вошедшего Чжоу Цзышу полностью утонул во тьме – так, что даже разглядеть его присутствие в помещении было тяжело. Закрывающие свет звезд и полумесяца тучи, на удивление, сыграли ему на руку: дадут выиграть бесполезные несколько секунд. Или больше. Как повезет.       Несколько секунд затянулись. Вэнь Кэсин оказался перед непростым выбором. Стоит ли ему нарушать установленные правила и пройти дальше или уйти? Бесстыдство в словах не означало то, что он относится к тому, кто скрывается за обликом Ду Пусы, без уважения. Вэнь Кэсин всегда умело играл с гранью, за которой раздражение от его поступков могло перерасти в неприязнь. И поэтому сейчас он был не до конца уверен.       В безмолвии Чжоу Цзышу и Вэнь Кэсин прислушивались к мельчайшему шороху, стараясь уловить наличие дыхания друг друга.       Никто из них не хотел выдавать себя первым. Ведь что один, что второй – тени, которые привыкли незаметно от других ловить рыбу в мутной воде.       Только у Чжоу Цзышу сейчас было весомое преимущество. Он знал о том, кто есть в этой комнате, когда вошедший – нет. Последнему оставалось лишь строить предположения и делать это быстро, пока не явилась недоумевающая ночная стража.       Иначе если Ду Пуса всё-таки в помещении и скрывается, то Вэнь Кэсин быстро выдаст свою личность. Ведь стражники вряд ли станут обращаются к нему иначе, как «Гучжу».       Жаль, но лис слишком хитер.       Раздается ясный голос Вэнь Кэсина:       — А-Пуса? Если не отзовешься – я войду. Звать меня на ночное свидание и скрываться: к чему бы?       Это – прямой шанс послать визитера к чертям; и Чжоу Цзышу открывает рот, формулируя короткое и ясное «проваливай». Губы только слабо шевелятся. Теперь мужчина напоминал выброшенную на берег умирающую рыбу.       Вэнь Кэсин же не был намерен униматься:       — Я успел пересечься с твоей близкой подругой несколькими часами ранее и, знаешь ли, госпожа Цяо просила выразить наше общее беспокойство за тебя.       Так бы они могли и продолжать – Чжоу Цзышу молчать, а Вэнь Кэсин провоцировать выдать себя. Нарушает эту гармонию аромат, задевший чуткое обоняние незваного ночного визитера. Свежеприготовленный, идеально прожаренный карп у входа подавлял своим запахом благовония. Даже не пробуя лично на вкус, Вэнь Кэсин мог сказать о том, что делавший блюдо человек крайне постарался: ненавязчивый запах пряных специй в рыбе также ощущался, но не был резким. Разве это не фирменное блюдо «Тысячелетнего цветения персика»?       Поэтому Вэнь Кэсин недоуменно спросил:       — Среди всех возможных способов соблазнить меня А-Пуса выбрала мучать меня предвкушением? Доказать, что ты столь неуловима, как сияние звезд в эту ночь?       Чжоу Цзышу бесшумно сдавил коленями грудную клетку. Необходимость сделать что-либо хлыстала по спине. Продолжая молчать, он и без того заставил Вэнь Кэсина всерьёз задуматься о причине затишья. Чжоу Цзышу приоткрывает губы и выпускает как можно больше воздуха с легких. И после, резко сглатывая всю боль одним комком, садится.       Шуршание тканей мгновенно выдает его. И Чжоу Цзышу мог поклясться, что видел то, как дрогнул силуэт в дверях в попытке сорваться и войти. Перед четкой целью – прогнать уважаемого господина – боль отходит на второй план, оставляя судорожно двигаться кадык вверх-вниз.       Вэнь Кэсину было невдомёк, сколько Чжоу Цзышу понадобилось усилий, чтобы выдать негромкое:       — Закрой дверь.       Не проваливать? Тот, кто скрывался за образом Ду Пусы был в столь отчаянном положении? Сегодня – единственный и последний раз, когда Вэнь Кэсин слушается кого-то беспрекословно; он закрывает дверь и погружает вновь помещение во тьму. Желаемую атмосферу и тот самый непередаваемый дух ночных свиданий любовников Вэнь Кэсин не получил. Подходя ближе к столику из черного бамбука, он рассматривает нетронутое блюдо. Прикасается мизинцем и проверяет температуру. Воздух в покоях Ду Пусы скорее пропитался удрученностью и замкнутостью, чем романтикой. Той печалью, когда человек вынужден сжимать себя до крохотных размеров, лишь бы выжить. Закрываться ото всех и от всего – всё, чтобы выжить. Только сейчас не могло быть и речи о воли к жизни. Все действия «Ду Пусы» порой выглядели такими, будто скрывающемуся за образом нюй юэ человеку жизнь совсем не дорога.       Чжоу Цзышу более не шевелился и старался дышать беззвучно, пусть и знал, что когда его найдет вошедший – вопрос времени. Он опирался головой о двуспальную постель и держал от боли глаза открытыми. Прислушивался к тому шуму, что намеренно оставлял за собой Вэнь Кэсин. В этом было какое-то свое странное умиротворение.       Словно жизнь вдруг остановилась. С плеч спал многолетний груз, и Чжоу Цзышу заполучил ту самую свободу, за которой рвался, цеплялся за неё, как жители Долины Призраков за жизнь. Покои будто не находились в усадьбе Ло Фумэн, а были небольшим уединенным домиком в лесу – и Вэнь Кэсин был подобно редкому гостю, чей приход и будоражил, и напрягал.       Чжоу Цзышу не знал, уловил ли вошедший это напряжение, или он был настолько сконцентрирован на том, чтобы изучить покои Ду Пусы, и поэтому не мог позволить себе отвлечься на иное.       Время в молчании проходило не так тяжело, как можно было ожидать. Вэнь Кэсин не набросился с вопросами и не спешил оказаться рядом. Ждал, пока его глаза привыкнут к темноте, и щурился на приготовленное блюдо.       Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Вэнь Кэсин спросил:       — В этой еде был яд?       К этому моменту Чжоу Цзышу почувствовал себя несколько легче. Свободно передвигаться скорее всего до сих пор не выйдет, но говорить – вполне.       Поэтому хрипло отвечает:       — Понятия не имею.       Вэнь Кэсин слышимо постучал пальцем о свой подбородок:       — Но тебя подставили.       «Тебя». Это сразу подмечает Чжоу Цзышу. В другой ситуации собеседник бы использовал обращение «А-Пуса», но более не желал применять его. Стоит полагать, что собеседник не просто подозревал, а был крепко уверен в наличии маскировки.       Отрицания вывода не последовало.       Прижимая брови на щенячий манер, Вэнь Кэсин интересуется:       — Письмо – подделка? До этого дня у меня не было шанса восхититься твоим каллиграфическим искусством. Но, как мне известно, только Цяо Луохань была достаточно близка к тебе, чтобы сделать это.       Чжоу Цзышу невесело усмехается и размыто отвечает:       — Сколько в человеке доверия, столько он и потерпит предательств, Вэнь-сюн.       От столика из черного бамбука Вэнь Кэсин уже успел отойти. Теперь у него был голос – лучик в беспросветной тьме. Перемещаясь на ощупь, он с каждой новой фразой оказывался ближе. И Чжоу Цзышу наверняка мог догадаться об этом. Если не предполагал такой исход с самого начала.       Последовал очередной провоцирующий на ответ вопрос:       — Хм? Значит ли это, что и от моей души, давно ступившей на путь добродетели, ты ожидаешь предательства? Такое грубое оскорбление оставляет во мне ещё более глубокую печаль. Я так желал ощутить радость встречи, но ты все стремишься дать загнить этому чувству.       Глаза Чжоу Цзышу коротко прищурились. Несколько минут он не давал последней, важной подсказки о своем местоположении. И Вэнь Кэсин невозмутимо продолжал стоять на том же месте – пожалуй, это можно счесть извинениями за вторжение. Любой призрак теперь смог бы по привычке учуять запах крови. Поэтому следовало полагать, что Вэнь Кэсин уже знал о наличии ран на теле собеседника. Чтобы ухудшить положение Чжоу Цзышу, между тучами явился короткий просвет. Мягкое мерцание звезд устремилось слабо осветить царящий мрак. От этого вскоре очертания сброшенных подушек и одеял с постели стали видны.       В другой ситуации Вэнь Кэсин точно бы не стоял как вкопанный.       Однако сейчас пошевелился лишь когда Чжоу Цзышу дал своеобразное последнее разрешение подобраться ближе:       — Разве Вэнь-сюн не исчезал без предупреждения уже как пару раз? Это способно разочаровать в знакомстве любую женщину.       Этот довод Вэнь Кэсин легко парирует:       — А разве не у тебя вырастали крылья во время моего отсутствия?       Их диалог ощутимо потерял накал страстей, от которых оставалось лишь нервно кусать губы в нетерпении из-за ожидания новой фразы собеседника. Причина не в том, что скрывающийся за обликом Ду Пусы более не старался угодить и подстроиться под образ соблазнительной женщины.       В голосе.       Не в исключительно мужской хрипотце, а в боли, которая просачивалась в речь и заставила слова подрагивать и выходить несколько сбивчиво. Разговор – не резкий обмен словами, как ударами. А «Ду Пуса» не позволяла остаться себе в невыгодном положении и не сдалась бы просто так. Все слова собеседника Вэнь Кэсином ощущались тяжелыми. Такими, как принято воспринимать нелегкое бремя человека; оно давит до того сильно, что его речь видоизменяется.       Не дожидаясь по этой причине ответа, Вэнь Кэсин продолжает уже сам:       — Лицемерие – то, что тебе ужасно к лицу. Мне неизвестно, какой по счету образ я застал. Каждое новое лицо так гладко ложится кожу, что порой я уверен: под маскировкой окажутся просто кости.       Говорить Чжоу Цзышу и вправду после продолжительного диалога стало тяжело. И из-за этого он никак не комментирует то, что собеседник усаживается совсем рядом возле него. Почему-то тот не стремится заглянуть ему в лицо, а просто расположился неподалеку. Они могли бы соприкоснуться плечами, если бы Чжоу Цзышу отпустил напряжение в своем теле.       Теперь уже ночной визитер дождался его «хода» в разговоре:       — Такой человек как Вэнь-сюн не может оказаться не прав.       Немедленно Вэнь Кэсин переспросил:       — Что?       Глаза Чжоу Цзышу чуть тяжело приоткрываются. Когда они только успели закрыться? Из-за боли это едва ли было возможно, при этом оставайся он в сознании.       Близился рассвет. Неужели время так быстро прошло? Тучи обрушились на землю в виде крупных капель дождя и громко беспрерывно стучали по крышам. Последний приступ боли заставил стиснуть зубы. Он знал, что если обернется, то увидит повернувшегося в его сторону Вэнь Кэсина – короткий шорох ханьфу выдал то, что тот изменил положение головы.       — Скелет – то, что давно приняло факт своей смерти; если дотронуться до него, то он развалится, — отвечает Чжоу Цзышу. — Зачем ему быть с живым человеком?       У Вэнь Кэсина был язык без костей и отсутствовало чувство стыда – не было сомнений, тот съязвит.       Вместо этого Чжоу Цзышу чувствует, как его мозолистая рука с неглубокими царапинами и выделяющимися от напряжения почти рельефными венами накрывается чужими изящными длинными пальцами ученого. Это можно было назвать покровительственным жестом: легшая сверху ладонь с нижней образовывала крест. Накрывала собой, будто стремясь уберечь от всех невзгод. Только действие было слишком ненавязчивым. Выждав пару секунд – только после Вэнь Кэсин позволил себе ощутимо сжать ладонь Чжоу Цзышу. Их руки были одинаково холодными. Только у мизинца Вэнь Кэсина осталось немного тепла от прикосновения к ещё горячей рыбе.       И лишь после прозвучал ответ:       — Человеческие кости, как и человеческая жизнь, безумно хрупки. И скелет нуждается в чем-то, что сможет защитить его.       Мысль ещё не была окончена. Вэнь Кэсин даже не успел закрыть рта, как вдруг тело Чжоу Цзышу стало коротко содрогаться, будто в конвульсиях. Для первого это стало поводом для беспокойства, а для второго – ещё большей нелепицей. «Ду Пуса» перевернула свою ладонь и ответно держала ещё крепче, чем Вэнь Кэсин сжал его руку.       Когда Чжоу Цзышу оторвал свою согнутую голову от груди и сдул коротким потоком воздуха изо рта волосы с лица, они встретились взглядами.       Мгновение затянулось: никто из них не спешил отворачиваться и прерывать зрительный контакт. Пусть и они оба представали друг перед другом не в своих настоящих обличиях, продолжая скрывать потемки души – это столкновение взглядами стало более чувственным, чем все страстные, но бездушно проведенные ночи.       «Радость встречи» – то, что называлось этой фразой, Вэнь Кэсин определенно познал и не мог даже сглотнуть.       Чжоу Цзышу знал, что впервые за последние несколько месяцев искренне не только улыбался из-за гудящего в душе азарта или без натянутости из-за образа «Ду Пусы», но и смеялся. Ведь при любых чистых чувствах даже глаза давно потерянного человека загорались слабым блеском жизни.       Прежде чем Вэнь Кэсин оторвал очарованный взгляд от изогнутых в улыбке губ «Ду Пусы» с чуть видными белоснежными зубами, Чжоу Цзышу сказал:       — И что мне способен предложить призрак? Отдаст свою душу после моей смерти?       На что последовал быстрый ответ:       — Я с охотой дам сгнить своему телу и душе, если ты погибнешь.       — Страх смерти ведь не входит в твой список, Вэнь-сюн?       Вэнь Кэсин коротко усмехается:       — Ха, значит ты запомнил те мои слова.       Освобождая ладонь, Чжоу Цзышу сгибает руку и локтем ударяет собеседника в живот за обращение к «женщине» как к мужчине, легко бросая фразу:       — Я не мог упустить любое слово своей цели.       Удара Вэнь Кэсин не ожидал и чуть сморщился, но мимо себя слова не упустил. Конечно, оставаться в проигрыше «Ду Пуса» не могла. Если бы Вэнь Кэсин воспользовался положением человека, скрывающего свои раны за пропитавшимися кровью простынями, то наверняка бы нашёл долгожданные ответы на все вопросы.       Поэтому за проявленное терпение Вэнь Кэсин обошелся в ответ лишь короткой фразой с очевидным подтекстом: «мои подозрения на счет твоей личности крепки».       Только Вэнь Кэсину всё-таки это не понравилось:       — Подлый ход. Мне ведь и неизвестно твое имя. Даже фальшивое! Обращаться по женскому – неужели у тебя столь специфические весенние предпочтения?       Косо взглянув в сторону собеседника, Чжоу Цзышу ответил:       — Положение Вэнь-сюна и его методы – все так или иначе приведет к моей смерти от его рук. Или в Долине принято расправляться с призраками другим способом?       Пальцы Вэнь Кэсина лениво постукивают по нетронутым кувшинам с алкоголем. Наконец открывая их, один берет себе, а другой – протягивает собеседнику.       — Этим отличаются люди цзянху и призраки. Лицемерные ученые мужи цзянху делают вид, что стараются во благо других и долгими, скрытными путями добиваются желаемого. Призраки поступают иначе. То, что они делают, напрямую отражает их цели – желание власти, заполучить сокровище… Как ни стараются они скрыть свои намерения, от натуры не сбежать, — затянул ответ Вэнь Кэсин. Сделав глоток вина, он смог продолжить. — Одного не могу понять в твоих размышлениях: зачем мне кого-то убивать? Я бы в начале сказал, что ты – один из безликих представителей цзянху. И – подумать только! – сам признаешь, что меняешь одно лицо за другим. Однако малый процент людей обладает собственным мнением и ценностями, не навязанными обществом. Или каждый скелет уникален? Полагаю, я исчерпал удачу всей своей семьи и всех своих жизней, повстречав тебя.       Сначала Чжоу Цзышу был застигнут врасплох. Обычно он мог уловить границу, после которой у Вэнь Кэсина менялся тон – и, кажется, тот крайне оскорбился проявлением паранойи Чжоу Цзышу.       Поэтому приходится сгладить углы.       Своеобразно.       — Уже наступило утро.       На это Вэнь Кэсин хмурит брови в недоумении:       — Ты прогоняешь меня, так и не сказав своё имя?       Ощущаемый от него взгляд был настолько противным сейчас, что Чжоу Цзышу не сдержал раздраженного вздоха. Однако разве он имел право действительно злиться на Вэнь Кэсина? Ситуация ведь соответствовала его словам: Чжоу Цзышу, как человек цзянху, прятал свои намерения, когда Вэнь Кэсин, как призрак, открыто признавал их. А цель ведь была у них одна – узнать собеседника как можно глубже, все самые грязные и темные секреты.       Поэтому Чжоу Цзышу только коротко отмахнулся, отхлебнув вина:       — Цяо Луохань придет только к следующей пятнице.       На лице Вэнь Кэсина ненадолго задержалось замешательство, прежде чем он понял суть слов. Всё-таки это Цяо Луохань подставила Чжоу Цзышу – и тот решил с ней разобраться. Но к этому всему… приглашал Вэнь Кэсина? Трудно было сдержать улыбку. Если то письмо и оставалось жалкой пародией, то в искренности сказанных собеседником слов не приходилось сомневаться. Пусть и свидание обещалось быть своеобразным, но обоих это более чем устраивало – иначе бы они и не сошлись этой ночью в душевном разговоре.