Find me

Прохладная шелковистость воды, словно нежное объятие, мягко окутывала подушечки пальцев Тэхена, играющего с хрустальной гладью фонтана. Нежный шепот падающей воды, разбивающейся о водную гладь, подобно мелодии арфы, уносил далеко от забот. Этот умиротворяющий шум, как мантра, успокаивал встревоженную душу. Сад вокруг благоухал жизнью. Ароматы распускающихся цветов, пьянящие и чувственные, кружили голову, словно опьяняющее вино. Птички порхали между ветвями, осыпая окрестности серебряными трелями своих песен. Их звонкие голоса, полные радости и беззаботности, переплетались с шелестом листвы, создавая симфонию жизни. Тэхен закрыл глаза, позволяя чувствам поглотить себя целиком. Тело расслаблено, разум очищен, душа наполнена умиротворением. В этот момент он чувствовал себя частью этого великолепия, неотделимым от природы, свободным от дворцовых оков. Лишь здесь, в тишине цветущего сада, он мог забыть о боли, о страхе, о бесконечной борьбе за выживание. Здесь, под ласковым солнцем, он мог позволить себе быть просто Тэхеном, а не марионеткой в чужих руках. — Я рад видеть вас в добром здравии, — слова прозвучали так близко, что омега инстинктивно отпрянул, резко обернувшись. Брови нахмурились, словно стараясь скрыть смятение, вспыхнувшее в глубине глаз. — Донсу, — мягко протянул Ким. Уголки губ дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. — Рад, что моё имя вы запомнили, — вдохнув полной грудью приятный аромат, альфа остановился в нескольких шагах. — Хороших людей я не забываю, — поджал он губы, а затем, с удивлением в голосе, спросил: — Как я знаю, императоры и гости того вечера уже давно покинули территорию Айдана, но вы… — Я здесь, чтобы увидеть вас, — слова Донсу прозвучали как признание, как откровение, сорвавшееся с сердца. В них чувствовалась искренность, от которой по телу Тэхена пробежала лёгкая дрожь. — Благодарю, но не стоило, — стараясь придать своему голосу твёрдость, Тэхен отшагнул назад на жалкие несколько сантиметров, вот только для молодого императора они показались километрами. — У меня уже есть альфа, и я не хочу, чтобы у вас появились неправильные мысли. В этих словах звучала осторожность, боязнь разжечь искру, которая могла обернуться пожаром, обжечь обоих. — Нет-нет, ни в коем случае, — поспешно заверил Донсу. — Я лишь беспокоился о хорошем человеке, который скрасил мой вечер в ночь ритуала. — Извините меня за грубость, но мне надо идти. Я рад был вас видеть, но в следующий раз, молю, если хотите поговорить со мной, то только в присутствии Чонгука. Слухи по дворцу разлетаются быстро, и я не хотел бы испортить вам репутацию. — А как же ваша? Вопрос прозвучал с возмущением, ибо альфа был в смятении от того, что Тэхен думал о репутации его, а не в первую очередь о своей. — Моя давно истоптана грязью, хуже уже быть не может. До встречи, Донсу. Тэхен собирается уходить, но альфа отпускать не хочет. Взглянуть в изумрудные глаза желает, ещё раз увидеть милые черты лица и услышать мягкие нотки голоса. Вдохнуть, насладится ароматом роз смешанный с терпкостью. Альфа делает шаг, руку протягивает, чтобы остановить. Схватить за запястье хочет, к нежной коже прикоснутся и не отпускать мечтает. Но отдергивает себя от этой мысли. Спугнуть боится. Приковывает ноги цепями накрепко к земле, хоть уверен, что удержать они его не смогут. — В прошлый раз вы так и не сказали мне, угадал ли я с вашим любимым цветком. Тэхен останавливается и оборачивается в пол оборота, взглянув задумчиво на Донсу. Последний утробно ликует. Словно малое дитя прыгает от счастья, всеми силами сдерживая рвущую улыбку. — Нет, не угадали, — качнул головой омега. — Тогда утолите моё любопытство. — Тюльпаны, — коротко бросил Тэхен и, не сказав больше ни слова, ушёл, оставив Донсу стоять в одиночестве, словно потерянного в тумане. Внутреннее счастье сменилось тревогой и странным беспокойством, оставив неприятный осадок. Донсу помнил прошлые слова омеги. Тюльпаны… Помимо того, что они символ любви и счастья, они удивительны другим. Тюльпаны продолжают расти, даже когда их срезают. Они, словно тянутся к жизни, открываются и поворачиваются к солнцу. Продолжают жить, даже когда им сделали больно. Тэхен был тюльпаном, тянущийся к солнцу.

***

Тэхен медленно ступал по светлому кафелю коридора, каждый шаг отдавался легким эхом в тишине. Пальцы рук, тонкие и изящные, нежно поглаживали округлившийся живот. Под сердцем зрела новая жизнь, и это дарило одновременно трепетную радость и тревожное предчувствие. Малыш в последнее время вовсе не желал быть послушным и тихим. Каждый толчок его маленькой ножкой отдавался омеге приятной, щекочущей болью, словно нежный привет из другого мира. В такие моменты Тэхен закрывал глаза и представлял себе личико сына, его пухлые щечки и наивный взгляд. И тогда все страхи отступали, уступая место безграничной любви. Внезапно тишину коридора нарушили чьи-то шаги. Напрягшись, омега двинулся на звук, и стоило взглянуть за угол длинного коридора, как взору открылся вид на Намджуна. Сердце болезненно сжалось от увиденного. Он был не в себе. Огромный бальный зал, обычно блистающий роскошью и великолепием, казался сейчас пустым и зловещим. Высокие потолки, украшенные хрустальными люстрами, отбрасывали причудливые тени на мраморный пол. Огромные окна, выходящие в сад, были плотно зашторены, создавая ощущение замкнутого пространства. Намджун, словно зверь в клетке, ходил по кругу, бесцельно переступая с ноги на ногу. Его движения были резкими и хаотичными, словно он пытался убежать от чего-то невидимого. Губы шептали что-то неразборчивое, слова сливались в бессвязный поток бормотания. В карих глазах плескался безумный огонь. Тэхен с ужасом глядел на эту картину. Он начал медленно и бесшумно отступать назад, желая остаться незамеченным. Но стоило омеге резко обернутся, как в твердую грудь стоявшего позади альфы врезается. — Ай, — негромко ойкнул омега, подняв полные тревоги глаза на Донсу. Во взгляде альфы не было того ужаса, что в изумрудных. Словно они уже видели такое и не раз. Словно они знали и хранили в себе секрет. — Вы снова следуете за мной? — возмущенно пролепетал Ким, нахмурив брови. Но Хван быстро приложил указательный палец к своим губам, прося быть по тише и, схватив за тонкое запястье, потянул за собой. Его шаги были не большими. Он подстраивался под Тэхена, который быстро перебирал ногами, придерживая большой живот одной рукой. Ким чувствовал, как по спине бежит холодный пот, как дрожат колени, как эхом по коридору разносится каждый шаг в его комнату. — Ммм, — тихие постанывания донеслись до альфы, который тут же резко притормозил, обернувшись обеспокоенно к Тэхену, чье лицо было искажено гримасой боли. — Что случилось? — Плечо, — прошептал омега, чувствуя, как от резкого движения ноющая боль пронзает его тело. — Прошу прощение, — быстро сообразив в чем проблема, Донсу, ощущая, как под его пальцами бьется испуганный пульс, опустил запястье. — Что мы только что видели? — с легкой отдышкой шепчет омега, словно их может кто-то услышать. Они стояли у главной лестницы, ведущей в правое крыло дворца. К покоям четвертого принца. — Я сам не знаю, видел лишь малость, так как вы в меня уткнулись носом, — улыбка тронула губы альфы, разгоняя нахлынувшую тревогу. — Попробуйте забыть увиденное на благо малышу, который считывает все эмоции ваши. — Это легко сказать, но трудно сделать, — Тэхен немного отдышавшись, продолжает идти, взбираясь по ступенькам вверх. Альфа следом ступает, но чуть позади, готовый поддержать в любую секунду. — Закрыв глаза, картинка увиденного сама выползает, словно кошмар наяву. — Тогда прошу вас не отказать мне в одной маленькой просьбе. Тэхен, остановившись на ступеньке, с удивлением обернулся на императора. — Отказать? Вам? Императору? — Кажись, из всех живых только вы и можете мне отказать, — усмехнулся Донсу. — И отказ я не посчитаю оскорбительным. Вам позволю всё. Омега отвел глаза в сторону, продолжив идти. Альфа немного замешкался. Молчание Тэхена было хуже любого отказа. — Я завариваю очень вкусный и успокаивающий травяной чай по особому рецепту, который достался мне от деда, — догнав Кима, промолвил Донсу, скрестив руки за спиной. — Испейте со мной чай с пряностями. Это моя последняя просьба к вам. После я покину эти стены. …покину эти стены, пропитанные вашим ароматом. Покину вас. Преодолев последнюю ступеньку с трудом, Тэхен замер в нерешительности, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Мне стоит сказать Чонгуку об этом. Только после этого я смогу принять ваше приглашение. — Я не возражаю, — быстро согласился император, понимая, что не имеет права давить на омегу. — Я буду ждать вас в своих покоях до поздней ночи. И лишь с восходом солнца мои люди уберут остывший чай, предназначенный для вас. Тэхен, вновь не произнеся ни слова, склонил голову в знак прощания и поспешил к своим покоям, оставив Донсу одиноко стоять у лестницы. Он смотрел ему вслед до тех пор, пока хрупкая фигура не скрылась за массивными дверями. Он будет ждать.

***

Чонгук стоял у окна, словно пленник в собственной крепости, и взгляд его аметистовых глаз тонул в бездонной пучине грусти. Сердце ныло, словно окровавленная рана, из которой сочились слёзы отчаяния. Время тянулось мучительно медленно, напоминая о потерянных днях. Почти год прошел с тех пор, как Тэхен вскарабкался по лиане в его комнату, принеся с собой искру надежды в этот мрачный мир. Почти год прошел с тех пор, как Намджун взошел на трон, оскверняя его кровью невинных жертв, и тень его правления всё больше сгущалась над Айданом. Необъяснимая тревога душила принца, предчувствие беды, словно зловещий шёпот ветра, проникало в самые глубины его сознания. Что-то недоброе зрело в этих землях, и это чувство, как ледяные пальцы, сжимало его сердце. Но стоило дверям тихо отвориться, и Тэхену войти внутрь, как на губах альфы расцвела робкая улыбка. Вот только омега сразу уловил состояние любимого. Он чувствовал его. Глазам можно пустить пыль, но сердце лгать не станет. Тэхен, скинув с плеч тонкую жилетку, отбросил её на ближайший стул, жалея, что вообще взял её, ибо солнце сегодня палило нещадно. Он тихо подошел к Чонгуку, сразу ныряя в объятия. Нежный поцелуй запечатался на макушке пшеничных волос. — О чем думаешь? — поинтересовался Ким, склоняя голову в бок. В его взгляде читалась неподдельная забота и желание разделить бремя, которое нес Чонгук. Принц вздохнул и позволил улыбке угаснуть, больше не было смысла скрывать терзающую его душу боль. — Я задумался об империи, — тихо произнес он. — Год назад она цвела, словно сад весной, а сейчас увядает, как цветок под палящим солнцем. За этот год произошло столько всего… Чонгук устало выдохнул, и в этом выдохе слышалась вся тяжесть пережитого. — Я никогда не хотел править империей, — признался он. — Всегда боялся этой ответственности, этого бремени, которое давит на плечи. Отец постоянно твердил мне о государственных делах и об умном правителе, но я лишь смеялся и убегал, словно мальчишка, уклоняющийся от наказания. Я не был похож на своих братьев. Намджун всегда жаждал власти, его алчность и вспыльчивость затмевали разум, мешая ему принимать верные решения. Хосок был спокойным и рассудительным, словно мудрый старец. Он не вмешивался в дела империи, но когда отец искал его совета, то всегда получал ценные мысли. Меня же всегда тянуло к мечу, к сражениям. Мне нравились бои и скачки, я мог часами тренироваться, пока отец не отберет мой меч, заставляя меня заниматься государственными делами. Тэхен слушал внимательно, не перебивая, каждое слово принца отзывалось болью в его сердце. — Насколько я себя помню, отец всегда хотел видеть меня на троне, — продолжал Чонгук. — С малых лет он твердил мне, что император должен быть рассудительным и добрым, что если злость вспыхивает внутри, то нужно уйти, прогуляться, успокоиться и вернуться в совет с чистой головой, без гнева на языке. Но я никогда не понимал, почему именно меня он хочет видеть на троне, ведь у него есть два старших сына. — Он видел в твоем сердце свет, — промолвил Тэхен, прислоняясь к широкой груди альфы, чувствуя, как крепкие руки обнимают его за талию. — Возможно, правя так долго, он видел, что именно ты принесешь империи Айдан лучшее будущее, что ты не разрушишь её, а возвысишь. — Я хотел свободы, — признался Чонгук. — Я не хотел брака с сыном Пака, я не хотел, чтобы мой любимый омега купался в боли, я не хотел, чтобы мой сын был на грани смерти, запертый в этих стенах. Я не хочу, чтобы он с детства учился, как правильно править империей. Я желаю, чтобы он свободно жил, играл с детьми и не боялся, что за ним могут прийти и убить, только потому, что он — претендент на трон. От этих слов по телу Тэхена пробежали мурашки ужаса. Он спрятал испуг в глазах, прижавшись лбом к груди Чонгука. — Всё в этой жизни можно изменить, — прошептал омега. — Лишь смерть непобедима. Альфа внимательно слушает каждое слово любимого, и его сердце отзывается на них болезненным эхом. Он кивает, соглашаясь. — Ты прав. Была бы цель у меня одна, освободить трон от Намджуна, хоть сейчас это сделал бы, — принц замолкает, задумавшись. — Но идти на необдуманные поступки я не могу, так как у меня есть чем рисковать. У меня есть ты и Азор, — он произносит их имена с трепетом, словно боясь спугнуть это счастье. — Потерять вас для меня подобно смерти. Без вас мне и жизнь не нужна. Чонгук ощущает, как внутри него нарастает напряжение. Желваки на его лице выдают его внутреннюю борьбу. Он отворачивается, смотрит вдаль, на величественные горы, возвышающиеся над горизонтом. Они словно стена, отделяющая его от свободы, от спокойствия. Он ищет в них опору, пытается найти решение, но горы молчат, храня свои вечные тайны. Наконец, он поворачивается к Тэхену. Его зеленые глаза наполнены нежностью и любовью. Он тонет в них, словно в тихом омуте, ища утешение и поддержку. И находит. Склоняется, нежно целуя омегу. В этом поцелуе — вся его любовь, вся его страсть, вся его надежда. Губы сплетаются в едином порыве, словно пытаясь соединить их души. В комнате разливается приятный аромат роз, смешиваясь с успокаивающим запахом шалфея, создавая атмосферу умиротворения и покоя. Но даже эта идиллия не может заглушить тревогу, грызущую сердце Чонгука. Он не желает рисковать Тэхеном. Знает, что рядом затаились кровожадные гиены, готовые в любой момент нанести удар. Он понимает, что, увезя Тэхена подальше, он, возможно, никогда больше не увидит его, ведь Намджун не упустит возможности избавиться от претендента на трон, а Чимин — от нежелательного омеги. Да и увозить его сейчас было бы слишком рискованно и подозрительно. Чонгук чувствует себя связанным по рукам и ногам. Безопасность его любимых превыше желания свергнуть Намджуна. Он осознает, что император прочно укрепился на троне. У него много союзников, и его армия, созданная кровью и страхом, многочисленна и сильна. Другие государства и империи знают о безумстве Намджуна, об его алчности, и многие не желают ему перечить. Они боятся навлечь на себя его гнев. Конечно, у Чонгука тоже есть армия, собранная усилиями отца в тайне и Хосока. Анджон словно предвидел будущее, понимая, что младшему сыну понадобится сила, чтобы защитить себя и своих близких. Но ее все равно недостаточно, чтобы избавить Айдан от страданий. Вся мощь империи сосредоточена здесь, в столице. Стены укреплены отрядами, тренировки идут каждый день, оружие изготавливается с невероятной скоростью. Армия Намджуна с каждым днем становится все сильнее, и нападение сейчас равно провалу и смерти. Тайный совет понимает это и ждет момента, когда большая часть отрядов двинется на юг. Тогда у Чонгука будет достаточно сил для переворота. Вот только Намджун не спешит отправлять войска, будто чего-то ждет. Это ожидание изматывает, сводит с ума. Ожидание становится невыносимым. Каждый день альфа живет с тревогой в сердце. Он постоянно чувствует опасность, ощущает, как вокруг него сжимается кольцо врагов. Каждый день тренируется на мечах, выплескивая свою ярость и отчаяние в каждом ударе. Он пытается совладать со своей звериной сущностью, контролировать ее, чтобы она не вырвалась на свободу в самый неподходящий момент. Два раза в неделю тайный совет собирается, чтобы обсудить каждую деталь плана. Они проговаривают все возможные варианты развития событий, чтобы быть готовыми к любому повороту. День за днем армия Чонгука становится сильнее в северном государстве. Они тренируются не покладая рук, готовясь к решающей битве. Все живут в ожидании свободы, в ожидании момента, когда они смогут сбросить гнет тирана и вдохнуть полной грудью. Уткнувшись носом в шею омеги, Чонгук ещё несколько глубоких вдохов делает. Но внезапно сердце альфы сжалось в тиски ревности, как только тонкий аромат костуса коснулся его обоняния. В груди поднялась волна обжигающей злости, словно кипящая лава, готовая вырваться наружу. Его брови нахмурились, а глаза метали молнии, когда он отстранился от Тэхена, словно от ядовитого цветка. — Почему от тебя пахнет костусом? — слова сорвались с его губ резко и отрывисто, как выстрел. Тэхен, словно испуганный олененок, вскинул на него свои огромные глаза, полные непонимания. Он заметался взглядом, пытаясь уловить ускользающий аромат, но тщетно. — Я почему-то не слышу его, — прошептал он в замешательстве. — Вероятно всего… — С кем ты был? — выпалил Чон, не в силах сдержать ярость, клокотавшую в его груди. Его голос звучал как рык раненого зверя, готового разорвать любого, кто посягнет на его добычу. — Я сидел у фонтана, как Донсу вошел внутрь. — Вы так сильно близки? — поспешил вновь задать вопрос Чон, шокировав своей резвой интонацией. — Ты прям по имени его зовешь. — Гукк-и, нет конечно, — в глазах Тэхена отразилось изумление и испуг. — Просто сам император Хван позволил так к нему обращаться. Но слова омеги лишь подлили масла в огонь. — Ты ведь знаешь, что так просто он не позволил бы тебе обращаться к нему по имени? — прорычал с клокотавшей яростью внутри. — У него на тебя совсем другие намерения, чем тебе кажется. — Чонгук! — вскрикнул Тэхен, видя, что альфа заводится всё сильней, как ревность застилает разум его любимого. — Я и малейшего повода ему не давал. В ночь ритуала я вышел погулять в сад и встретил его. На тот момент я и не знал, кто он, пока Джин мне не поведал. Мы просто пообщались, а после я вообще был без сознания. Вторая наша встреча произошла сегодня в саду. И ничего такого, о чем ты думаешь я не заметил. Тэхен умолк, не решаясь рассказать о некоторых моментах, опасаясь еще больше разжечь пламя ревности в сердце Чонгука. Да и про встречу вечернюю он смолчал. — Он нёс тебя на руках, когда ты потерял сознание. Мелькал всё время рядом. И сейчас он вновь рядом с тобой находится. Мне это не нравится Тэхен. Ты мой омега, на тебе моя метка, в тебе мой сын… — Вот поэтому ты и недолжен усомнится в моей любви к тебе, Чонгук, — воскликнул Тэхен, его голос звучал как крик души. — Я тебе верю, любовь моя, но ему нет! Тэхен отступил на несколько шагов назад, чувствуя как жар разлился по телу. — Я почти год живу в четырех стенах этого дворца, — голос задрожал от обиды. — У меня нет друзей. Я и поговорить мог только с тобой. Я был тенью всё это время. И только сегодня я понял, что когда приехал Чимин я смог наконец почувствовать себя живым. Да, его ненависть ко мне, этот, пусть он будет проклят, ритуал клинков, но я стал жить, не просто существовать. Мне нужно общение, мне нужно это Чонгук, чтобы не сойти с ума. — Прости, прости, — шепчет альфа, опустив голову. — Я был слишком резок, прости. Я не знаю, что на меня нашло, но мысль, что кто-то другой влюблен в тебя вспыхнуло во мне бурю. Прости. — Я знаю это чувство, любимый, — смягчая тон, проговорил Тэхен. — Одна мысль, что совсем скоро у тебя свадьба с Чимином, также приносит мне бурю эмоций. Я не хочу этой церемонии, не хочу видеть тебя с другим, пусть если это лживая иллюзия для других. Молчание Чонгука тянулось невыносимо долго, каждая секунда словно удар молота по натянутым нервам Тэхена. Лицо альфы исказила гримаса задумчивости, словно он разгадывал сложную головоломку, от которой зависела судьба всего мира. В глубине его глаз мелькнуло осознание, холодное и безжалостное, словно лезвие клинка. И вот, наконец, вердикт прозвучал, обрушившись на Тэхена сокрушительным ударом в самое сердце. — Свадьбе состоятся! Слова эти прозвучали как похоронный звон, знаменуя конец его надеждам и мечтам. Тэхен открыл рот, но не смог произнести ни слова. В горле пересохло, а легкие словно сдавил невидимый обруч, лишая его воздуха. Он просто смотрел на Чонгука, не веря своим ушам, в его глазах застыл немой вопрос и отчаяние. Даже пинки маленького Азора в животе, обычно приносившие ему боль, сейчас казались ничтожными по сравнению с той болью, которую причинили слова любимого. — Я возьму в мужья младшего Пака, чтобы объединить империи. Намджун именно этой свадьбы и ждёт. Но он не хочет войска империи Мирян. Он хочет всю её. Мысль пришедшая внезапно, словно ледяной водой окатило принца. У Намджуна достаточно людей, чтобы захватить земли других государств. Вот только он не спешит их выводить из Айдана. Он ждал чего-то… И только сейчас Чонгук понял, что Намджун не желал просто объединить империи и взять несколько отрядов войск. Он хотел править империей Мирян, завладеть её землями, стать единственным и безраздельным правителем. Не делиться с кем-то. Родители Пака обязательно приедут на свадьбу единственного сына, покинув родные стены, и вот тогда Намджун ударит по воротам, когда они будут беззащитны и слабы. Империя Мирян станет первой, кто утонет в крови, чьи стены рухнут к ногам Намджуна. — Я знаю, что обещал разорвать её, но это единственный выход, который позволит нам свергнуть Джуна. И тут Тэхен вспоминает о том, что именно видел в зале. — Я вид… — Мне срочно нужно уйти, — перебивает альфа, спешно целуя в лоб Кима. — Я скоро вернусь и мы всё обсудим. Чонгук в миг испарился за дверями, лишь легкий шлейф его присутствия остался. Тэхен устало вздыхает, еще несколько минут глядя в пустоту напротив, перед тем как пойти к Джину, которого с момента пробуждения ни разу не видел.

***

Шелковистые лучи заходящего солнца проскальзывали сквозь витражные окна, окрашивая комнату в багряные и янтарные оттенки. Джин, склонившись над столом, сосредоточенно выводил строки на пергаменте. Его брови были сдвинуты в задумчивой складке, а губы беззвучно шептали слова, рождающиеся в глубине его души. Он был настолько поглощен своими мыслями, что скрип двери заставил его вздрогнуть, словно от удара молнии, и резко поднять голову. Рука, держащая кисть, так и застыла в напряжении, не замечая, как с кончика кисти на бумагу предательски капнула чернильная клякса. — Ваше Высочество, я принес вам чай с вашими любимыми медовыми печеньями, — пояснил Юнги, надвигаясь в глубь комнаты как всегда бесшумно и грациозно, словно тень. Джин следил за каждым движением. Его взгляд жадно ловил каждый жест, каждый изгиб его тела. Он украдкой бросал взгляды на утонченный профиль своего брата омеги и искал схожесть. Русая прядь выпавшая из гульки, красиво обрамляла лицо, прикрывая полученный год назад шрам на щеке. Его руки были покрыты мозолями и шрамами от меча. «Какая жизнь у него была?» пронеслось в голове у принца. Он жил роскошной жизнью, но ему постоянно чего-то не хватало. И теперь Джин даже представить себе не мог, что пришлось пережить Юнги. — Присядь, — мягко просит Чон, указывая взглядом на рядом стоящий стул. Юнги без лишних слов садится, глядя словно в самую душу принца, который прикрывает написанное от чужих глаз. — Знаю, что я ужасный человек в мире для тебя, но всё-таки… — Джин немного запнулся, сглатывая. — …почему ты так относишься ко мне? У тебя было много моментов, которые можно было использовать для мести. Но ты улыбаешься, беспокоишься и бездействуешь. — Да, я ненавижу вас всей душой, — искренне признается он. — Да, у меня было много моментов, когда я мог бы вас убить. И если быть честным, то не раз я пытался, и ни разу не заканчивал задуманное. — Почему? — И что мне бы дала ваша смерть? — хмыкает Юнги с горькой усмешкой, переминая пальцы под длинными рукавами. — Просто отомстить вам за причинённую мне боль? Когда-то вы мне сказали, что я привык к такой боли. И вы правы. Я привык, вот только всё-равно больно. Для меня лучшая месть это когда человек свои ошибки осознает, вину свою чувствует и она же его изнутри медленно пожирает. Прям как в вашем случае. — Что? — хмурит в непонимании брови Джин, окончательно потерявшись в тумане серых глаз. Ему казалось, что он смотрит в бездонный колодец, полный боли и обиды, и не может разглядеть дна. — Сейчас вы прочувствовали всю ту боль, которую испытывал я, — в его голосе сквозила горечь, словно яд, медленно разъедающий его изнутри. — Знаете, каково мне было тогда. И поэтому сейчас изнутри вас грызёт вина. — Откуда ты… — начал было Джин, но слова застряли у него в горле. Он чувствовал себя голым и беззащитным под пристальным взглядом омеги. — Когда-то я также был подавлен и не хотел жить, — голос Юнги стал мягким и тихим, словно шепот ветра, но он проникал под кожу, пуская мурашки по телу Чона. — Я до последнего держался в доме Кисэн не тронутым, пока меня не сломал один альфа. Ваше состояние и слухи в империи дали мне четкую картину. Вас имели насильно, возможно причиняли телесную боль для своего удовольствия. Вас пытали и издевались, даже не взирая на то, что вы третий принц империи Айдан. Ваш брат продал вас другим. Пелена слез застелила карие глаза Джина, который всхлипнул. Юнги был прав. Его продали как игрушку, как обычную ненужную вещь. Это осознание жгло огнем, выжигая остатки наивной веры в добро и справедливость. — Больно не нож в спину получить, а узнать, кто его вонзил, — продолжил омега. — Ваша привязанность к брату была неправильна, слепа. Вы подчинялись ему из-за вашей истинности. В итоге получили самый жестокий удар от него. — Я слепо верил ему, — сдавленно подтвердил слова Джин. — Помогал и всегда давал воспользоваться собой, получив в замен лишь боль. Хрустальные слезы, словно осколки разбитой надежды — нещадно обжигали щеки Сокджина, пропитывая пергамент на столе влажной пеленой отчаяния. Каждый всхлип, вырывающийся из его груди, болезненным эхом отдавался в тишине комнаты, словно похоронный звон по его собственной душе. Чон чувствовал на себе взгляд Юнги, полный сочувствия и какой-то обреченной беспомощности. Он ощущал себя раздавленным, сломанным, словно хрупкая фарфоровая кукла, которую безжалостно бросили на пол. Его взгляд скользнул по отражению в потускневшем зеркале. Когда-то роскошные, блестящие волосы, предмет его гордости, теперь жалко свисали короткими прядями, напоминая о былой красоте, которой больше нет. Бледное, осунувшееся лицо и потрескавшиеся губы почти сливались с белоснежной ночной рубахой, которую он не снимал уже целую вечность. Джин чувствовал себя призраком, тенью самого себя. — Как ты справился с этим? — прохрипел принц, стараясь унять дрожь в голосе. Внутри все сжималось от боли, а сердце бешено колотилось. — Как ты смог пережить это состояние? — отчаяние в его голосе нарастало с каждой секундой. — С каждым восходом солнца…- дыхание перехватило, а в глазах снова заблестели слезы. — Моя первая мысль… — он с трудом сглотнул ком, мешающий говорить. — Заснуть вечным сном! Не слышать мысли в голове, голоса, отрывки моментов, которые с наступлением темноты мучают меня! Голос сорвался на истеричный шепот. Он прижал руки к вискам, пытаясь хоть как-то заглушить этот адский хор. Но голоса становились только громче, яростнее, словно наслаждались его мучениями. В голове вспыхивали обрывки воспоминаний, крики, стоны, лица… «Хватит! Я больше не могу!» Мягкое прикосновение к его плечу заставило вздрогнуть и поднять затуманенный взгляд на Юнги. — Брат, — прошептал тот. В этот миг сердце Сокджина замерло, а дыхание перехватило. Брат? Откуда он знает? Неужели он все понял? Страх ледяной волной захлестнул его, сковывая тело и разум. Глаза расширились от ужаса, а губы беззвучно зашевелились. Не может быть… Это невозможно… Как он узнал?! Казалось, время остановилось. Он боялся пошевелиться, дышать, боялся спугнуть этот момент, который мог обернуться катастрофой. В голове проносились хаотичные мысли. Что будет, если он узнает правду? Что он скажет? Простит ли он его? К горлу подступила тошнота, в висках застучала кровь. Но Юнги продолжил: — Брат, помог мне жить дальше. Его поиски держат до сих пор меня в этом мире. Надежда, которая не угасает. Сокджин, словно тонущий, схватился за эту соломинку надежды. В тот момент, когда опасение быть узнанным переросло в облегчение, он понял, что ему просто некуда больше бежать. — Расскажи о нём и о себе, — внезапно просит он, молящим взглядом впиваясь в серость глаз. Юнги слегка нахмурился, а в глазах проскользнуло удивление. — Зачем, если вы и так всё обо мне знаете? Наверняка, ваши люди искали обо мне информацию. — Не всё знаю, — Чон замотал головой. — Хочу услышать всё из твоих уст. Мин замолчал, словно обдумывая его просьбу. В его глазах читалось замешательство и растерянность. Почему именно сейчас, спустя год Сокджину понадобились эти воспоминания? Что он надеется найти в прошлом? Несколько мучительно долгих минут тянулись, как вечность. Наконец, Юнги вздохнул и начал свой рассказ, вернувшись на место. Голос его был тихим и немного дрожащим, словно он боялся разбередить старые раны. Джин слушал внимательно, понимая, что всё совпадает. Больше не веря словам Намджуна, он лично отправил своего человека на поиски информации. И теперь когда каждое слово совпадало, сердце предательски рвалось наружу, больно прорывая грудную клетку. Дыхание прерывалось, а ком подступающий к горлу не давал нормально дышать. — …единственное, что может указать на моего брата, так это родимое пятно на лопатке и запонка прицепленная к пеленальной ткани, на которой было вышито инициалы М.С. Но с каждым разом я… — Инициалы? — прервал Джин, вскинув округлившие глаза на прислугу. — Да, — кивает. — В то время, как родился брат был слух, что кто-то подменивает больных детей на здоровых. Поэтому папа вышивал с внутренней стороны инициалы М.С., что означает Мин Сон. Так звали моего брата. И запонка была от сглаза. Джин резко оттолкнулся от стола и, прихрамывая, направился к раскрытому окну, словно ища там спасения. Он чувствовал спиной недоуменный взгляд Юнги, но не мог остановиться. Ему нужен был воздух, чтобы хоть немного прийти в себя. Тот продолжал свой рассказ, но слова омеги долетали до сознания принца словно через толщу воды. Мозг лихорадочно работал, пытаясь осмыслить услышанное. Инициалы… Запонка… Родимое пятно… Синхён всегда хранил вещи своих сыновей. В памяти Сокджина всплыла комната, забитая игрушками, одеждой и другими памятными вещами. Для него были ценны все их первые игрушки или всё то, что было сделано их маленькими ручками. Синхён обожал проводить там время, вспоминая детство сыновей, улыбаясь и смеясь. Омега оперся руками о подоконник и голову склонил. Ему срочно нужно перерыть все вещи в той комнате и, возможно, найти эту ткань, которая лишь подтвердит, что в нем течет кровь семьи Мин.

***

Юнги стоял в центре комнаты, наблюдая за мельтешением прислуги, одни из которых меняли постель принца, а другие делали влажную уборку. Внутри бушевала тревога, как дикий зверь, царапая душу когтями. Взгляд его был пустым, словно он смотрел сквозь стены, унесенный вихрем мрачных мыслей. «Что с ним? Куда он пошел?» — эти вопросы эхом отдавались в его голове, усиливая чувство беспомощности. Необъяснимый страх сковал его сердце ледяным кольцом. Когда Джин резко сорвался с места, приказав не следовать за ним, Юнги замер в дверном проеме, словно парализованный, провожая взглядом удаляющуюся спину принца. «Нельзя… не должен…» — шептал он про себя, пытаясь усмирить бунт в собственной душе. Ноги горели желанием броситься вслед, сердце бешено колотилось, а разум был затуманен лишь одной мыслью: «Куда он?.. Что задумал?» Эта тревога, эта необходимость знать, что с Сокджином все в порядке, раздражала его до безумия. Ожидание сводило с ума. Ярость клокотала внутри, обращенная на самого себя. Он злился на себя за то, что так сильно переживает за принца, за то, что позволяет этим чувствам брать над собой верх. «Соберись! Ты должен ненавидеть его!» — мысленно приказывал он себе, но голос разума тонул в бушующем море эмоций. И вот, он снова был погружен в свои мысли, словно в глубокий сон, не замечая, как Тэхен вошел в комнату. — Третий принц покинул покои? — поинтересовался Тэхен, окидывая комнату беглым взглядом. Чонгук говорил, что брат не выходит из комнаты как неделю уже, но… Не получив ответа, он приблизился к Юнги. — Юнги, — окликнул омега, и тот вздрогнул, словно его вырвали из глубин подсознания. — Сокджин куда-то ушел? Юнги склонил голову в поклоне, стараясь скрыть гримасу отвращения. Это действие он ненавидел. Тэхен никто в этих стенах, без титула, без власти, но кланяться придворные всё равно должны, так как он считается омегой четвертого принца и папа будущего маленького принца. — Его Высочество меня не ставил в известность о своих планах, — резко отрезал Мин, отворачиваясь к прислуге, которая усердно поправляла подушку. Его голос был холоден, как зимний ветер, а взгляд — полон презрения. — Как вернётся Его Высочество, скажи, что я заходил. Юнги кивает. Свою ненависть к Тэхену не скрывает. Но и игнорировать не смеет. — Постойте, господин Ким, — внезапно смягчился он, выдавливая из себя фальшивую улыбку. — Я могу предложить вам свежезаваренный чай с мятой. Также на кухне с утра приготовили очень вкусное медовое печенье, которое в сочетании будет идеально. Тэхен на мгновение задумался, а затем расплылся в довольной улыбке. — Звучит заманчиво. — Вам принесут его в императорский сад. Юнги снова склонил голову, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Яд, полученный утром, все еще лежал в кармане, обжигая его кожу сквозь ткань. Ради Хосока он был готов на все. Если первая попытка убить Тэхена не удалась, то во второй раз смерть не сможет уклониться. Он чувствовал, как в его венах закипает хладнокровная решимость, готовая вырваться наружу и затопить все вокруг. Ненависть к Тэхену жгла его изнутри, подобно яду.

***

Проскользнув на кухню, Юнги огляделся. Большая часть прислуги, к счастью, была на ужине, и в большом помещении находилось лишь пара омег, суетливо носивших подносы с едой. И когда кухня опустела, он быстро вытащил из-под халата небольшой пузырек, чувствуя его прохладную гладкость в ладони. Крышка, словно назло, никак не поддавалась. Юнги стискивает зубы, прикладывает больше сил, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. Наконец, с тихим скрипом, она дрогнула. Но в спешке и от волнения, Мин надавил слишком сильно, и крышка с неприятным щелчком отскочила, упав где-то в неизвестность. — Черт! — сорвалось с его губ злобное рычание. Несколько капель жидкости выплеснулись наружу, оставив мокрый след на столешнице. Юнги успевает вылить совсем чуть-чуть до того как раздались шаги позади. Замешкавшись, он судорожно поставил открытый пузырек среди других банок и склянок, решив для начала найти крышку. — Юнги? — голос молодого омеги, прозвучал прямо за спиной. Юнги выдохнул и резко обернулся, стараясь быть спокойным. Ын Сон удивленно вскинул брови. — Разве ты не должен сейчас быть с третьим принцем? — Я к нему уже иду, — отмахнулся Мин, глазами бегло оглядывая окрестность. — Что-то ищешь? — интересуется Ын Сон. Он подошел к плите и, взяв полотенце, снял с огня чайник, наполненный кипятком. — Да так, ничего особенного. Пуговица оторвалась и куда-то откатилась. Обжигающий пар коснулся нежной кожи молодого омеги, который выливал кипяток в маленький чайник, стоящий на подносе. Затем он принялся искать нужную добавку для чая, перебирая многочисленные баночки. Вдруг его взгляд упал на подозрительно открытую бутылочку. Любопытство заставило его поднести ее к носу. Тонкий, приятный аромат корицы защекотал его обоняние. Глаза Ын Сона засияли. «Прекрасно! Как раз то, что нужно!» — подумал он. Решив, что это идеальный способ придать чаю изысканный вкус, он, не задумываясь, вылил почти всю жидкость из бутылочки, предвкушая удовольствие принца от нового, необычного напитка. — Чай для господина Кима готов. Я отнесу. — Ага, — буркнул Юнги в ответ, полностью поглощенный поисками пропавшей крышки. Он даже не взглянул на уходящего омегу, его внимание было приковано к полу и столешнице. — Вот она! — выдохнул он спустя несколько мучительных минут. Маленькая крышечка лежала в его ладони, но радость от находки мгновенно испарилась, как только он подошел к столу и взглянул на свой оставленный пузырек. Юнги в ужасе ахнул, хватая стекляшку. — Вот же черт! — Нашёл? — послышался позади голос вернувшегося прислуги. — Чего ругаешься? — Куда ты дел жидкость, которая была в этом пузырьке? — голос Мина звучал угрожающе низко. Он прожигал Ын Сона насквозь. Серость глаз, которые обычно завораживали своей глубиной, сейчас несли лишь страх и холод. Ын Сон непонимающе взял пузырек и принюхался к знакомому запаху. — Я добавил её в чай Кима. — Айщ! Айщ! Юнги был в бешенстве. Он готов был крушить все вокруг. Злость душила, разъедала изнутри, заставляя сжимать кулаки до побелевших костяшек. — Что я не так сделал? — растерянно спросил Ын Сон, не понимая, что происходит. — Она стояла среди других, запах корицы идеально даёт сочетание мяте. Юнги знал, что если выпить весь пузырек яда сразу, сердце не выдержит. Весь смысл был в том, чтобы подливать яд по чуть-чуть, позволяя ему постепенно накапливаться и разрушать организм. Смерть должна была быть медленной и незаметной. Теперь же все летело в тартарары. — Отойди, — просит мягко Ын Сон. — К господину присоединился третий принц, поэтому мне нужно сделать ещё одну порцию чая. — Кто? — рявкнул Мин, сжав бутылек до хруста. — Принц Сокджин, — ответил Ын Сон, глядя на Юнги с опаской. Он нахмурил брови, видя его неадекватную реакцию. — Что с тобой сегодня? Ты странный какой-то. — Заткнись и молись дожить до рассвета. Юнги сорвался с места, игнорируя округленные в ужасе глаза Ын Сона. Он должен помешать сделать хоть один глоток отравленного чая. Он обязан успеть…

***

Тропинка, петляющая среди густых кустов, казалась Джину символом его собственной запутанной жизни. Колючие ветви цеплялись за одежду, словно мир пытался удержать его, не давая сбежать от горькой правды. Но Джин не хотел оставаться. Он хотел исчезнуть, раствориться в этой зелени, лишь бы не чувствовать эту разъедающую боль, что поселилась в его сердце. Омега волочил за собой ноги, каждая из которых казалась налитой свинцом. В руке, судорожно сжатой, он держал смятую ткань с вышитыми инициалами М.С., ставшие доказательством того, что в нём течет кровь семьи Мин. Юнги — его родной брат. Слезы, как непрошеный дождь, заливали глаза, размывая очертания окружающего мира. Он шел, словно во сне, не видя дороги, не понимая, куда идет. Внутри зияла пустота, черная, бездонная пропасть, которая поглощала его изнутри. Теперь все встало на свои места. Теперь Джин понимал, почему отец так отдалился от него в последнее время, почему лишил его права на трон с рождения. Ведь не достоин. Не его кровь. Но эти, кажись, безобидные мысли топили более ужасные воспоминания, которые вспыхивали в голове. «Почему именно он? Как я мог так поступить с ним?» — каждое слово вонзалось в сердце, словно осколок разбитого зеркала. Целый год Юнги был рядом… Джин воспоминания сотворившего хочет забыть, но не может. Страх в глазах, крики, мольбы, слова, приносящие ему боль хочет забыть. Но они лишь сильнее кричат в голове. Джин уши затыкает, но тщетно. От самого себя не убежишь, не спрячешься. «Что я скажу ему? Как я объясню? Как попрошу прощения за то, что не заслуживаю?» — вопросы роились в голове, не находя ответа. Любое слово, любое объяснение казалось жалким и ничтожным оправданием его чудовищного поступка. За последние дни на омегу обрушилось столько, что он чувствовал себя раздавленным, словно под огромной каменной плитой. На его руках смерть отца. Вина перед Тэхеном, который мог умереть вместе с малышом. Вина перед Юнги. Он устал. Устал жить. Солнце, пробивающееся сквозь листву, не радовало. Пение птиц раздражало. Все, что раньше приносило радость и утешение, казалось теперь пустым и бессмысленным. Он просто устал. Устал от своих ошибок, от своих грехов. Джин не знал, что делать. Не знал, как поступить. Он чувствовал себя потерянным и одиноким, словно выброшенным на необитаемый остров. Вокруг — лишь густые кусты, не радующий, цветущий сад, слёзы и клочок ткани с инициалами. И в сердце — невыносимая боль, которая, казалось, никогда не утихнет. «Может быть, стоит просто сдаться? Просто уйти? Избавиться от этой боли, от этой вины?» — пронеслось в голове у омеги, который не раз задумывался о вечном спокойствии. Джин присел на корточки по среди тропинки. Капли слёз разбивались о землю, которую омега руками трогает, словно песок в руке просеивая. — Не такая уж она и холодная, — слетело с сухих губ. — Джин! — обеспокоенный голос вырвал из пучины разрушающих мыслей. — Джин! Что с тобой? Голос был всё ближе как и приближающиеся шаги. Собравшись силами и духом, Чон поднялся, рукавом ночной рубашки промакивая влагу с глаз. — Джин-и, что случилось? Почему ты плачешь? Божечки, что с тобой? Обеспокоенный Тэхен в ужасе рассматривает принца. Что с ним стало? Это вовсе не тот Сокджин, которого в народе называли Джуми, жемчужиной, иконой красоты. Сейчас перед ним стоял совсем незнакомый ему человек. — Что произошло, расскажи, — умоляет с скопившееся влагой в глазах. — Что тебя так терзает расскажи, прошу. Поделись со мной этой болью. Тэхен в ладони берет бледное и осунувшееся лицо омеги, в глаза пропитанные пустотой и болью заглядывает. — Что с тобой случилось за это время, — шепчет. — Кто стал причиной твоей боли? Ким понять хочет, разделить боль, облегчить её желает. Вот только Джин молчит, захлёбываясь в слезах. — Уйдите все! — вскрикнул Тэхен, оглядев прислугу стоящую неподалёку. Уходя, все с любопытством кидали краткие взгляды на третьего принца, округляя глаза от удивления и шока. Джин обессиленно сел на стул, сразу локтями подперев стол, а свои воспалённые глаза он спрятал в ладони, продолжая сжимать ткань. Тэхен не давил, не торопил. Ждал. Беседка в которой они сидели была горда своей шириной. Она пресекала лучи палящего солнца, заслоняла собой. Ветер, будто чувствуя боль принца, утих, оставив их наедине с тишиной. — Я жалок, — прохрипел омега. — Улыбаюсь на людях, а страдаю в тишине, — еле приметная ухмылка проскользнула на губах. — Вся моя жизнь с самого начала была ложью, — Тэхен молчит, не перебивает. — Это не мой дом, не моя семья, принц — не мой титул, а мои братья мне никто. Даже моё имя мне не принадлежит. Я подкидыш, которого просто растили из-за жалости. Джин всхлипывает, высмаркивается о протянутый Тэхеном платок, продолжая: — Моё настоящее имя Мин Сон, родился я в простой семье кузнеца, который любил выпить и проигрывать деньги. Он настолько был зависим от этого, что после того как в доме не осталось и копейки, продал меня. Мне повезло, что в ту ночь у папы… — Джин осекается и усмехнувшись грустно исправился. — Синхёна, начались преждевременный роды. Паланкину пришлось остановится, а слугам помочь появится на свет Чонгуку. Кузнец… — омега не хотел называть его отцом, так как не заслужил, отцы так не поступают со своими сыновьями. — …был пьян, и кричащего малыша не мог успокоить. Охрана быстро пришла на звук. Так я и стал братом Чонгука, родившись в один день. Анджон по умоляющей просьбе своего супруга выкупил меня. Папа всегда хотел омегу, но лишь альфы появлялись на свет. Вот так я и стал расти в этих стенах. Джин делает небольшую паузу, делает несколько больших вдохов, после чего вновь продолжает: — В свою первую течку я узнал, что мой истинный Намджун. Тогда он имел меня сутками. Мой запах глицинии сводил его с ума и до изнеможения, до утра, а потом до вечера вбивался в меня. Тогда я соображать ничего не мог, лишь после понял, почему мы сошли с ума друг по другу. Истинность была беспощадна к нам. Тэхен в немом шоке глядел на принца. Тот ни разу не взглянул в ответ. Перебирал в руках белую ткань, время от времени позволяя слезам скатится по щекам. — После этого я ходил сам не свой. Связь с братом была для меня чем-то ужасным, неправильным. Каждый раз глядя в глаза папе, я будто видел в них призрение. Потом Намджун проводил со мной каждую течку. Несколько раз мы ломали кровати или вещи, стоящие на столах. Я проветривал комнату, пил блокаторы, чтобы заглушить резкий запах полыни. Мне было стыдно. Но я постепенно влюблялся в него. Эта любовь была не братской, а чем-то большее. Джин вновь запинается. Эти воспоминания даются ему с трудом. Истинность зла. Она влечёт до сих пор к Намджуну, хоть сердце ненавистью кричит. — Когда умер Синхён, мне было тяжело, так как из обоих родителей он любил меня сильнее. Мне, казалось, что я остался в этом мире совсем один. Вскоре я был свидетелем разговора отца и человека, который шантажировал правдой. Тогда я и узнал, кто на самом деле. Намджун помог справится и с этим, заверяя в своей любви и защите. Потом я узнал, что он убил моего родного отца, но эта новость меня никак не расстроила. Лишь дала облегчение. Я думал, что так этот секрет останется в тайне. Но как оказалось Намджун исп… Чон замолчал, услышав чужие шаги. — Ваше Высочество, я принёс свежезаваренный чай, — Ын Сон ставит поднос на стол. — Освежающий вкус мяты раскрывается по-особенному в сочетании с корицей. Пикантные ингредиенты добавляют травяному напитку сладковатый аромат с нотками горечи, — он расставил чашки и пряности на стол. — Надеюсь вам понравится. Ын Сон хватается за ручку чайника, но Тэхен его останавливает. — Спасибо, дальше я сам, — омега глазами указывает на отвернувшегося принца, прося оставить их наедине. И тот кивает, кланяется, и так же быстро уходит, без лишних слов. — Намджун сделал тебе больно? — прося продолжить, Тэхен сам аккуратно наливает ароматный чай в две выставленные чашки. — Он использовал меня. Сделал своей марионеткой. Я стал сам не свой. Делал всё, что нравилось ему. Даже волосы красил в красный, ведь его любимый цвет алый. А я терпеть не мог этот цвет. В постели позволял причинять боль себе, ведь знал, что ему это по душе. Джин впервые за это время взглянул в изумрудные глаза, хозяин которых сидел и к чашке с чаем даже не прикоснулся. — Наверняка ты знаешь как на самом деле умер Анджон, — дождавшись кивка и краткого «Да, Чонгук когда-то проговорился», хотел продолжить, но сделав глоток ароматного чая, замер, глянув на колыхающуюся жидкость. — Это моя была идея травить его днями. Заставить Чонгука взять в мужья Чимина так же был я, прости. Тэхен отворачивает взгляд в сторону. Больно. Всё это слушать больно и тяжело. Ком застрявший в горле не позволяет даже чая глотнуть. — На тот момент я был ослеплен любовью. Лживой любовью, — исправляется. — Я мечтал, думал, что сяду возле Намджуна по правую руку как супруг и рожу ему детей, но когда он взял наложников, а про меня забыл, тогда в моей слепой привязанности пошла первая трещина. Когда он заявил о замужестве с тобой, я был в таком состоянии, что и словами не описать, — Джин делает больших два глотка, опустошая чашу. Тэхен принимается доливать. — Моя привязанность раскололась пополам тогда, когда узнав о бесплодии, я хотел поделится горем с Джуном, но как оказалось, он уже знал об этом давно. И все его слова были ложью о нашем будущем с малышами. Тогда у меня открылись глаза и я осознал всё содеянное. Чон дует несколько раз, остужая чай, перед тем как вновь до дна выпить, обжигая слизистую кипятком. Тэхен касается пальцами своей посудины, но Джин выхватывает и остывший чай в два глотка вливает в себя. Ким не возражает, но смотрит с неким замешательством. — Но как оказалось всё это было ещё цветочки. Намджун сумел меня сломать и показать, кто я на самом деле. Омега без родословной. Омега, в венах которых не течет императорская кровь. Я никто. Поэтому он без чувства вины меня продал за куски золота и отряды воинов. Меня имели двое. Причиняли невыносимую боль. Они трахали меня по очереди, а потом и вдвоём сразу. Когда порвали, поджигали мне ступню, чтобы я сжимался. Их стоны, хлопки, смех, терялись в моих криках. Их сумасшествие было настолько велико, что мне кажется страх боялся их. Меня имели в рот, пока другой вдалбливался сзади. И когда они уже по несколько раз кончали, всё равно издевались надо мной. Попадающие вещи под руку они совали в меня, одновременно заставляя отсасывать. Я давился членом, несколько раз меня рвало, я терял сознание, но это не останавливало их до самого рассвета. Я спалил ту комнату, но свои воспоминания не смог. Ни одна слезинка не скатилась, в отличии от рыдающего Тэхена. Голос не дрогнул, а глаза ни разу не моргнули. Джин словно окаменел. Он будто вновь прожил тот ужас морально. Тэхен же слезами давится, его нудит то ли от корицы, то ли от представленного рассказа. Он прослеживает, как принц чай до последней капли наливает в свою чашку, а потом просто берёт её, подносит к губам, но не пьёт. Ким взгляд переводит на мелькающую среди деревьев и кустов фигуру Юнги за спиной Джина, но произнести и слова не может. «Я не знал, прости» — хочет сказать, но молчит, словно немой. — Я узнал, что у меня есть брат. Родной брат, — уточняет. — Это Юнги. Мин Юнги — мой родной старший брат. Юнги резко тормозит в нескольких жалких метров, услышав как сердце вместе с ним остановилось. Джин опустошает чашу и на стол с громким стуком ставит. Сжимает фарфор, сглатывая. Дыхание участилось, сердце забилось в истерическом темпе. Тэхен смотрит то на окаменевшего Юнги, то на Чона. — Я до мелочей похож на своего брата, — усмехается омега. — Нас обоих продал кузнец. Обоих имели против воли. Оба перенесли утрату любимых родителей. Обоих жизнь потрепала. Вот только в любви ему повезло. Хосок будет хорошим для него мужем. «Брат… Родной брат…» Эти слова, словно удар кинжала, вонзились в душу Юнги, обнажив залеченные, но не зажившие раны прошлого. Оцепенение отступило и омега быстро двинулся к столу. Он схватил этот проклятый чайник, словно пытаясь схватить ускользающую надежду. — Этот чай уже остыл, я сделаю вам новый, — слова сорвались с губ, как жалкая попытка обмануть себя, отсрочить неминуемое. Но стоило почувствовать легкость чайника и встряхнуть, как пустота отозвалась леденящим душу звоном. Ни капли. Ни единой капли, чтобы спасти Джина. Осознание ударило, словно кувалдой по голове, выбивая воздух из легких, оставляя лишь зияющую пустоту. Яд. Джин выпил яд. «Опоздал» В глазах Юнги отражался ад. Ведь знал, что никогда себе этого не простит. Джин поднял взгляд. В его карих и потухших глазах плескалась грусть, но уголки губ тронула слабая, почти невидимая улыбка. Эта улыбка… она разрывала Юнги на части, словно пила, вгрызающаяся в кость. — Это мой выбор, — прозвучало, как приговор, окончательный и бесповоротный. — Чай и вправду вкусный, спасибо тебе, братец. Братец… Слово эхом отозвалось в голове Юнги, превратившись в болезненный крик. Он сжал чайник в руках, пальцы побелели от напряжения, фарфор затрещал под напором отчаяния. Нет! Этого не может быть! Он нашел его! После стольких лет мучительных поисков он нашел своего брата! И теперь, когда до долгожданного воссоединения оставался лишь шаг, он должен потерять его навсегда? Боль была физической, осязаемой. Словно тысячи игл вонзились под кожу, прожигая каждый миллиметр тела. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки, легкие горели, отказываясь наполняться воздухом. Слова Джина продолжали сыпаться, словно соль на открытую рану. — Благодарен тебе, что все года ты искал меня. Твой брат оказался слишком близко, чем ты думал, — хмыкнул. — Прости за всё… Я сделал тебе больно в ту ночь… Тогда я даже не осознавал твоих чувств, пока сам не почувствовал это на себе. Прости меня, братик. Дышать становилось все труднее. Воздух застревал в горле, словно ком, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Юнги смотрел на Джина, на его твердый взгляд, на его измученное лицо, и чувствовал, как тихо сам умирает. Тэхен, ничего не подозревающий, наблюдал за ними. Он видел лишь воссоединение двух братьев, не зная, что внутри принца кровь вскипает, прожигая сосуды и органы. Но… Юнги знал. Он терял брата, терял себя, терял всё. И не мог ничего изменить. — Я ненавижу тебя, — вырвалось из него, словно проклятье. Но в этих словах не было ненависти, лишь отчаяние и боль. Боль от потери, от предательства, от осознания, что он ничего не может изменить. — За ту ночь я тебя простил бы, но за это — нет! Никогда не прощу! Ты меня сломал не тогда, а сейчас. Быть подстилкой для других и выдерживать я еще в публичном доме научился, но потерять тебя, не свыкнусь. Сейчас ты сделал мне больно! Мин чувствует, как щипает глаза, слёзы боли просятся наружу, но омега промаргивает несколько раз, не позволяя. — Прости, за принятое такое решение, прости, что нам не удалось нормально пообщаться, — голос Джина прерывался на хрип, а после он кашлянул кровью, почувствовав, как жидкость заполняет его рот. Тэхен в ужасе глядит на стол, заляпанный алыми пятнами. — Прости, что мы не успели с тобой побыть братьями. Знаешь, в нашу первую встречу, увидев тебя, я будто почувствовал нашу связь. Лишь к тебе я склонялся на колени и к тебе меня тянуло, было спокойно на душе. Теперь понимаю почему. Джин чувствовал, как тьма подкрадывается к нему, словно хищный зверь, готовый разорвать на части. Каждый вздох давался с трудом, словно легкие наполнились песком. Боль. Она терзала его изнутри, словно острые когти разрывали органы на куски. Кислота, прожигающая все на своем пути, оставляла за собой лишь жгучую, нестерпимую пустоту. Чон склонился над столом и простонал, мутно слыша обеспокоенные крики Тэхена. Тело, словно горело изнутри. Джин начал ёжится на стуле от боли, которая будто ломала его кости. Чайник выскальзывает из дрожащих рук Юнги, разбиваясь на мелкие куски, по которым он ступает, подхватывая брата. Хоть омега и придержал летящего со стула принца, но Джин всё равно ударился, вот только этой боли он вовсе и не чувствует. Она ничтожна по сравнению с той агонией, что бушует внутри. Тэхен в ужасе срывается с места, побежав за помощью настолько быстро, насколько позволяла ему его беременность. Но Юнги знал, что это бессмысленно. Он сидел на коленях возле стонущего брата, глядел на его скатывающиеся слезы, каждая из которых словно раскаленное железо прожигала собственную кожу. Он замечает рядом лежащую ткань. Узнаёт её. — Я должен был раньше найти тебя, почувствовать, понять, — хрипит Юнги, поглаживая волосы брата. — Я плохой старший брат. Это моя вина. Ты умираешь из-за меня. — Ты ни в чем не виноват. Это моё решение. Извини, что я так слаб, за то что не смог вынести этой моральной боли и оставляю тебя. Юнги с волос стягивает шпильку и в ладони ослабевающего Джина вкладывает, который глаза с большим усилием не закрывает. — Эту шпильку папа хотел отдать тебе. — Красивая, — кровавой улыбкой улыбается, хоть на неё даже не взглянул. — Папа очень хотел тебя найти, увидеть и обнять. — Значит увидимся. Джин делает тяжелый вдох, и, кажись, последний. Его стеклянные глаза продолжали глядеть на Юнги, тело полностью обмякло, а запах глицинии испарялся, ветром унося вдаль. Омега одной рукой придерживает голову принца, а другой проводит по влажной щеке. — Сегодня я за долгое время вновь почувствовал вкус слёз. Они солёные. Рычаг, который сдерживал Юнги, сорвался. Крик, вырвавшийся из его груди, был не просто криком боли — это был крик отчаяния, крик раненой души, крик человека, потерявшего все. Он обнимал Джина так крепко, словно пытался удержать его, вернуть к жизни, но тело брата оставалось неподвижным и холодным. И тогда Юнги понял, что потерял не просто брата — он потерял частицу себя. Он жаждал крови Тэхена, но судьба жестоко посмеялась над ним, заставив заплатить за свои грехи самой высокой ценой. Юнги чувствовал, как тьма окутывает его, сковывает цепями вины и отчаяния. Знал, что никогда не сможет простить себя за это. Он был проклят, обречен вечно нести на себе бремя этой ужасной трагедии. Джин ушел, оставив его одного в этом мире, полном боли, страдания и несправедливости. И теперь Юнги должен был жить с этим, жить с осознанием того, что он стал причиной смерти самого близкого ему человека. Это была его расплата. Его вечное проклятие. Стены дворца оживлялись шумом. Эхо криков и новостей проносились по коридорам. Чонгук, вернувшийся после тренировки, сорвался с места, стоило услышать, что Джин умирает. Хосок же, увидев, как младший брат бежит со всех сил в императорский сад, с любопытством пошёл за ним, глядя, как дворец оживлённо суетится. Тэхен, вернувшийся с лекарем Ли, завопил в ладони, прижатые к лицу, стоило увидеть бездыханное тело третьего принца. Подбежавший Чонгук сразу заслонил взор на брата, обнял своего омегу, прижимая заплаканное личико к груди. Чувствовал дрожь во всём теле любимого, пытался успокоить, но тщетно. Чонгук сам не мог поверить в случившееся. Понять не мог, что произошло. Только утром они сидели и разговаривали, а сейчас… — Юнги, отпусти его, — молит подбежавший Хосок. Он оттягивает омегу, но тот обнимал безжизненное тело Джина, и холод его плоти обжигал Юнги сильнее огня, проникая в самую душу, напоминая о невосполнимой утрате. — Господин Ли должен его осмотреть. — Уже поздно! Слишком поздно! — кричит, к себе лишь сильнее брата прижимая. Хосок с трудом оттянул омегу, заключая в свои объятия. Тот вырывался, обессилено бил кулачками в грудь, норовил ускользнуть. И вот прозвучал вердикт господина Ли, слова которого заставили остолбенеть Юнги на месте: — Мои искренние соболезнование всей семье, — поднялся с колен бета, склонив голову в низком поклоне. — Сегодня третий принц империи Айдан Чон Сокджин скончался. Причиной смерти является сильный яд, который невозможно вывести из организма. Все стихли в мгновение. Тишина. Она разрывала на части. Юнги её не выносил. Секунда и, словно дикий зверь, он отталкивает Хосока с бешенной силой. Бросается вперед, к Тэхену, ведомый лишь ненавистью и жаждой мести. Но Чонгук — стена, непреодолимая преграда. Он встает на пути обезумевшего омеги, заслоняя собой. — Только попробуй к нему прикоснуться, и ты разделишь участь Джина! — рычит Чонгук, желваки на его лице играют, выдавая нечеловеческое напряжение. В аметистовом взгляде — ледяная ярость, обещающая неминуемую расплату. — Меня смертью не напугать, — сквозь зубы цедит. — Я хуже смерти! — отрезает Чонгук, и в этих словах — вся бездна его тёмной силы, вся неконтролируемая мощь проклятого. Хосок отчаянно пытается остановить Юнги, хватает его за запястье, но хватка ускользает, словно песок сквозь пальцы. Ярость омеги не знает границ. — Это он виноват в его смерти! Это он должен был умереть вместо Джина! Этот яд предназначался только для него! — Ты хоть слышишь что говоришь сейчас? — каждое слово Чонгук высекает. Кажется, будто воздух вокруг них накаляется, обжигая кожу. Лишь Тэхен, спрятавшись за широкой спиной Чона, испуганно сжимает ткань его одежды в кулаке. Его взгляд падает на Донсу, стоящего неподалеку, и он видит лишь опустошение, бездонную пропасть в его глазах, устремленных на бездыханное тело Джина. — Эй, эй, эй, — Хосок вклинивается между Юнги и братом, словно пытаясь остановить надвигающуюся бурю. — Прошу, успокойтесь оба. Многие знали, что Чонгук — один из проклятых, тех, кого боятся и ненавидят. Он может убить одним лишь взглядом, сжечь заживо, сломать кости, не прикоснувшись. Таких, как он, остерегаются, ибо их сила неконтролируема, их злость не знает границ. Хосок чувствует обжигающий жар, исходящий от Чонгука. Все присутствующие ощущали силу принца. Молчали. Подальше отходили. Боялись. Понимали, что альфа будет защищать Тэхена до последнего вздоха, даже если придется убить всех вокруг. Остановить его сможет только смерть. — Джин сам выбрал умереть! — вторит Хосок, отталкивая Юнги подальше от Чона. — Это не… — Это так! — перебивает. — Джин лучше всех нас разбирался в ядах. Он мог отличить каждый вид, распознать его не составляло ему труда. Как и Синхён, он любил в этом копаться, поэтому я уверен в том, что Джин знал, что в чае был яд. Тэхен сразу вспоминает момент, когда Джин отобрал у него чашку, как не позволял пить, выпивая всё сам. Он знал! Он также знал, что Юнги придёт. Ждал его. Хотел увидеть. — Мне жаль, что ты потерял брата, но я не… — продолжил Хосок, но запнулся, когда Мин резко обернулся. — Ты знал, что Джин мой брат? — на утвердительный кивок альфы, замирает. — Ты знал, и ничего мне не сказал? — Прости, я сам узнал об этом недавно. Когда у Намджуна выпрашивал для тебя свободу, — оправдывается Хосок, чувствуя, как его слова лишь подливают масла в огонь. — Теперь мне не нужна свобода без брата! — выкрикивает Юнги, и в этих словах — вся глубина его отчаяния, вся бессмысленность дальнейшего существования. Он был раздавлен, сломлен, разбит на осколки, и в этот момент казалось, что собрать себя воедино уже невозможно. Юнги с огромным усилием ступает прочь. — Не трогай меня! — кричит, почувствовав прикосновение альфы. Он хочет плакать, но слезы будто высохли, вместо этого они душат. Его рвет на части, боль убивает изнутри, пожирает его душу. Юнги падает на землю, обессиленный, словно кукла, из которой вынули все нити. Реальность исчезает, но надолго ли? Омега погружается в спасательную темноту, но по пробуждению боль всё равно будет его ожидать. Хосок поднимает безвольное тело Юнги под взглядами множество слуг, унося в свои покои. На пути ему встречается Намджун, его лицо непроницаемо, словно маска. — Первого ты убрал. Кто следующий? Хосоку не нужен ответ. И так ясно. Чонгук. Ещё не родившийся малыш, который будет угрожать его трону. Он сам. Альфа уверен, что Намджун не остановится. Если родного отца убил, то брата и подавно. В его сердце поселяется ледяной страх за тех, кого он любит. — Ты его от сюда не унесёшь! — грозно выдаёт альфа и стража позади сразу преграждает ему путь. — Я уйду от сюда только с ним! Ты мне не указ! — Он виновен в смерти Сокджина, — напоминает. — В его смерти виновник здесь только ты и об этом ты хорошо знаешь. Намджун поворачивает голову к телу третьего принца. В глазах ужас, а тело берёт мелкая дрожь. Альфа в мгновение теряется, больше нет той собранности, он бегло водит взглядом по окружности будто кого-то ищет. Хосок хмурится, не понимая, что с братом, но пользуясь растерянностью его, быстро исчезает среди деревьев в саду. — Ваше Величество, возьмите, — один из прислуги протягивает две пилюли маленькие, увидев новое помутнение. Император быстро сглатывает их и несколько раз глубоко вдохнув проходит ближе к толпе, которая быстро расходится в стороны. Чонгук замечает брата, но не кланяется, как все, смотрит, не отрываясь, пытается увидеть хоть тень сожаления в его глазах. Но там — ничего. Ни единой эмоции, ни малейшего намека на раскаяние. Лишь холодная, безжалостная пустота. Чонгук хмыкает, в его взгляде — презрение и ненависть. Он берет Тэхена за руку и уводит, на принца взглянуть не позволяет. Джин умер на закате убегающего солнца. Умер, решив за собой никого не тянуть, решив спасти Тэхену жизнь, дать Азору увидеть свет, который он сам больше не увидит.