Find me

Солнечный луч, словно золотой кинжал, пронзает тяжелую, бархатную занавесу. Он касается лица Джина, но тот не вздрагивает, не моргает. Его глаза — два бездонных колодца, в которых плещется лишь пустота, — устремлены в белесый потолок. Свет прокладывает себе путь сквозь густую пелену мрака, окутавшую комнату — комнату, пропитанную запахом похоти, крови и животного страха. В воздухе висит удушающая тишина, нарушаемая лишь сдавленным стоном боли, вырывающимся из груди омеги. Кажется, последняя, одинокая слеза скатывается по виску, оставляя влажный след. Джин делает судорожный глоток воздуха, и этот звук кажется оглушительным в царящей вокруг пустоте. Его тошнит. Тошнит от воспоминаний, словно гниющие комья застрявшие в горле. Тошнит от липкого, мерзкого ощущения пота и крови, присохшей к его коже. Тошнит от самого себя — сломленного, оскверненного, потерянного. Перед внутренним взором возникает образ Намджуна — альфы, которого Джин ненавидит каждой клеткой своего существа. Внутри не осталось и искры любви, ни грамма былой нежности. Лишь зияющая пропасть, выжженная дотла этой ночью. Намджун собственноручно вырвал из его груди все чувства, оставив взамен лишь ледяную пустоту. Стиснув зубы до скрежета, Джин с трудом приподнимается на локтях, тихий стон эхом разносится по комнате. Водопад спутанных, красных волос обрушивается на его обнаженные плечи, и омега раздраженно отбрасывает их назад. Его взгляд скользит по комнате, словно ища спасения в хаосе. Разорванное одеяние валяется в углу, словно жалкая тряпка. Джин ищет взглядом хоть что-то, что могло бы прикрыть его наготу, осматривая разгром. Стулья повалены на пол, сломанная ножка стола торчит, как кость из раны. На полу — осколки былого благополучия: обрывки кружев, осколки стекла, чужие вещи, напоминающие о мерзости, творившейся здесь. Джин чувствует, как к горлу подкатывает желчь. Он извергает содержимое желудка прямо у кровати, судорожно хватая ртом воздух. Воспоминания обжигают, словно кислота, разъедает его изнутри. Он отворачивается, и натыкается на разорванные подушки и простыни. Омега хватает одну из них, кутаясь. Каждый шаг отзывается нестерпимой болью в теле и в душе. Разбитое зеркало, стоящее у кровати, отражает его самого — разбитого, сломленного, обесчещенного. Выдернув острый осколок из паутины других, Джин начинает ожесточенно резать свои волосы. Пучок за пучком, длинные пряди падают на пол, словно обрывки надежд. Намджун был прав: Джин никогда не любил красный цвет. Красный цвет — это цвет крови, боли и предательства. Когда последняя прядь падает на пол, обнажая бледную шею, он уже собирается покинуть это проклятое место. Но вдруг его взгляд притягивает догорающий огонек в камине. Слабый, трепещущий, но все ещё живой. — Завораживающе красивое пламя не должно быть взаперти камина, — едва шепчет. В его голосе нет жизни, лишь эхо былого.

***

Утро в империи Айдан, как всегда, расцветало под сенью императорского совета, где сплетались нити власти и судьбы. Намджун, восседая на троне, словно мраморное изваяние, внимал голосам чиновников, их доводам и предложениям, как шелесту осенних листьев. Подперев рукой подбородок, он устремлял взгляд вдаль, за пелену слов, теряясь в лабиринтах собственных мыслей. Порой, казалось, что его разум дремлет, убаюканный монотонностью речей, но в глубине души кипела буря, скрытая от посторонних глаз. «…поэтому я предлагаю вывести отряд с…» — слова чиновника повисли в воздухе, оборванные внезапным шепотом, пронесшимся по залу, словно предвестник бури. Взгляд Намджуна скользнул за спину говорившего, и в его глазах отразился ужас, подобный отблеску молнии. Двери распахнулись и в проёме, словно призрак из кошмара, показался Джин. Каждый шаг его был отмечен болью. Мрамор пола, казалось, содрогался под его хромающей поступью. Его фигура, хрупкая и измученная, контрастировала с роскошью зала. Вместо роскошных одежд — лишь жалкая простыня, скрывающая и одновременно обнажающая его истерзанное тело. Обрезанные волосы торчали, словно обломки разбитой души, а кожа, покрытая синяками и засохшей кровью, говорила о пережитом кошмаре. Чиновники, стражи, слуги — все они опускали взгляды, не смея смотреть в глаза принцу, в которых плескалась буря боли и презрения. — Все вон из зала! — прогремел голос Намджуна, словно раскат грома. Он вскочил с трона, его лицо исказилось от гнева и ужаса. Джин остановился, словно споткнулся о невидимую преграду. Когда за его спиной стих щелчок закрывающихся дверей, он промолвил хриплым голосом, в котором слышалась лишь тень былой нежности: — Я пришёл, чтобы ты взглянул на свои творения. Простыня медленно сползла на пол, обнажая истерзанное тело омеги, словно картину страданий, написанную кровью и слезами. Желваки играли на скулах Намджуна, когда он обводил взглядом хрупкое тело, испещренное синяками и порезами. Разбитая губа, срезанные волосы — каждый штрих этой картины говорил о невыносимой боли. — Нравится? — с горечью выплюнул Джин, словно яд, скопившийся на языке. Он ждал ответа, жаждал увидеть раскаяние, но в звенящей тишине комнаты слышалось лишь его собственное разбитое сердце. Ужас, застывший в глазах Намджуна, не приносил облегчения, а лишь подчеркивал глубину его падения. — Вижу, что нет, — продолжил он, в его голосе звучала усталая ирония. — Прости, мне стоило сначала принять ванну с лепестками роз, облачиться в шелка и предстать перед тобой во всём великолепии, достойным твоего взора. Но я вдруг подумал, что ты захочешь увидеть это, — омега провел рукой по своему телу, словно стараясь стереть с себя чужие прикосновения. — Знаю, ты множество раз хотел жесткости в постели. Любил, когда под тобой кричали, когда ты душил и под тобой задыхались. Ты любил жестокость и боль. Но ты никогда не переходил черту со мной, а они смогли. Твои грязные желания они исполнили за куски золота. И ты… ты позволил. Намджун отшатнулся, словно от удара хлёсткой пощёчины, резкой и унизительной. Боль пронзила его насквозь, исказив черты лица гримасой невыносимой муки. В глазах, обычно лучащихся уверенностью, теперь плескался ужас, осознание сокрушительной ошибки, словно чёрная волна, захлестнувшая с головой. Внутри всё переворачивалось от тошнотворного осознания содеянного. Его внутренний альфа, доселе гордый и властный, сейчас метался в яростной клетке. Он рычал от слепой злобы на тех, кто посмел прикоснуться, унизить, сломать его омегу. И в то же время, сгорая от стыда и вины, скулил, припадая к земле, ощущая каждую рану Джина, как свою собственную. — Я не знал, что настолько… — прошептал он дрожащим голосом, в котором сквозь хрипоту пробивалась горечь раскаяния. Каждое слово, как осколок стекла, царапало горло, напоминая о причинённой боли. — Твоя жалость мне не к чему. Я пришел не за этим, — резко перебил Джин, поднимая простыню и вновь укрывая ею своё измученное тело, словно пытаясь спрятаться от чужих взглядов, от собственных воспоминаний. — Кто мой брат? Где я могу его найти? Альфа сглотнул, пытаясь справиться с накатившей волной вины. Он чувствовал себя ничтожным, недостойным даже взгляда Джина, но понимал, что должен, обязан помочь ему, чтобы хоть немного искупить свою вину. — Как мне известно ответы на свои вопросы ты найдёшь в комнате у Хосока. — Это снова ложь? — в глазах омеги плескалось недоверие. — Нет, поверь мне. Джун натянулся словно струна, всем видом показывая, что его слова не ложь. В его взгляде что-то изменилось, и Джин не мог этого не заметить. Холод, скользивший в карих глазах вчера ночью, сменился сожалением, виной. — Никогда! Больше никогда я тебе не поверю! Он повернулся, готовый уйти, но голос Намджуна окликнул его: — Что с ногой? Принц замер, словно пораженный молнией, спиной ощущая испепеляющий взгляд альфы. «Неужели он заметил? Неужели его заботит?» — промелькнуло в голове, на что он хмыкнул. — Огонь прекрасен, но его красота обжигающая, — промолвил омега, не оборачиваясь. В его голосе звучала тихая боль, словно эхо пережитого кошмара. Он продолжил идти к выходу, слыша за спиной торопливые шаги евнуха Юнь-сона, который, бросив на него быстрый взгляд, полный сожаления, поспешил доложить императору о пожаре в западном крыле дворца, где этой ночью Джина не щадили. Намджун сразу понял, что стало причиной возгорания. Вернее кто. На губах омеги мелькнула горькая усмешка. Он продолжил свой путь, направляясь в покои Хосока, в поисках правды, в надежде найти хоть какой-то свет в этой кромешной тьме.

***

Тоска Юнги была ощутима даже в тихом шелесте его движений. Он, словно хрупкий ювелир, с трепетом в сердце касался дорогого изделия, помогая альфе, стоящему перед зеркалом, облачиться в плащ цвета ночного неба. Ткань, сотканная из невесомого шелка, казалась продолжением самой тьмы, украшенной россыпью хаотичных белых линий. Тонкие пальцы омеги, обычно ловкие и быстрые, сейчас двигались неторопливо. Светлые пряди волос Хосока, отливающие золотом, послушно ложились под его прикосновениями. — Ты хорошо себя чувствуешь? — голос второго принца, прозвучавший внезапно, как треск льда, разрушил хрупкую идиллию. Юнги вздрогнул, взглянув на Хосока через отражение зеркала. Альфа в свою очередь заприметил, как бледность коснулась обычно румяных щек омеги. Сердце болезненно сжалось. — Мг, — кивнув, Мин постарался скрыть своё состояние, вновь опустил глаза на волосы, став нервно перебирать гладкие пряди, словно в этом занятии можно было найти утешение. Хосок нахмурился, да и сердце не успокаивалось, болезненно застонав в груди. Он развернулся к любимому и нежно взял его ладони в свои, согревая их теплом поцелуя. — Я же вижу, что тебя что-то мучает, — настойчиво произнес, вглядываясь в серые глаза, которые беспокойно метались из стороны в сторону, избегая его взгляда. — Тебя случайно не тошнит? Слабости нет? Мгновенная мысль о возможной беременности пронеслась в голове Хосока, вспыхнув, как яркая звезда. Он мечтал о ребенке от Юнги, о маленьком продолжении их любви. Не скрывает, что сильно завидует Чонгуку, который вскоре сможет взять на руки частичку себя. Хосок делал всё возможное, чтобы его желание исполнилось. Юнги часто оставался в покоях, и альфа, не скупясь на ласки, дарил ему наслаждение до головокружения. Каждую совместную ночь он не давал покоя омеге, которого до изнеможения любил несколько раз за ночь. Даже под утро, Чон осыпал поцелуями и брал полный контроль в свои руки над телом Юнги, и эта близость была мучительно-томной, словно каждое движение альфа растягивал в наслаждении, от которых Мин протяжно стонал, сжимая шелковые простыни. Сегодня же они, как и всегда, вместе позавтракали. Омега ел с аппетитом, что не могло не радовать Хосока. Но сейчас Юнги был другим. Что-то грызло его изнутри, словно ядовитый змей, оставляя неприятный осадок тревоги. — Нет, я не мог отравиться, — отрезал омега, покачав головой. Принц в ответ лишь добродушно усмехнулся, зная, что мысли о детях сейчас не занимают любимого. Юнги, о чём-то задумавшись на миг, всё-таки поделился: — Всю ночь меня не покидало странное чувство. Чувство волнения, тревожности. Будто что-то нехорошее должно произойти. Я не могу описать это словами, но грудь сжимается от боли. Брови Хосока нахмурились, словно тучи, предвещая бурю.

« — Скажу одно, их нити судьбы сплетены, и развязаться они могут лишь в одном случае — смерть одного из них.»

Слова Намджуна, произнесенные в ночь ритуала, словно эхо, отозвались в его памяти. Он знал, что Джин — родной младший брат Юнги, и, возможно, между ними существует какая-то особая связь, связь, которая позволяла им чувствовать боль друг друга на расстоянии. Вчера Джина насильно пихнули в постель под пожилых императоров, и Мин, возможно, чувствовал боль брата через эту ментальную связь. — Успокойся, тебе надо просто отдохнуть, — вновь промолчал Хосок о страшной правде, боясь ранить его ещё больше. — Я уйду всего на несколько часов и вернусь за тобой. Мы сходим с тобой к озеру, прогуляемся. Не выходи никуда. Ты не понадобишься Джину до вечера, ибо он будет занят проводами гостей, вместе с императором. Юнги молча кивнул, не находя в себе сил произнести ни слова. Лишь взглядом и натянутой, болезненной улыбкой проводил альфу за дверь. Как только щелчок закрытых дверей эхом прошёлся по комнате, он опустился на теплый ковёр, и, подтянув ноги к животу, уперся лбом в колени. Пространство словно сузилась, сдавливая его со всех сторон. Что-то не давало ему покоя, что-то терзало душу, но что именно, он не мог понять. Тревога сжимала его сердце, словно ледяной капкан, лишая возможности дышать. Сколько вот-так он просидел, Юнги не знает. В какой-то момент омега даже погрузился в сон, найдя там утешение и покой, даже не заметив скрип дверей. Джин, словно призрак в белом, проскользнул в комнату. Его взгляд сразу упал на спящего Юнги в неудобной позе. Он хотел было разбудить и задать его волнующие вопросы, которые не давали покоя, но, словно по щелчку, что-то внутри ёкнуло. Окинув взглядом покои, его карие, слегка опухшие от ночи глаза, задержались на умиротворенном лице Юнги, который в данный момент казался таким хрупким и беззащитным.

« — Кто мой брат? Где я могу его найти?»

« — Как мне известно, ответы на свои вопросы ты найдёшь в комнате у Хосока.»

Но комната молчала, храня лишь сон омеги. И тут, словно молния, пронзила сознание болезненная догадка. Юнги… его брат? Эта мысль жгла, будто клеймо, выжигая надежду на ошибку. Отказ, недоверие, ужас — все смешалось в один ком чувства, исказив лицо Джина гримасой мучительной боли. Неужели это правда? Неужели он так долго был рядом с родным братом? И самое страшное — как он обращался с ним в начале… Эта мысль вонзилась в сердце, словно осколок стекла, причиняя невыносимую боль. Он тихо простонал, прикрыв глаза рукой, словно пытаясь остановить поток хлынувших воспоминаний. Каждый взгляд, каждое слово, каждый поступок теперь представали в новом свете, пропитанные горечью осознания. Собрав остатки самообладания, Джин отступил назад, стараясь не нарушить тишину комнаты, не разбудить спящего. Он ушёл, оставив свои вопросы не заданными, терзаемый бурей противоречивых чувств. Ему нужно время, чтобы успокоиться, собрать мысли в порядок. Он должен узнать правду любой ценой, даже если она окажется слишком болезненной. Он больше не хочет верить словам Джуна, он должен сам во всем убедиться, узнать все о жизни Юнги, чтобы подтвердить или опровергнуть ужасную догадку, которая поселилась в его сердце.

***

Прерывистый стук в двери, вовсе не коснулся Джина. Слизистая его усталых глаз, казалось, совсем высохла, словно потрескавшаяся земля после долгой засухи, после непрерывного и застывшего взгляда в никуда. Взгляда, полного тоски и отчаяния, будто он смотрел сквозь стены своей комнаты в бездну собственной души. Щелчок дверей, тихие, крадущиеся шаги, и бесшумное дыхание, прервали оглушительную тишину покоев третьего принца. Тишину, которая давила на него, словно многотонный груз, усугубляя и без того невыносимую боль. — Ваше Высочество, — практически шепотом промолвил Юнги с нескрываемым беспокойством, ставя поднос на стол, — Я принёс вам ваших любимых перепёлок с овощами. Поешьте хоть кусочек. За последнюю неделю вы практически ничего не кушаете. Так ведь нельзя. Джин, тяжело вздохнув, моргнул, скривившись от резкой боли и покалывания в глазах, словно в них насыпали горсть песка. Вздох вырвался из его груди с трудом, будто он выкашливал вместе с ним часть своей души. — Оставь на столе и можешь идти. Голос омеги был хриплым, обессиленным, будто он долго кричал в пустоту и сорвал связки. В нём не было ни капли жизни, лишь глухая тоска и усталость. Юнги же знал, что, придя через несколько часов, он застанет эту тарелку нетронутой. Знал по своему горькому опыту, по тому, как изо дня в день угасал принц. Такое состояние сильно обеспокоивает его. Любой разговор Джин не поддерживает, он только и лежит в кровати целыми днями, смотрит в одну точку и молчит. Спит, выпьет стакан воды, съест с помощью Чонгука несколько ложек супа или риса, и всё. Причину такого состояния никто из придворных не знает, лишь слухи пускают разные, ядовитые, как змеиный укус. И, на удивление, Юнги их пресекает, рыкает на каждого, кто плохо отзовётся о принце. — Я буду рядом, — напоминает Юнги, разворачиваясь к выходу. Тормозит, услышав всхлипы. Чем они вызваны, он не знает. За последнюю неделю стоит Юнги кинуть несколько предложений, как Джин начинает плакать, уткнувшись в подушку, чтобы его боль никто не слышал. Вот только Юнги слышит, чувствует. У самого сердце болит и ноет, словно его режут острым ножом. — Ва… — хотел было обратиться к принцу омега, но замолк, решая уйти тихо и не трогать. Мин порог комнаты не успевает переступить, как из-за угла показался Чонгук с маленькой коробкой в руках. Стража у дверей склонила головы. — Как он? — первое что спрашивает альфа, с надеждой на другой ответ. — Без изменений, — с горечью звучит. — Ваше Высочество, он за сегодня не съел ни кусочка, только вы можете повлиять на него. Я принёс его любимых перепёлок, пусть хоть малость поест. Чонгук ничего не сказал, лишь кивнул и прошел мимо, скрываясь за дверями комнаты, которая хранила в себе боль небезразличного ему человека. Мрак комнаты третьего принца, словно сотканный из густой печали, обволакивал его. Свечи, словно робкие стражи, немного развеивали тени, опускающиеся вместе с сумерками. У дальней стены на ложе, покоился сам омега, подобно безмолвной кукле. — Джин, — тихо прошептал альфа, словно сторонясь собственного голоса в хрупкой тишине. Он сократил между ними расстояние и остановился в шаге от живого мертвеца. Бледность его кожи напоминала первый снег, тронутый тлением, а глаза, в глубине которых плескалась бездонная пустота, пугали своей отрешенностью. Волосы, некогда шелковистые и послушные, теперь торчали рваными клочьями, словно опаленные крылья падшего ангела. Каждое мучительно тяжкое дыхание Джина отдавалось эхом в душе Чонгука, сея семена тревоги. Омега был словно живой мертвец, заточённый в лабиринте собственной боли. Она точила его изнутри, словно ненасытный червь, лишая жизни, радости и надежды. Чонгук опускается на край кровати, отставляя коробочку на прикроватный столик, и аметистовые глаза на брата поднимает. Уже практически неделю он вот так сидит возле омеги и разговаривает. Иногда альфе кажется, что общается сам с собой, но редкие, словно драгоценные жемчужины, краткие ответы Джина зажигают в его сердце огонь надежды на скорое просветление. — Помнишь, как мы в детстве возводили величественные замки из песка на берегу моря? — в голосе Чонгука звучит нежность и ностальгия. — Ты всегда так тщательно продумывал каждую деталь, чтобы замок был самым крепким. А потом налетала волна и безжалостно смывала всё, превращая твои труды в бесформенную груду песка. И ты, конечно, огорчался, в твоих глазах плескалось разочарование, но… ты никогда не сдавался. Ты просто поднимался, отряхивал песок с коленей и начинал строить новый замок, ещё более великолепный, ещё более совершенный. Улыбка трогает губы Чонгука, когда он погружается в воспоминания. Те времена были поистине неповторимы. Родители были живы, их любовь и забота окутывали братьев, словно тёплый плед. Мир казался таким красочным, таким безопасным, а люди — добрыми и отзывчивыми. Но сейчас… сейчас всё изменилось до неузнаваемости. — Жизнь иногда бывает жестокой, словно та самая волна, — голос Чонгука становится серьёзным. — Она может безжалостно разрушить то, что нам дорого, то, что мы любим больше всего на свете. Но это вовсе не означает, что мы должны опустить руки и сдаться на милость судьбе. Это значит, что у нас есть возможность построить что-то новое, ещё более прекрасное, ещё более ценное. Снова тишина, давящая и гнетущая. Альфа вздыхает, словно выпуская из груди тяжёлый груз, и тихо продолжает. — Все переживают, в особенности Юнги, — Чон на мгновение замолчал, ухмыльнувшись тому, что в серых и всегда холодных глазах Мина, он видит искры беспокойства за того, кого должен ненавидеть всей душой. — Но они знают, что ты сильный. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Джин закопошился, после чего медленно повернулся к брату. Его глаза уставшие и полны грусти, глянули в аметистовые. — Сильный? — с неверием и с какой-то насмешкой прозвучало. — Если бы я был сильным, то не лежал бы здесь, как сломанная игрушка. — Сила — это не всегда отсутствие боли. Сила — это когда ты находишь в себе мужество двигаться дальше, несмотря на боль. И я знаю, что у тебя есть это мужество. — Я не знаю, Чонгук… Я просто… устал, — признаётся Джин, и в его голосе слышится такая усталость, такая безнадёжность, что сердце альфы сжимается от боли. — Понимаю. Но ты не один. Я здесь, и Тэхен с Азором тоже ждут тебя. Чонгук вспоминает о коробочке, которую оставил на столике, и бережно протягивает её брату, открывая крышку. Джин лишь лениво переводит взгляд, с любопытством заглядывая внутрь. Его глаза расширяются от удивления, когда он видит белоснежные, с нежными голубенькими полосками, маленькие вязаные башмачки, лежащие на дне коробки, словно два крошечных облачка. — Это я связал для своего сына, — с гордостью хвастается младший. — Но решил показать тебе первому. — Ты же вязать никогда не умел, — с подозрением зыркнул омега. — У меня был хороший учитель, который помог мне временами отвлекать свой разум от мрачных мыслей, — Чонгук прослеживает за тем, как брат садится на постели и на мягкую спинку изголовья облокачивается, бережно забирая коробочку. — Когда Тэхен был без сознания, я места найти себе не мог. Постоянно думал о нём, не мог контролировать свой гнев, что сказывалось на неспокойном состоянии малыша. Поэтому я решил сделать вот такой сюрприз Тэхену. Чон пожимает плечами, подмечая скатившуюся слезинку на бледноватой коже. — Эй, ты чего плачешь? — Я завидую тебе, — честно признается. — У меня никогда не будет детей. Я никогда не смогу связать башмачки своему крохе. — Джини-и… — ласково протягивает альфа, но не продолжает, так как не может подобрать нужные слова, чтобы утешить. Он просто пересаживается ближе и заключает в свои объятия всхлипывающего омегу, который судорожно сжимает в ладонях сплетенные нити. Джин тонул в боли, словно в вязком болоте. Она обволакивала его, парализовывала, высасывала жизнь. Боль была его тюрьмой, его мучителем, его вечным спутником. Она была везде: в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом мгновении. Она искажала его черты, превращая прекрасного принца в бледную тень самого себя. Казалось, что его душа, хрупкая и израненная, медленно покидает тело, растворяясь в мрачном сумраке комнаты. Он был словно увядающий цветок, лишенный солнца и влаги, медленно склоняющийся к земле под бременем невыносимой тяжести. Боль превратила его в хрупкий фарфор, готовый рассыпаться в прах от малейшего прикосновения. Он был одинок в своей агонии, заперт в клетке собственного тела, неспособный вырваться из цепких объятий боли. — Как себя чувствует Тэхен? — спустя краткое время поинтересовался Джин, смахивая мокроту с щёк. — Лучше… намного лучше. Ещё три дня назад, когда солнце спряталось за горизонт, оставив после себя яркую луну высоко в небе, Тэхен пришел в себя. Тогда Чонгук был рядом и дремал на неудобном стуле, откинув голову назад. Звук выскользнувшей книги на пол не потревожил его, но тихий стон любимого, подобно колоколу, разбудил мгновенно. Тогда омега хотел немного пошевелить замявшим телом, но боль в спине дала о себе знать. Та ночь стала для принца счастливой, ибо его любимый и единственный омега смотрит на него, его улыбка озаряло личико, а хрипловатый голос, словно шепот ангела, растекался по венам сладостью. Вот только Джин так и ни разу не навестил Тэхена, словно тень сторонился света. Его сердце разрывалось от вины, не позволяя взглянуть в изумрудные глаза. Ему достаточно слышать, что с обоими всё хорошо. — Тэхен хочет увидеть тебя. Ему пока тяжело ходить, боль всё ещё сковывает его тело. Я не говорил ему о твоём состоянии, но больше не могу молчать. Джин, что случилось? Что тебя тревожит? В голосе Чонгука звучало непонимание. Он пытался разгадать загадку, окутавшую брата, но все вокруг хранили молчание. Хосок уклончиво отвечал на вопросы, Юнги лишь пожимал плечами, а по стенам дворца ползли слухи, которым альфа отказывался верить. Четвертый принц ждал, не торопил, слушал тишину и прерывистое дыхание брата, который собравшись духом хотел было что-то сказать, как внезапный стук в дверь прервал, разозлив Чонгука, не по доброму зыркнувший на вошедшего статного альфу. — Кто он? — настороженно спросил. — Чонгук, прошу, не задавай вопросов. Просто оставь меня с ним наедине. — Я чего-то не должен знать? — и это был вовсе не вопрос, а скорее вердикт. — Узнаешь…но позже. Чонгук кивнул, решив не настаивать. Он аккуратно сложил башмачки в коробку, ощущая, как в его душе нарастает непонятное беспокойство. — Я уйду без лишних вопросов, но выполни мою просьбу, — промолвил, глядя в глаза Джину. Тот удивленно вскинул брови. — Поешь то, что лежит на столе. Ты ужасно выглядишь. Я не хочу, чтобы мой ребенок, увидев тебя, испугался. Доживи до его рождения, прошу. — Эту просьбу я выполню, обещаю, — с искренней улыбкой на губах заверил омега. Перед уходом Чонгук еще раз оглядел незнакомца, заметив на его бедре ремень для рукоятки. Отсутствующий меч, вероятно, потребовала стража у дверей для безопасности принца. — Узнал? Рассказывай всё, что знаешь, — последнее, что слышит альфа, перед тем, как стража мягко захлопнула двери.

***

Солнце ласково касалось щеки Тэхена, согревая кожу сквозь тонкую ткань одежды. Он прикрыл глаза, вдыхая свежий, настоянный на хвое и озёрной воде воздух. Рука Чонгука лежала на его пояснице, осторожно поддерживая и напоминая о драгоценном грузе, который он носил под сердцем. Они медленно шли по тропинке, огибающей озеро, чья гладь, словно зеркало, отражала безоблачное голубое небо. Вековые сосны и ели, устремляясь ввысь, шептали свои вечные истории. А прямо над ними, в кристальной синеве, парил Данте, их величественный орел. Он кружил, словно страж, внимательно наблюдая за ними с высоты птичьего полета. Внизу, у ног, радостно носился Чонтэ, то и дело лая на орла, который словно дразня, опускался вниз и сразу взлетал, как только пёсику стоило его догнать. Идиллия была почти совершенной. Почти. Тэхена немного напрягало количество охраны, незаметно расставленной по периметру. Они были профессионалами, сливались с пейзажем, но Тэхен все равно их чувствовал. Слишком много глаз, слишком много внимания. — Гук-и, — прошептал он, чуть поворачивая голову к альфе. — Тебе не кажется, что охраны слишком много? Я понимаю твою заботу, но… Чонгук нежно сжал его руку. — Тэхен-а, я знаю, что ты не любишь излишнее внимание, но сейчас, когда ты носишь нашего малыша, а на территории Айдана всё ещё ступает нога Чимина, я не могу рисковать, — его голос был мягким, но в нём звучала сталь. — Пожалуйста, потерпи. Это ненадолго. Омега вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. Забота Чонгука была всеобъемлющей, иногда даже удушающей, но он понимал, что она продиктована любовью и страхом за их будущее. — Просто…после того как я очнулся, они следуют за нами везде, а мне хочется просто побыть с тобой наедине. Без этих… теней. Альфа остановился, словно застыл во времени, и развернул любимого к себе лицом. Он осторожно провел большим пальцем по щеке Тэхена, словно стирая невидимую пылинку. — Скоро, милый, — дыхание коснулось щеки омеги, словно легкий поцелуй бабочки. — Я обещаю, скоро мы сбежим от всех этих теней, и у нас будет только наше время. Представь, мы будем гулять по цветущим полям, поездим по разным странам, соберём все редкие растения, которые ты посадишь в нашем доме у моря. Азор будет расти подальше от всех императорских дел и интриг. Я не хочу, чтобы он враждовал со своими братьями за трон ничего не стоящий. Я обеспечу нам жизнь до старости, сын наш ни в чём нуждаться не будет. Тэхен улыбнулся, и его улыбка была подобна восходу солнца после долгой ночи. Он прижался к Чонгуку, и прошептал, чувствуя его тепло: — Звучит как мечта, но ты будущее Айдан, сможешь ли всё бросить? — Да, если это сохранит лад и жизнь моих детей. Я не хочу знать, что мои дети когда-нибудь будут воевать за трон, как я сейчас с Намджуном. Я закончу дела в империи и отдам власть в руки Джина. В глазах Чонгука плескалась решимость, отблескивающая сталью. Его сердце билось в унисон с тревогой Тэхена, но в нем горел неугасимый огонь защиты. — Джина? — удивленно вздернул бровь. — Как я знаю, Анджон лишил его права на трон. — Верно, и причина до сих пор остается для меня загадкой… Тэхен вздрогнул, словно от прикосновения ледяного ветра. Он почувствовал, как страх обвивается вокруг его сердца, словно колючая лоза. — Даже если ты и отдашь трон Джину, Хосоку это не понравится. Я боюсь, что история повторится, но только вместо Намджуна восстанет Хосок. Он убьет не только Джина но и тебя с Азором, чтобы убрать всех приемников. Говорят, тот кто тих в тени, завоет окровавлено на восходе. Мне Хосок совсем не нравится. Я боюсь его и Юнги. Альфа мгновенно заключил в объятия своего омегу, который мелко подрагивал. Он прижал его к себе, словно желая оградить от всех бед и опасностей мира. — Я не оставлю тебя, моя любовь, — шепот коснулся мочки уха. — Азор не станет на тропу нашей с братьями войны. Эта тьма не коснётся его, я не позволю. — Я хочу в это верить… А ещё… я сильно хочу финики с грецким орехом и политым мёдом. Чонгук рассмеялся, услышав эту неожиданную просьбу. Его смех был подобен звону колокольчиков, рассеивающему последние тени страха. — Твои желания — закон, моя любовь, — его губы нежно коснулись носика омеги. — Сейчас же прикажу, чтобы нам принесли прямо сюда. — Нет, не нужно, — покачал головой Тэхен. — Я хочу приготовить сам и покушать в саду у фонтана. — Как скажешь. Чон накинул легкую накидку на плечи омежки, и они медленно двинулись к дворцу. Чонтэ весело бегал рядом и хоть был он довольно большим и мускулистым, в душе всё ещё оставался задорным щенком. Беркута, Чон решил в клетку не садить, пусть ещё насладится лучами солнца и порывом ветра. Уловив практически незаметное кряхтение, альфа, нахмурившись, взглянул на Кима. — Что случилось? — с тревожностью спросил Чонгук, бегло оглядывая любимого. — Что-то с малышом? Открылась рана? Ты устал? Может стоит пойти в покои и отдохнуть? Будучи засыпанный вопросами, Тэхен улыбнулся, хоть боль в правой лопатке напомнила о себе. — Ты прав, мне стоит отдохнуть, но я хочу финики с орехами. — Я сделаю тебе их лично и принесу, — заверил принц, утонув в пучине любимых глаз. — Хочешь присесть? Омега кивнул, после грустно осознав, что они только преодолели главные ворота и до самой ближайшей скамьи еще несколько десятков метров. Но какого было его удивление, когда четвертый принц опустился на одно колено, а второе подставил, предлагая сесть и отдохнуть. — Гук-и, что ты делаешь? — Присядь, моя розочка, тебе стоит немного отдохнуть. — Но я тяжелый, — пробурчал он, чувствуя себя неловко. — Да и не подобает тебе в такую позу становится. — К твоим ногам я лягу, как море к берегу в вечном поклоне, — его пропитанные любовью глаза смотрели на прекраснейшего в мире омегу, чей запах сладких роз пьянил похлеще любого крепкого напитка. — Ты самый легкий и драгоценный человек в моей жизни, просто позволь мне позаботиться о вас. Растрогавшись словам, Тэхен прослезился, поджав губы в тонкую линию. Он аккуратно сел на колено альфы, не в силах остановить слёзы, покатившиеся по щекам. — Эй, ты чего? Что не так? Чонгук готов был сам взвыть, ибо гормоны любимого постоянно с ним играли. Иногда он сам не знал, что сделал или что сказал не то. Тэхен мог сидеть за вышивкой и захныкать без причины. Альфа вроде как привык к этому, но каждая упавшая слезинка все равно, как порез на сердце, причиняло боль. Ким шмыгнул носом, уткнувшись лицом в шею Чонгука, наслаждаясь его запахом. Дрожащие пальцы цеплялись за ткань рубахи, словно ища опору в этом бушующем океане чувств. — Я… просто… — всхлипнул он, слова тонули в ткани, превращаясь в неразборчивое бормотание. — Ты такой… хороший… Принц прижал его ещё крепче, словно тот мог растворится в воздухе, провел рукой по мягким волосам, пытаясь успокоить этот маленький ураган, бушующий в его объятиях. — Хороший? Это хорошо или плохо, любовь моя? — с легкой усмешкой спросил он, чувствуя влагу на своей шее. Тэхен поднял заплаканное лицо. Его глаза, обычно такие яркие, сейчас были полны слез и какой-то детской ранимости, заставляющей сердце Чонгука болезненно сжиматься. — Хорошо… очень… но… — он запнулся, не находя слов. — Я боюсь, что не заслуживаю тебя. Альфа отстранился и внимательно посмотрел в его глаза. — Глупый, — тихо сказал он, нежно проведя большим пальцем по щеке, стирая слезы, словно стирая печаль с его сердца. — Ты — моё самое большое сокровище, Тэхен. Не смей даже думать, что ты чего-то не заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, и даже больше. Ты подарил мне любовь, надежду, свободу, сына. Ты подарил мне семью, о которой я и мечтать не смел. Ты — моя вселенная, Ким Тэхен. Помни это. Чон потянулся и нежно поцеловал его в лоб, чувствуя, как омега постепенно расслабляется в его объятиях, словно цветок, распускающийся под лучами солнца. Наверное, природа, видя эту идиллию, тихо вздыхала от умиления, радуясь за две заблудшие души, наконец-то обретшие друг друга. Но не все были так благосклонны к этому тихому счастью. На веранде, словно каменная статуя, застыл Чимин. Он неотрывно следил за ними с того самого момента, как они вошли на территорию дворца. Каждое нежное прикосновение, каждый влюблённый взгляд, каждое слово, слетавшее с губ Чонгука, — всё это Чимин пожирал взглядом, словно ядовитый плод, от которого невозможно оторваться. Ненависть клокотала в нём, словно лава в жерле вулкана, готовая вот-вот извергнуться. Каждое счастливое мгновение, которое он видел, становилось для него пыткой. Мысль о том, что Чонгук сможет держать на руках своего малыша, выношенного чужим омегой, обжигала его изнутри хуже раскалённого железа. Одна лишь мысль о том, что Тэхен носит метку альфы, отравляла его существование, словно смертельный яд. Чимин уже несколько ночей с пробуждения Тэхена не знал покоя. Бессонница, как тень, преследовала его, не давая забыться и отвлечься от этой навязчивой картины счастья, которую он так ненавидел. Чонгук настолько оберегал Тэхена, окружив его непроницаемой стеной охраны, что подойти к нему было невозможно. Это связало на время его руки, но Чимин не собирался просто ждать и наблюдать за их любовью, которой, по его мнению, не должно было существовать. Зависимость от Намджуна давила на него, словно глыба камня. Станет ли император действовать? Омега уже не был уверен в этом. Он больше не мог ждать. Ненависть и ревность, словно хищные звери, терзали его изнутри, подталкивая к действию. Он сам возьмется за жизнь Тэхена, который должен был умереть еще той ночью. Его пальцы с такой силой сжимали ограждение веранды, что костяшки побелели, а дерево жалобно скрипнуло, не выдержав напряжения. Ещё немного, и оно треснуло бы под напором его злобы. В этот момент в его глазах плескалась не просто ненависть, а самая настоящая тьма, готовая поглотить всё вокруг. — Я не позволю вашему счастью длиться вечно, — сквозь зубы процедил Пак, прожигая взглядом нежный поцелуй возлюбленных.

***

Мерцание луны, проникающее сквозь витражные стекла, рассыпалось причудливыми бликами на идеально сервированном столе. Аромат запеченной индейки, приправленной душистыми травами, ласкал обоняние присутствующих, вот только никому до неё не было дела. Тэхен, с отсутствующим видом, отправил маленький кусочек мяса в рот. Он жевал неспешно, с явной неохотой, его взгляд блуждал в пустоте, минуя хрустальные бокалы и безупречное серебро приборов. Тишина за столом была почти осязаемой, словно плотная, давящая завеса. Чимин наблюдал за Тэхеном с едва уловимой, ехидной усмешкой. Он пригласил их на этот ужин, заверяя Чонгука в искренности своих намерений, в желании примириться и начать общение с чистого листа. Чон, хоть и не доверял омеге, принял приглашение. Но ради безопасности Тэхена и Азора, отдал приказ одному из стражников попробовать каждое блюдо на наличие яда. Чимин лишь презрительно хмыкнул, наблюдая за этим унизительным спектаклем. — Ну что, Тэхен, — нарушил долгое молчание Пак, мягким, почти бархатным голосом, но слова, подобно острым осколкам стекла, ранили в самое сердце. — Как тебе индейка? Надеюсь, она соответствует твоему… изысканному вкусу. В конце концов, теперь ты — часть императорской семьи. Тэхен едва заметно вздохнул, избегая ответа. — Насколько мне известно, у тебя нет титула, верно? — продолжал Чимин, добавляя в голос насмешливые нотки. — Говорят, тебе удалось умело заморочить голову четвертому принцу и быстро забеременеть. Не думаю, что тобой двигали какие-либо чувства к нему. Ты просто хотел заполучить богатство и власть, не так ли? Чонгук, сидевший рядом с Тэхеном, с нескрываемым усилием сжал вилку в руке. Костяшки его пальцев побелели от напряжения. Он наблюдал за Чимином с пылающей в глубине души яростью. — Голову можно заморочить, глаза затуманить, ушам можно песни сладкие напеть, но сердце обмануть невозможно, — произнес Чонгук слишком тихо и с ужасающим спокойствием, медленно проворачивая вилку в руке. Тэхен, не произнося ни слова, ощущал бушующий в альфе гнев. Каждой клеточкой своего тела он чувствовал, как пробуждается и рвется наружу его сущность. Ким, словно не слыша колкостей Чимина, осторожно положил ладонь на колено любимого, легким поглаживанием прося его не поддаваться на провокации. — Мне тут птичка нашептала, что ты ночами карабкался по лианам к принцу в покои. И мне стало любопытно… — Чимин продолжал давить, а Тэхен стоически терпел. — У тебя вообще есть хоть капля самоуважения? Ты ведь ничем не отличаешься от крутиз… Чонгук больше не смог сдерживаться. Пак перешел все границы, его слова были ядовиты и бесстыдны. С грохотом бросив вилку на стол, он вскочил на ноги, его лицо исказилось от ярости. — Заткнись! — прорычал он так резко и громко, что даже стража, стоявшая у дверей, вздрогнула. — Не смей так говорить о нем! Ты понятия не имеешь, через что ему пришлось пройти! Чимин откинулся на спинку стула, на его лице отразилось удивление и презрение, но за маской безразличия промелькнул испуг. — Гуки-и… — пролепетал Тэхен, вскинув испуганные глаза. Он уловил едва слышное «прости», но остановить Чонгука, казалось, уже было невозможно. Чонгук сделал шаг к омеге, его аметистовые глаза метали молнии. — Еще одно слово, и ты пожалеешь о том, что вообще родился на этот свет. Напряжение в комнате достигло апогея. Казалось, вот-вот разразится буря. Тэхен, напуганный внезапным взрывом гнева альфы, робко поежился на стуле, обхватив живот ладонями. Чимин, с высоко поднятой головой, смотрел прямо в глаза принцу, пытаясь скрыть дрожь, но Чонгук видел его насквозь. Он заметил подрагивающие зрачки, сбившееся дыхание и вспотевшие ладони, которые омега судорожно вытирал об одежду. — Сейчас перед тобой сидит не просто омега без титула, а омега, носящий мою метку, моя любовь, моя жизнь, омега, под сердцем которого бьется сердечко нашего ребенка. Тэхен — мой муж и папа Азора. И никто не смеет так обращаться с ним, даже словесно. Я императору не позволяю, а тебе тем более. — Я ведь не клеветал, а говорил только факты. — Не видя всей картины, не стоит судить, принц Пак, — Чонгук медленно опустился на стул, широко расставив ноги и облокотившись на спинку. Сила проклятых вырывалась наружу, сжимала горло, не давая дышать. Ломила кости. Но Чонгук сжал кулак, терпя боль, выворачивающую наизнанку, ведь рядом сидели его любимый и будущий ребенок. — Ты даже имени моего произнести не можешь! — Ты его не заслужил из моих уст, — более спокойным тоном произнес он. Чимин скривился. Он рассчитывал на то, что Тэхен сломается под его давлением, начнет оправдываться, умолять. Но тот молчал, словно вода камень точит. Чонгук же защищал своего омегу, как лев защищает львицу, не позволяя никому посягать на свою территорию. — Забыл кто я? — возмущенно выгнул бровь Чимин. — Твой титул меня не волнует. Ни твоя семья, ни армия или золото твоего народа тоже. — Это мы еще посмотрим, Чонгук. Наша свадьба уже близка, и она состоится. Я не позволю чему-то или кому-то её испортить. Чимин вскакивает и уходит. Ярость его, словно оставила ледяной след в воздухе, ощущение, будто тонкий хрусталь вот-вот треснет от напряжения. Лишь остановившись у проема, он что-то шепчет Мину, который после ухода принца, подходит к столу. — Его Высочество, пожелал, чтобы господин Ким заварил ему чая и сделал финики с орехами. Чонгук в полном недоумении провожает взглядом уходящую фигуру, вовсе не успев остановить поднявшегося Тэхена. — Тэхен! — вскрикнул альфа, вскочив. — Стой! — он быстро сократил расстояние между ними, взяв в свои большие ладони его нежные и теплые руки. — Ты куда направился? Неужели и вправду пошел выполнять поручение его? — Да, я направляюсь на кухню, — спокойно согласился омега, кивнув. — Ты беременный, твоя рана всё ещё иногда тебя беспокоит. Ты не должен вообще выполнять его приказы! — Он прав, я омега без титула. Я заложник в этом дворце. С тобой и Джином я могу лишь поговорить. Я никто для других. Взгляд Чонгука помрачнел, словно небо перед грозой. В его глазах бушевал ураган эмоций — гнев, тревога, и, самое болезненное, чувство беспомощности. Он крепче сжал руки любимого, словно боясь, что тот растворится в воздухе, исчезнет под гнетом чужой воли. — Не смей так говорить, Тэхен. Ты — моё всё. Ты — моя семья. Ты — будущий отец моего ребенка. И я клянусь, никому не позволю относиться к тебе как к слуге. Тэхен мягко улыбнулся. В его глазах плескалась грусть, но вместе с тем и какая-то странная отрешенность. Он словно принял свою участь, смирился с тем, что мир вокруг полон несправедливости. — Я знаю, Чонгук. Но я должен быть осторожным. Чимин — опасный человек. Если я буду ему перечить, он может сделать всё что угодно. А я этого не хочу. Альфа притянул Тэхена к себе, крепко обняв. Он чувствовал, как бьется его сердце, как дрожит всё его тело. Он ненавидел это чувство беспомощности, эту необходимость играть по чужим правилам. — Хорошо, — прошептал он, уткнувшись в шею омеги. — Хорошо. Но я буду рядом. Я не позволю ему тебя обидеть. — После ночи ритуала, ты стал слишком оберегать меня. — Тогда я ошибся, что вообще позволил тебе рисковать своей жизнью, — немного отстранившись, Чонгук руку на округленный живот положил, нежно поглаживая. — Мне стоило настоять на своём и отказать Намджуну. То что я пережил в ту ночь, больше не хочу такого. Я думал, что если твоё сердце перестанет биться, то и моё застынет на века. — Я не позволю твоему сердцу перестать отбивать ритм любви ко мне, — тихо промолвил омега, улыбаясь счастливо. — Я хочу слушать его каждый вечер. Чонгук, словно завороженный, склонил голову и ненасытно вцепился в сладкие губы. В этом поцелуе было всё: страсть, нежность, любовь, страх и надежда. Он целовал его так, словно боялся, что это последний раз.

***

Юнги не успевает подойти к массивным дверям, как их сразу распахивает стража, скорее всего уже предупрежденная о его визите. Ванная комната встретила омегу клубящимся паром ласкающий кожу, словно шелковистое покрывало, окутывая теплом. — Ты заставил меня ждать, — отдаленный голос раздался эхом. — Я должен был закончить неотложные дела. Юнги прищуривается, всматриваясь в густой туман из пара стоящий абсолютно везде. Ароматы трав и эфирных масел щекотали ноздри, создавая атмосферу расслабления и умиротворения, контрастирующую с внутренним волнением омеги. — Слышал Джин немного пришел в себя, — вместе с приторным голосом послышался плеск воды, словно по глади провели руками. — Теперь ты загружен поручениями принца. — Для чего вы хотели меня видеть? — Мин закатывает глаза, не удивляясь, что и об этом Чимин знает. С первого дня его приезда, он будто на каждом углу расставил своих людей, чтобы быть в курсе всего. Тихий хмык послышался в тишине комнаты. — Проходи, Юнги, у нас с тобой долгий разговор будет. Если бы омега не знал как устроена ванная комната, то наверняка бы ушибся в первых своих шагах. Он двигался сквозь плотную пелену, словно плыл в молочном море, где каждый шаг был наполнен предвкушением и напряжением. Остановившись в нескольких шагах от купели, Мин посмотрел в расслабленное лицо Чимина. Влажные волосы были собраны в пучок простой шпилькой, а выпавшие передние пряди обрамляли его скулы. В глубине темных глаз, казалось, плескались искры нескрываемого любопытства и едва уловимой опасности. Юнги знал, что за этой маской спокойствия скрывается коварный нрав. Погруженный по грудь в воду Чимин, раскинул руки в стороны, облокотившись на бортик. Капли стекали по его плечам, словно драгоценные камни, подчеркивая плавные линии тела. Не будь Юнги омегой, он уверен, что не устоял бы перед красотой Пака. Он был красив и изящен, но с характером ужасным. — Раздевайся и проходи ко мне. Юнги чуть ли не давится такому заявлению. Он хмурит брови и непонимающий взгляд кидает на принца. — Чего так на меня уставился? — Чимин голову склоняет в бок с каким-то многозначным взглядом на него смотря. Он медленно провел рукой по воде, создавая небольшие волны, которые лениво плескались о мраморные бортики. — Как видишь здесь нету стульев. — Не стоит, Ваше Высочество. Я постою. — Ходили о тебе слухи, что ты ничего не боишься, завести с тобой разговор не так просто, ибо твои серые и равнодушные глаза поселяют страх и холод внутри. Твои былые шрамы на руках от меча всех пугали, а шрам на щеке придает тебе уверенности. Не знал, что ты окажешься таким робким, — с наигранным удивлением искажает лицо Пак. — Не в этом дело, — ровным тембром голоса поясняет. — Не подобает обычному слуге принимать ванну с принцем. — Ну с Хосоком это тебя ведь не останавливало, — уголки губ дергаются в хитрой усмешке. — Чем ты хуже Тэхена, который уже даже носит метку альфы, а ты всё ещё бегаешь к Джину выполнять приказы. По слухам о тебе я думал, что ты не подчиняешься приказам. Юнги видит бровь выгнутую с вызовом, видит оскал, играющий на губах. Он действительно не подчинялся приказам, если только это не приносило ему выгоду. Не говоря ни слова, Юнги начал раздеваться. Одежда мягко, почти бесшумно, упала на светлый кафель. Полностью нагой, он переступил через нее и, стиснув зубы от обжигающей температуры воды, начал спускаться по ступенькам. Каждый его шаг, каждое движение тела Чимин прослеживал цепким взглядом, словно пытаясь заглянуть в его душу. В его глазах читался интерес, но еще и что-то хищное, настороженное. Какое-то предвкушение. — Твои шрамы тебя украшают, — с хрипотцой какого-то непонятного возбуждения молвит принц. — Жаль, что император не может взять в мужья омегу с рубцами на коже. Ах, да… — тянет с задумчивостью. — Я забыл, что Намджун этот закон вычеркнул, когда хотел взять Тэхена в свою власть. Да и тебе не о чем беспокоится, так как на трон много претендентов и Хосок в этом списке последний. Народ всё-таки любит больше Чонгука. — Чего вы добиваетесь этими словами? — без единой эмоции на лице спросил Юнги, не отрывая взгляда от карих. — Я знаю, что именно ты выпустил стрелу в Тэхена в ту ночь. Знаю, что как и я ты ненавидишь его. Поэтому тебе не составит труда сделать это ещё раз. — Это был не я, а… — Не стоит говорить, что это сделал Хосок, — перебивает Чимин, сгибая коленку, которая немного показалась из воды. — Его разговор слышали, как Хосок приказал своему человеку найти тебя и передать о месте встречи. Он и проследил за тобой, слышал весь разговор, конечно на этапе вашего страстного воссоединения он не был, но нужную информацию мне донёс. — Как вы планируете это сделать? Чимин вновь убедился в том, что слухи правдивы. Юнги профессионально держит маску безразличия и хладнокровно ведет разговор ровным и безразличным голосом. — Я дам тебе бутылёк, который ты должен будешь подливать в чай Тэхену каждый день, чтобы эффект был накопительный. Не скрою, что он потеряет ребенка, а возможно и жизнь, но ведь ты и так хотел его убить на ритуале, верно? Он сейчас не в хорошем состоянии, поэтому все подумают, что пошло осложнение. У него поднимается температура, а потом органы утонят в его же крови. — Какой в этом мне интерес? — Я дам твоему альфе в двое больше отрядов, чем он хочет. План на ритуале был провален, но сейчас ты можешь всё исправить. Ты поможешь Хосоку в осуществлении его плана, уберёшь Тэхена, который после рождения сына станет по титулу выше тебя и станет твоим господином, которому ты обязан будешь прислуживать. — Мне стоит подумать, — слова эхом отбились от голых стен. Чимин улыбнулся. В этой улыбке читалась смесь предвкушения и игривой опасности. Он зашевелился, а затем, словно поддавшись внезапному порыву, приподнялся. Вода мягко плескалась вокруг него, подчеркивая красоту его тела. Ванна была просторной, достаточно большой для двоих, и Чимин, воспользовавшись этим, начал сокращать расстояние между ними. Каждый его шаг был намеренным, словно проверка на прочность. Он, казалось, испытывал до последней капли терпение Юнги, который оставался неподвижным, словно каменная статуя. Рука принца неожиданно коснулась внутреннего бедра омеги, это движение пронзило Юнги электрическим разрядом. Она неторопливо, с дразнящей медлительностью, начала свое путешествие в опасной близости от его члена. Чимин, словно крадущаяся змея, медленно приблизился вплотную к телу Мина, прошипев на ухо тихое: — Думай, но напомню, что у тебя мало времени. Его смерть мне нужна до моей свадьбы с Чонгуком. Так сказать твой подарок мне на свадьбу. Горячее дыхание коснулось мочки уха Юнги, обжигая его словно раскалённым железом. Он глядел вдаль, пытаясь скрыть своё волнение, но по коже уже бежали мурашки от такой опасной близости. Запах глицинии, исходящий от Чимина, внезапно усилился, забивая ноздри и вызывая тревогу внутри. Тяжелое дыхание принца рядом отдавалось в нарастающее беспокойством. — Я согласен на сделку. Под водой кулаки Юнги невольно сжались. Он боролся с собой, сдерживая первобытное желание сорваться и оттолкнуть Чимина, который сейчас был слишком близко. — И не сомневался, — его пальцы блуждали по шее омеги, оставляя влажные следы на коже, а другая рука, словно небрежно, скользила слишком близко к промежности, дразня и провоцируя. Внутри Юнги разгорался пожар, вызванный отвращением. В тот момент, когда Мин был готов сорваться, когда нарастала тошнота и жгучее желание сбежать, вырваться из этого порочного круга, раздался звук распахнувшихся дверей. Чимин замер, его действия внезапно оборвались, но он не отстранился ни на миллиметр, продолжая играть на терпении Юнги. Пак взглянул в сторону шороха. Сквозь пелену пара, поднимавшегося от воды, он увидел приближающийся силуэт. Худенький, низкого роста омега, совершенно нагой, остановился у бортика ванны. В его глазах играла игривость, когда он смотрел на принца с явным намеком. — Можешь быть свободным, — вновь горячее дыхание опалило ухо Юнги, шепот расползся мурашками по всему телу. Слова были произнесены с легкой насмешкой, словно освобождая его из клетки, но оставляя после себя привкус горечи и унижения. — Я думал, что ты будешь более раскрепощённым, так как не мало лет проработал в публичном доме, скача на членах стариков. Хотел увидеть тебя в деле, ты же опытный в этом, да и не разборчив. И вот, наконец, скулы Юнги заострились, а зрачки метнулись в сторону принца, который прочувствовал убийственный взгляд серых глаз. Чимин, насладившись этой секундой, словно сытый кот вернулся на своё место. Его лицо расплылось в лукавой улыбке. Взгляд был затуманен похотью, когда он смотрел на вошедшего омегу в воду. Тот, словно сорвавшись с цепи, быстро оказался рядом и, кокетливо прильнув к принцу, начал осыпать его распаренное тело поцелуями. Его губы скользили по шее, плечам, спускаясь все ниже и ниже, оставляя за собой влажный след. Разворачивающаяся за спиной сцена не вызывала в Юнги ни малейшего интереса. Его заботило лишь одно — как можно скорее покинуть это место. Он торопливо, с трудом натягивал одежду на мокрое тело, чувствуя, как ткань неприятно липнет к коже. В ушах стояли тяжелое дыхание, всплески воды, причмокивание и стоны, сливавшиеся в какофонию отвращения. Юнги никогда бы не подумал, что у принца империи Мирян может быть такое тайное, извращенное увлечение. Юнги чувствовал, как чужой, прожигающий взгляд сверлит его спину, но не оборачивался. Он спешил уйти, покинуть это место, где воздух был пропитан интригами и похотью, где каждое слово имело двойной смысл, а каждое действие — скрытый мотив. В голове пульсировали слова Чимина, сплетаясь с неприятными ощущениями от чужих прикосновений, оставивших липкий, мерзкий осадок на коже. Ему хотелось содрать с себя кожу, смыть чужое касание, очиститься от этой грязи. Холодный кафель под босыми ногами казался более приветливым и чистым, чем атмосфера этой ванной комнаты, чем этот мир лжи и разврата. Он жадно глотал прохладный воздух, словно пытался вытравить из легких удушающий запах глицинии, напоминавший о пережитом унижении.