Иди, скажи миру, что я еще жив

Они молятся. Находясь в трех отсеках от воображаемой церкви, я все равно слышу их голоса. Так странно. Пять человек произносят вроде одни и те же слова, но на разных языках. Они магическим образом сливаются в некое подобие предсмертной несуществующей симфонии, которая провожает пылающий в огне разбушевавшегося Солнца мир людей. Она разносится по пустым коридорам, провожая Землю в ее последний путь. Волшебная, потусторонняя и настолько живая, какой ни одна мелодия никогда не была. В ней слышится болезненное отчаяние. И… надежда. Однако мне не понять ее смысла. Не принять его. Эта молитва только усиливает разбушевавшуюся от негодования бурю внутри, которую никогда не могла унять. Пустота разрастается. Пустота и животный страх. Я зависаю в воздухе, не в силах принять хоть какое-либо решение от сковавшего меня паралитического ужаса. Слишком неправильно. Слишком одиноко. Никто не должен оставаться в такой час один на один со своими мыслями. Всегда должен быть кто-то рядом. Да, все мы умираем в одиночестве, но это хоть какая-то иллюзия, позволяющая нам забыться на миг, предшествующий уходу в небытие. Я не знаю, если ли у меня такие люди, да и были ли вообще когда-либо. Хотя, если подумать, то парочка приходит на ум. Родители. Нет, мы слишком разные. Помимо меня, моих брата и сестры у них всегда был их Бог. Он спасал их в самые страшные и пропитанные отчаянием моменты, придавал им сил, вселял надежду. Они всегда знали, что за ними кто-то присматривает. Никогда не понимал их. Однако стоит признать, что безмерно завидовал. Я ничего не чувствовал ни в церквях, ни вне их. С детства я понял, что не приду к Богу, так как, наверное, чем-то провинился перед ним. Я не чувствовал ни его присутствия, ни провидения, и знал, что это неправильно. Сейчас я понимаю, что это были лишь детские комплексы на фоне верующих родителей. По мере взросления они прошли, но пустота, как и осознание, что не там мне надо ее заполнять, осталось. Хотя, наверное, хорошо осознавать, что за твоей спиной кто-то есть, кому ты дорог, если ты в него веришь. Ты чувствуешь себя нужным. Это дарит спокойствие, которое мне никогда не постичь. Эта невидимая сущность заполняет обычную человеческую пустоту, которую люди пытались утолить разными средствами на протяжении всего своего существования. Я пытался ее заполнить, но чем-то другим. Я считал, что здесь ее не будет, что здесь я не буду чувствовать себя одиноким. Как же я ошибался. Сквозь иллюминатор напротив я вижу ее. Такая красивая, она слегка отсвечивает голубым на видимом горизонте. Сейчас станция находится в ее тени, но это не значит, что вспышка нас пощадит. Да даже если и пощадит, то какой прок от кучки астронавтов, оставшихся без Дома? Звезды согревают и дарят жизнь, поддерживают ее, но с таким же успехом забирают свои дары обратно. Они великодушны и беспощадны одновременно. Самое жестокое божество на свете из тех, которому когда-либо поклонялись человеческие цивилизации, выбрасывая золото в океаны, возводя пирамиды и проливая красную, как закатные лучи, кровь на постаменты своих алтарей. То божество, в которое по-своему поверил и я. Солнце. Оно решило истребить оставленное ее предшественницей поколение звездной пыли, даже не дав нам шанса развиться и доказать, что мы стоим того, чтобы жить. Нет, я не язычник, не христианин и не кто-либо еще. Я ученый. Я верил только в науку, но считал этого газового гиганта олицетворением мощи Вселенной. Мощи сил, что ее сформировали и дали нам шанс к существованию и развитию. Как народы Перу пошли за садящимся на западе Солнцем и покорили невиданные ранее просторы, я, еще будучи маленьким мальчиком, потерявшим надежду присоединиться к пастве, пошел по пути изучения и освоения космоса, начавшегося со страницы в учебнике, говорящей о силах, формирующих звезды. — Почему? — вырывается сдавленный стон из моей груди и, сворачиваясь в позе эмбриона, я изо всех сил закрываю лицо руками, зависнув в невесомости. Не знаю, на что я надеюсь. Может, на то, что как только я открою глаза, весь этот кошмар исчезнет. Не будет ни Конца света, ни этой молитвы, разносящейся по всей МКС, ни предательских соленых сферических капель, застывших в воздухе, ни двойного дна в моем вопросе. Не в силах сдержать подступающего плача, я обнимаю себя руками, подтягивая колени к лицу. От перемены позы на глаза опять попадается горизонт Земли. Сколько всего мы еще не успели. Не устроили колоний на Марсе, не узнали, есть ли еще разумная жизнь в Галактике, что она из себя представляет. Не изобрели межзвездных кораблей и не успели в них разочароваться. Сколько всего упустил я, прячась в черноте космоса. Пытаясь заполнить им пустоту внутри себя. Как же глупо. Как же глупо было искать этот спасительный Грааль в самом одиноком и безразличном месте на свете. Выдаю какой-то хилый и неправдоподобный смешок, а затем мое горло разрывает отчаянный безудержный смех, который я не в силах остановить. Мне смешно от того, к чему я стремился. От своего бессилия, от ироничности своей мечты. Через какое-то время он сам затухает подобно бенгальскому огню, уступая место полнейшей апатии. Взгляд падает на соседний отсек и, поддавшись внезапному безумному порыву, я уже мчусь в невесомости, сосущей под ложечкой, перехватывая поручни. Если я не могу быть с теми, с кем нахожусь на станции, то я хочу в последний раз побыть со всеми остальными. С теми, с кем никогда не был. С теми, с кем мог бы встретиться. С теми, кому было предначертано спасти меня, если бы моя глупость вкупе с упрямством не пересилили все попытки судьбы свести меня с ними. С теми, кого я бросил, считая, что не они мне нужны, но в последний миг останавливаюсь. Понимаю, что не хочу туда, ведь это не имеет смысла. Это воссоединение не с людьми, а с холодным безжизненный вакуумом. Меня бросает в дрожь. Что же делать? Просто висеть в невесомости и ждать конца в полнейшем одиночестве? Нет. Воспоминая, от которых столько раз хотелось избавиться, накатывают волной, поэтому, погружаясь все глубже в бездонный водоворот, чувствуя, как пот стекает по лбу, рассыпаясь каплями в невесомости, я опускаю руку в плотный карман. Там ничего, конечно же, нет, но мое воображение само рисует образ маленького кулона, в каких обычно прячут фотографии. Подношу пустую ладонь на уровень глаз и вижу лицо той, которая была моим истинным спасителем. Сколько лет я пытался убежать от нее. Я смотрю на мягкие детские черты, а контур планеты тем временем окрашивается в золотистые тона, изумительными лучами разносящиеся в стороны, напоминая гигантский подсолнух. Это конец. Голоса сослуживцев замолкают, а я все вглядываюсь в добродушное лицо дочери на выцветшем изображении, что рисует мне память. Я никогда ее не видел. Не хотел. Не считал важным. То, что я сейчас вижу, всего лишь реконструкция образа с фотографии, которую прислала Рашель, сопроводив письмом, содержащим лишь одно предложение. «Так выглядела твоя дочь». К горлу поступает соленый ком. Я не хочу умирать. Как и она, не хочу. Все это время я бежал от нее и ее матери и сумел унести свои кости настолько далеко, насколько это вообще возможно. В самодовольном своем эгоизме я думал, что именно сюда всю свою жизнь подсознательно стремился, что космос знал меня и ждал. Но вместо радушного приема я встретил лишь вселенское безразличие. Только сейчас я встретил своего истинного спасителя, от которого меня теперь отделяют не только слои атмосферы и вакуум. Нет более прочной грани, чем грань между жизнь и смертью. Анна. Так ее звали. Системы станции сообщают о перегреве, сигнализация верещит, где-то взрывается проводка. Зародившийся от искры огонь начинает лениво, подобно змею, ползти в мою сторону. А я так и продолжаю, не моргая, смотреть на несуществующую фотографию в моих руках, оцепенев от ужаса.