Find me

После второй неудачной попытки уйти из жизни, Хосок больше не мог выносить этот взгляд Юнги — усталый, полный безмолвного отчаяния и тихого прощения. — Ласточка моя, — голос дрогнул, но он сжал кулаки, удерживая себя. — Пожалуйста, не делай этого больше. Моё сердце не выдержит ещё одной попытки. Я сделаю всё ради тебя. Скажи только… — Прости меня… — Юнги отвёл глаза. — Я не могу так жить. Я убил родного брата. Да, он был жесток со мной, но потом изменился. Я чувствовал, что он мне дорог… Но ненависть ослепила меня. Мне больно. Он повсюду — в этих стенах, в снах, в каждом шаге. — Давай уедем ещё дальше. — Бессмысленно. От самого себя мне не убежать. Хосок увёз омегу на остров — туда, где о скалы вечно разбиваются волны, словно пытаясь стереть их с лица земли, где среди зелени стоял лишь один большой двухэтажный дом. Был скотный двор, огород и собака. Спустя два года Юнги родил сына и какое-то время жил ради него. Но депрессия вновь стиснула сердце, и однажды он просто… шагнул. Хосок увёз омегу на остров — туда, где о скалы вечно разбиваются волны, как и однажды, под холодным светом яркой луны, разбился и сам Юнги… оставив альфе их маленького сына. Перед этим Чон подарил омеге браслет из дымчатого кварца с серым отливом, а себе оставил камень тёплого, коричневого оттенка. Он слышал, что этот минерал способен излечивать депрессию, отгонять навязчивые мысли и удерживать от последнего шага. Говорили, в моменты обострения нужно сжать камень в кулаке и мысленно попросить помощи — и он ответит. Жаль, что для Юнги этот камень так и не стал спасением. Он держал его в ладони в ту ночь… но кварц не смог заглушить боль полностью. Не обнаружив омегу рядом, Хосок, выбежал из дома, увидев, как его ласточка порхнула вниз. Он не успел даже с места сдвинутся, закричать. Юнги его взгляд почувствовал, его запах пронёсся мимо, но шаг сделан и обратного пути нет. А потом Хосок рухнул на колени и закричал — хрипло, надрывно, как раненый зверь. Птицы взметнулись с верхушек деревьев, и остров утонул в тишине. На следующий день солнце должно было взойти над горизонтом, волны — разбиться о скалы, а ветер — трепать волосы маленького альфы, который, смеясь, выбежит навстречу новому дню. У него день рождения. Он получит подарки, обнимет своего единственного родителя. О том, что второго больше нет, он поймёт лишь вечером, когда солнце уйдёт за океан, а в небе засияет особенная звезда. Альфочка не скажет отцу, что уже всё понял. Видит, как тот улыбается, стараясь быть сильным, но внутри… разбит настолько, что даже поднять упавшее прощальное письмо не в силах. Мальчик нашёл его ещё утром, и этот «подарок» оказался далёк от радости. — Отец, — вдруг серьёзно сказал он, и Хосок удивлённо повернулся. — Я хочу жить во дворце с дядей Чонгуком. Здесь скучно. Нет друзей. Хочу учиться в школе и владеть мечом, как вы с папой. — Хорошо, Хэми. Так и будет. Хосок крепко прижимает его к себе, вдыхает сладкий запах, такой похожий на запах Юнги. Как бы сильно ни манила его мысль уйти вслед за ним, в этом мире осталась их копия — маленький альфа, чьё лицо резало сердце воспоминаниями. Он поклялся наполнить жизнь сына радостью и смыслом, чтобы тот никогда не почувствовал пустоты. Когда тот овладеет мечом, он подарит ему клинок Юнги. А завтра… остров опустеет. Пламя поглотит дом, превратив его в пепел, который ветер развеет над морем. Хосок не станет держаться за стены, хоть они и дороги сердцу, ведь теперь они будут напоминать лишь о потере. И вот, Хосок, стоит перед братом. Императором. За ним прячется его сын, чьи пальчики сжимают одежду. — Это… мой сын, — тихо сказал Чон, чувствуя, как пальцы ребёнка сжались на его одежде. — Его зовут Хэми. Он альфа. Очень упрямый и добрый. Как ты был когда-то. Чонгук смотрел. Его взгляд задержался на русой пряди, выбившейся из мягких кудрей, на том, как крохотные пальцы вцепились в одежду отца. Как эти большие глаза, с трогательным, детским доверием, изучали его — дядю, императора, дьявола. — Хэми, — вдруг произнёс он, вкусив это имя на языке. Мальчик вздрогнул. Хосок хотел сказать что-то, но промолчал. — Подойди. Долгая пауза. Ребёнок медлил, но шагнул. Один шаг. Ещё. Потом подошёл вплотную. Он поднял голову и вдруг протянул руку — осторожно, почти благоговейно. И его пальцы коснулись пальцев Чонгука. — Ты холодный, — прошептал малыш. — Но не страшный. Чонгук затаил дыхание. Он не отдёрнул руки. Не оттолкнул. Просто смотрел на маленькую ладошку, тёплую, настоящую, и его собственная дрожала едва уловимо. — Ты не боишься меня? Хэми покачал головой: — Нет. Отец говорил, что ты красивый. Как зима. Но грустный. Чонгук крепко зажмурился. Тело сотрясла волна — не боли даже, а какого-то непонятного, тянущего чувства, слишком давно забытого. Голос Тэхена зазвучал внутри, как шёпот: «А я не буду сторонится или пугаться. Мне нравишься ты — любой. И пусть мир боится, мне — не страшно.» Он открыл глаза. Склонился и аккуратно коснулся руки ребёнка, почти благоговейно. — Ты очень похож на него, — прошептал он, — на одного упрямого омегу, которого я так и не нашел. Ребёнок не понял, но улыбнулся. И тогда Чонгук впервые за долгое время позволил себе выдохнуть чуть иначе — не как правитель, не как монстр. — С возвращением, брат, — поднял он аметистовые глаза с легкой улыбкой. — Давай поужинаем вместе, когда Хэми заснёт.

***

Империя Иксан

— Открыть ворота! — кричит один из смотрящих, увидев надвигающую гвардию императора. Все засуетились, ведь Его Величество Хван вместе с первенцем на седле надвигался после недельной охоты. Сам же альфа по новой восхищался своей империей, рассматривая каждую деталь, словно впервые. Империя Иксан западно-южных земель выглядит как величественное государство, построенное на грани стихии и камня. Её столица расположена прямо на прибрежных скалах, где волны с силой бьются о подножие белоснежных бастионов. Замок-цитадель возвышается каскадами над морем, соединяя дворцы, мосты и смотровые башни в единую оборонную сеть. Арки и галереи, тянущиеся над водой, создают впечатление, будто город парит между небом и океаном. Белый камень, из которого возведены стены, сверкает на солнце, отражая сияние так, что приближающимся кораблям город кажется миражом. Но за этой красотой скрывается суровая дисциплина: каждая башня — укрепление, каждая арка — рубеж обороны. Иксан — империя мореходов, дипломатов и воинов. Здесь ценят мастерство корабельных мастеров, силу ветра и умение управлять морскими торговыми путями. Западно-южные земли приносят богатства через морские караваны: пряности, драгоценные ткани, редкие вина. Внутри цитадели власть сосредоточена в руках правителя, чьё слово весит столько же, сколько весь золотой запас империи. Народ Иксана горд и свободолюбив, но верен своей земле и флагу с изображением белого орла над волной. Массивные ворота дворца с грохотом распахнулись. В воздухе стоял запах крови добычи и пыли, поднятой копытами. Люди, собравшиеся вдоль дороги, приветствовали императора громкими возгласами и радостным смехом. Донсу держался гордо, восседая на своём вороном жеребце. Перед ним, на широкой седельной луке, сидел его сын — маленький альфа с белоснежными волосами, еле касающихся плеч. Ребёнок смеялся звонко и беззаботно, размахивал крохотной ручкой, приветствуя толпу. Его смех звенел чище колокольчиков, и люди улыбались, глядя на наследника, словно на живое солнце. — Отец, смотри! Они машут нам! — восторженно воскликнул мальчик, оборачиваясь. В лучах палящего солнца засияла улыбка старшего альфы. Сегодня был праздник — не только во дворце, но и в каждом доме. По традиции император делил часть добычи между простыми людьми, и каждый нуждающийся знал: охота Донсу — это день, когда в их очаге появится мясо. Вторые ворота, ведущие к самому дворцу, медленно распахнулись. Звук их тяжёлого скрежета эхом отозвался в груди. Первое, что Хван увидел — это силуэт. Его любимый и единственный муж. Он стоял прямо у дверей, словно ждал только их. А на лице — редкая, теплая улыбка. Та самая, что всегда предназначалась лишь их сыну. Подбежавший слуга помог наследному принцу спрыгнуть с коня. Едва его ноги коснулись земли, как мальчик бросился вперед. — Папа! Папа! — звонко кричал он, влетая в объятия. И родитель прижал его к груди, уткнувшись носом в мягкие белоснежные волосы. Донсу, легко спрыгнувший с коня, резко передал поводья стоявшему рядом бете, не сводя взгляда с этой сцены. — Мы столько привезли мяса! — возбуждённо тараторил. — Я даже сам поймал одного зайца! — Подстреленного, — негромко поправил Донсу, склонившись ближе и шепнув это мужу. Его губы тронула лёгкая насмешливая улыбка, после чего он оставил легкий поцелуй на неохотно протянутой щеке, но ответного не получил — омега всю свою теплоту обратил к сыну. Император стиснул челюсти, а взгляд сам невольно скользнул на метку, выглядывающую из-под одежды мужа. Красные следы пылали, как раскалённое железо, и сердце его болезненно сжалось. — Не сильно тревожит? — Терпимо, — отозвался сухо, опуская глаза на альфочку. Хван заметил усталость, впившуюся в лицо мужа. Шесть лет прошло, а проклятая метка всё ещё жгла, как открытая, не заживающая рана. Они вошли внутрь. Слуги носились по двору, разгружая повозки, разделывая мясо, разнося добычу. Гвардейцы расходились, громко переговариваясь, кто-то уже направился в казармы к вину и еде. Жизнь бурлила вокруг. Но Донсу слышал только стук собственного сердца. Внезапно альфа резко окликнул: — Тэхен! Омега обернулся, остановившись в шаге от лестницы. Сын, отвлёкшись, сорвался с руки и побежал к своему питомцу — огромной саванне, которая, мурча, потёрлась о мальчика. Донсу быстро подошёл к мужу, почти нависая. — Ты снова не пил лекарство? Тэхен молчал. Его взгляд был прикован к сыну, который обнимал зверя за шею, гладил по шерсти, смеялся звонко и беззаботно. — Ты понимаешь, что это ради тебя?! — голос альфы дрогнул от ярости и страха. — Ты умрёшь от боли! Медленно, словно с трудом, омега поднял глаза. Изумрудный блеск в них был холодным, острым. — Я больше не буду пить это, — твёрдо произнёс он. — Ты убьёшь себя! — рык сорвался с губ императора. Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. — Может, я уже мёртв, — тихо выдохнул Тэхен, но так, что слова вонзились в грудь мужа, как лезвие. — Без памяти… без свободы. Это не жизнь, Донсу. Император в отчаянии шагнул ближе, заключил его в объятия так крепко, будто хотел удержать силой, не выпустить. Его сердце колотилось неравномерно. — Не делай этого со мной… — шептал он в его пшеничные волосы. — Я не смогу потерять тебя. Запах роз успокаивал. Но только на миг. — Я хочу помнить, — голос мужа был глухим, но непреклонным. — Даже если это боль. Она связывает меня с чем-то настоящим. Донсу резко отстранился и схватил мужа за подбородок, заставив смотреть прямо в глаза. — Настоящее — это я! — угроза сочилась из уст, и отчаяние одновременно. — Я спас тебя! Я рядом! А не тот призрак, что убивает тебя во сне! Глаза Тэхена сузились, брови сошлись в сердитом изгибе. Одним резким движением он скинул руку мужа. — Не смей больше так делать, — словно змеиный шёпот разнёсся по холлу дворца. Он повернулся к сыну и в голосе сразу появилась мягкость: — Юнсон, что ты ещё видел? Расскажи мне. Ребёнок, оторвавшись от кота, подбежал и радостно схватил родителя за руку. Тэхен увёл его в покои, даже не оглянувшись на альфу. Донсу остался стоять, глядя им вслед. Тяжесть давила на грудь, будто камень. Он знал: никакие лекарства не вытравят пустоту в сердце омеги. Вся выстроенная за шесть лет им семья трещала по швам. Да, Тэхен был рядом, в этих стенах. Да, наверху, в колыбели, спал их младший сын. Но сердце омеги… оно принадлежало не ему. Оно было там — у Чона, проклятого дьявола, что рушит стены других государств в поисках своей розы. Шесть лет метка горела на коже Тэхена, не принимая другого альфу. Шесть лет она пламенела болью. И Донсу ненавидел её. Хотел вырвать, выжечь, поставить свою. Заклеймить, подчинить… Но не мог. Потому что убрать метку проклятого значило убить её носителя. Да, Тэхен дышал, шагал рядом, улыбался сыну… Но всё это было лишь тело. Его душа жила там, где пылала чужая метка.

***

В покоях стояла гробовая тишина, такая густая, что казалось — слышно даже стук собственного сердца. Воздух был неподвижен, и лишь лёгкий треск свечи нарушал тишину. Лучший императорский лекарь вновь посетил эти стены. С каждым днём его визиты становились всё чаще — боль метки усиливалась, словно голодный зверь, что рвал омегу изнутри. — Ваше высочество, — голос лекаря был низким, усталым, — ваше здоровье стремительно ухудшается. Каждый день вы словно угасаете. Ваш пульс… не предвещает ничего хорошего. Скажите, вы мажете метку той мазью, что я вам дал? — Да. — Как часто? — Раньше — стоило ей загореться, — тихо ответил Тэхен, взгляд его был устремлён в сторону, — а теперь почти каждый день. Лекарь нахмурился, пальцы его дрогнули, будто он держал на кончиках рук чужую жизнь. — Вы же понимаете, — голос его стал твёрже, — метка убивает вас понемногу. Его Величество сделал невозможное, чтобы достать редчайшие компоненты для лекарства, а вы всё ещё отказываетесь его пить. — Господин У… — Тэхен медленно поднял взгляд, и в изумрудных глазах светилась усталость, смешанная с какой-то тихой решимостью. — После рождения второго сына… я начал видеть сны. Чёткие, яркие, будто из прошлого. Моя память возвращается. Я начинаю вспоминать… Но стоит мне выпить это лекарство — и в моей голове снова пустота. Лекарь тяжело вздохнул, словно эти слова лишали его сил. — Ваши воспоминания и вызывают жжение, — произнёс он. — Возможно, вы пережили нечто ужасное, и память, возвращаясь, рвёт вас изнутри. Метка реагирует на это. У вас есть муж, двое детей… Разве стоит ради прошлого убивать себя? — Не знаю, — голос Тэхена был тихим, но в нём чувствовалась тоска. — Но я чувствую, что теряю что-то важное. Что-то, что нельзя забывать. Лекарь опустил плечи, словно на них легла лишняя тяжесть. — Я дам вам мазь. Используйте её каждый день, она немного притупит жжение. Но если станет хуже — не терпите, зовите меня сразу. Он поклонился и вышел, неся в сердце тревогу, похожую на камень. Направление его шагов изменилось — вместо своих покоев он пошёл прямо к императору. Донсу принял его немедленно. Он сидел за письменным столом, заваленным свитками, но, услышав лекаря, вскочил. — Говори! — его голос сорвался, и в нём слышалось напряжение. — Что с Тэхеном? Пожилой альфа поклонился низко, но глаза его выдали тревогу. — Ваше Величество… его состояние ухудшается. Метка сжигает его изнутри. Если так будет продолжаться, Его Высочество сгорит заживо. — Что? — голос Донсу дрогнул, в глазах мелькнула тень ужаса. — Другого лечения нет?! Я достану всё, что ты скажешь! Любые травы, любые камни, любое золото мира — только найди лекарство! — Увы, это мне не подвластно, — ответил мужчина глухо. — Я могу лишь приглушать боль… но исцелить — нет. Это подвластно только альфе. — О чём ты говоришь? — Хван нахмурился, в груди закипала тёмная ярость. Лекарь заколебался, но затем всё же решился: — Лечение возможно лишь одно… Истинный альфа, тот, кто поставил эту метку. Обычные метки можно снять и заменить другой, но метку доминирующих — тех, кого в народе зовут проклятыми, — невозможно стереть. Она ставится навсегда. И если омега надолго отрывается от своего альфы, метка начинает жечь, мучить, рвать изнутри… заставляет вернуться к хозяину. Если же этого не случается — омега умирает в страшных муках. Донсу застыл. Он знал это. Знал все эти годы. Но слышать это вслух… было невыносимо. Мысль о том, что единственным спасением для Тэхена является Чонгук, выжигала его хуже любого яда. — Раньше ваш супруг пил лекарство, которое заглушало память, — продолжил лекарь. — Оно притупляло боль и делало метку слабее. Но теперь память возвращается. Метка рвётся к тому, кто её поставил. Он замялся, оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто. И почти шёпотом добавил: — Чем сильнее метка будет беспокоить Его Высочество, тем быстрее император Чон почувствует её. Проклятые всегда находили своих омег. Они словно хищники — улавливают след и идут по нему, пока не доберутся. Они всегда находят… Слова эти обрушились на Донсу, как удар молота. Его руки сжали подлокотники кресла так, что ногти впились в дерево. Скулы напряглись, по лицу прошёл судорожный спазм. — Это можно обойти? — хрипло спросил он. — Нет. Хван резко поднялся, почти с яростью. Он зашагал по комнате, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу, оставляя кровавые полумесяцы. Его дыхание стало тяжёлым. Шесть лет назад он заключил мир. Шесть лет возводил стены, окружал Иксан договорами, лишь бы Чонгук не смог ступить сюда. Лишь бы дьявол, чьё имя шептали с ужасом, не нашёл его сокровища — Тэхена, спрятанного, лишённого памяти. А теперь? Стоит Чонгуку почувствовать зов своей метки — никакие договоры его не остановят. Ни стены, ни армии. Он придёт. Он вырвет Тэхена из этих стен, и заберёт того, кто шесть лет принадлежал Донсу.

«Проклятые всегда находили своих омег.»

Сердце болезненно сжалось. В ушах зазвенело. В груди поднималось чувство, сродни безумию: смесь ревности и страха. «Он придёт и заберёт его. Моего Тэхена. Моего омегу. Моего…» Донсу рывком, со всей силы ударил кулаком по столу — чернильница опрокинулась, чёрное пятно расплылось по свиткам, словно знак судьбы. — Нет… — прохрипел он, стиснув зубы. — Никто… не посмеет его у меня забрать. Даже дьявол. Альфа поднял голову, и в его глазах горел огонь — дикий, опасный, готовый разжечь всю империю. За окнами ночь сгущалась, словно сама тьма готовилась к приходу Чона.

***

Империя Айдан

В комнате тлели свечи, их слабый свет мягко ложился на лица братьев. За окнами — густая ночь, чёрная и глухая, будто сама судьба прижала уши к стенам, чтобы подслушать их разговор. Чонгук, неизвестный уже какой по счету, до дна выпивает бокал крепкого напитка, вальяжно рассевшись в кресле. Хосок сидел напротив, взгляд его был усталым, в уголках глаз залегли морщины. Молчание тянулось мучительно долго, пока, наконец, последний не заговорил: — Шесть лет… А будто вечность. Чонгук медленно поднял глаза. Холодные, тяжёлые. — Для меня это и была вечность. Каждую ночь я засыпал с пустыми руками. Каждое утро просыпался — и искал. Шесть лет… без него. — Ты изменился, — продолжил старший, взглядом скользя по внешности брата, замечая родные черты, но в то же время чужие. Аметистовые глаза горели на фоне белоснежных волос, лицо немного осунулось, но плечи стали шире, что было видно даже через свободную одежду. Хосок не сомневается, что под черной тканью добавились ещё шрамы, полученные в бою. — В отличие от тебя, — отрезал Чон, голос его звучал низко и жёстко. — Я не сбегал. Альфа сжал кулаки на коленях, но не опустил глаз. — Я сбежал ради него. Я любил Юнги. Ради него был готов оставить всё. — А где он теперь? — холодно бросил Чонгук. В его голосе не было сочувствия, только сталь. Хосок замер, будто слова брата вонзились в грудь кинжалом. Он глухо выдохнул: — Его больше нет. Он… сам шагнул в пустоту. Я не удержал. Но он оставил мне сына. Чонгук слегка склонил голову, тень прошла по его лицу. — Значит, и ты потерял. — Да. Мы оба потеряли. Но ты… ты сжёг всё дотла. Шесть лет крови и страха, — горько выдохнул Хосок. — Шесть лет, за которые ты превратился в чудовище. Люди называют тебя дьяволом. Глаза Чонгука блеснули в полумраке. Он усмехнулся уголком губ, но в этом не было веселья. — В день моей ненавистной свадьбы я стоял среди толпы, окружённый фальшивыми улыбками и клятвами, когда понял: у меня больше ничего нет. И тогда я взял то, что оставалось — силу. Если я не могу найти его, пусть дрожит весь мир, — альфа вновь пригубил вино. — Дьявол, ангел — какая разница? Я всё равно останусь тем, кто ищет его. Мою розу. Моего омегу. Хосок смотрел на брата и вдруг заметил — за всей этой холодной оболочкой, за властью и яростью, всё ещё горело пламя. Яростное, неугасимое, готовое сжечь и мир, и самого Чонгука. — Я понимаю твою боль, мне бы тож… — Понимаешь? — перебил Чон, словно ударив. — Я шесть лет без него, а ты всего два дня. Ты мог удержать, защитить… — Защитить?.. — старший горько усмехнулся. — А как защитить от самого себя? Он прыгнул. На моих глазах. Я не успел… Я не смог, — голос сломался, и только тишина комнаты приняла его исповедь. — Остался Хэми, его копия, его глаза. И каждый раз, глядя в них, я вижу Юнги… слышу шум моря, чувствую на коже касание ветра, вижу, как он идёт к обрыву снова и снова. Чонгук впервые отвёл взгляд. На миг его сердце отозвалось чужой болью. Но сразу же сжалось в стальную клетку. — Значит, ты знаешь, каково это. Жить с пустотой. — Знаю, — кивнул Хосок. — Только разница в том, что я смирился. А ты… ты утопил полмира в крови, брат. Ты стал дьяволом. — Дьяволом? — Чонгук ухмыльнулся. — Пусть так. Пусть боятся. Но если страх приведёт меня к нему — я приму это имя, — он замолчал лишь на мгновение. — Знаешь… я помню всё. Каждый его жест, смех, запах кожи. Его зелёные глаза, как лес перед грозой. Смотришь — и будто сам становишься частью этой грозы. Я помню, как он смеялся, когда пытался готовить. Помню, как он засыпал на моей груди, пока я разбирал бумаги. Даже дыхание его… — голос сорвался, стал шёпотом. — Оно до сих пор у меня в ушах. Альфа резко замолчал. Вены на шее вздулись, пальцы сжались так, что костяшки побелели. — Брат… это не память. Это твоя рана. Она не заживает. — Пусть, — рявкнул младший, вскинув голову. Взгляд его вспыхнул безумием. — Пусть болит! Это лучше, чем пустота! Я жил этой болью шесть лет, Хосок. Шесть лет! Я искал его там, где другие не смели бы ступить. Я перевернул полмира ради этой боли. — А если он не захочет быть найденным? — Хосок посмотрел прямо в глаза брату. — Ты подумал об этом? — Он мой, — рык разлетелся по комнате. — Метка жива. Она горит, Хосок! Я чувствую его! Каждый день — будто нож под рёбрами. Он где-то рядом. Он зовёт меня, даже если сам не хочет признать. — Или это ты зовёшь его, — шёпотом бросил старший Чон. — Ты и твоя одержимость. Внезапно старший Чон задумался, после чего выдохнул тихое: — Ты не изменился, — покачал он головой. — Всё так же цепляешься за то, что любишь… до крови. До последнего вздоха. Я смирился. Похоронил Юнги внутри себя, потому что иначе сгорел бы. Я выбрал жить ради сына. Ради будущего. А ты… ты живёшь прошлым, брат. И это прошлое тебя убивает. — У меня нет сына ради которого я бы жил, у меня есть лишь прошлое. Хосок молчал. В сердце его боролась боль от утраты и отчаяние от того, что брат идёт дорогой, с которой уже не свернуть. Но он понимал одно: тот мальчишка, что когда-то смеялся рядом с ним и мечтал о мирных землях, умер шесть лет назад. Перед ним сидел другой — император, для которого весь мир стал полем охоты. На миг их взгляды сцепились — два разных мира, два разных пути, но одна и та же тоска в глазах. Чонгук вновь пригубил в два больших глотка вино, скривившись. Но Хосок знал, что выступившие морщины у глаз не от терпкости напитка. — Болит? — Немного, — промолвил шепотом, немного склонившись вперед. — В груди последнее время постоянно что-то выжигает. В эти моменты я будто схожу с ума. Я словно чувствую Тэхена, его боль. Хосок внимательно смотрел на брата. Тишина повисла между ними. Свечи потрескивали. Бокалы опустошились. — Ты уверен, что везде его искал? — вдруг тихо поинтересовался он. — Что ты имеешь ввиду? — нахмурился Чон, подняв аметистовые глаза. — Ты обошёл десятки земель, разорил города, но ни разу не переступил порог Иксана, — Хосок говорил мягко, но каждое слово падало в сердце брата, как камень в воду. — Ты заметил? Донсу сам предложил тебе мир. Сам первым настоял, чтобы твои люди туда не входили. Словно… скрывал что-то. В комнате воцарилась гробовая тишина. Чонгук сидел неподвижно, но пламя свечей отразилось в его глазах — там загорелось сомнение. И надежда. — Иксан… — прошептал он, словно пробуя вкус запретного слова. Хосок вздохнул и отвёл взгляд. Ему стало не по себе от собственных слов, словно он сам пустил в мир проклятие. — Чон… будь осторожен. Иногда правда убивает сильнее, чем ложь. Если ты будешь искать его в Иксане… будь готов, что найдёшь не розу. А лишь обугленный стебель, который колет руки. Чонгук усмехнулся — страшно, холодно. — Лучше колючки в ладонях, чем пустота в сердце, — он поднялся из-за стола. Его тень упала на брата, тяжёлая, грозная. — Если он там… я найду его. Даже если мне придётся сжечь Иксан дотла. Хосок смолчал, больше ничего не сказал, хотя слова уже жгли горло. Он и так ляпнул лишнее. Зависть была с ним всегда — тенью, которая не уходила. С детства он наблюдал, как весь мир вращается вокруг Чонгука. Анджон смотрел на младшего сына так, словно тот был даром богов, светом грядущего. Даже народ Айдана склонял головы перед маленьким альфой, в чьих глазах горел огонь, ярче самого солнца. А он? Хосок всегда оставался в тени. Он понимал: решение отца было окончательным. Трон должен был принадлежать Чонгуку. Четвёртому принцу. «Избранному». Хосок смирился и ушёл в тень. Намджун с эти мирится не стал, что и привело его к гибели. Альфа понимал, что именно из-за его решения, всё изменилось. Один шаг. Одна просьба. Казалось бы — мелочь: обратиться к Тэхену за помощью, войти в сад первого советника. Но именно это стало искрой, из которой вырвался пожар, изменивший всё. Переворот. Смерть. Кровь. Потеря. И теперь, сидя напротив брата, Хосок чувствовал, как тяжесть прошлого давит ему на грудь, словно каменная глыба. Каждый вдох отдавался болью. Он носил в себе одну тайну шесть лет слишком долго, и она жгла его изнутри не хуже метки. Ему хотелось вырвать её, освободиться, признаться… но страх был сильнее. Страх потерять брата окончательно. «Если он узнает, что все эти шесть лет я знал, где находится его омега… он никогда не простит. Никогда.» Хосок сжал ладони, скрывая дрожь.

***

Империя Иксан

Совет ещё продолжался, когда двери зала с грохотом распахнулись. Вбежал один из стражников — запыхавшийся, бледный, словно он бежал от самой смерти. — Ваше Величество! — почти выкрикнул он. — К воротам империи надвигается гвардия императора Чона! Мгновенная тишина обрушилась на совет. Бумаги упали на пол, чаши дрогнули в руках придворных. Донсу резко поднялся. Его сердце заколотилось в груди так сильно, что на миг ему показалось — стены сами слышат его панику. — Чонгук? — он побледнел. — Это невозможно. Почему он здесь? — ужасом пронеслось на языке безмолвно. Альфа сорвался с места под недоумевающие взгляды чиновников, и поспешил в покои. Подол императорского одеяния путалось у ног, каблуки сапог громко стучали по каменным плитам. Он бежал по коридорам дворца, сердце бешено билось в груди, а внутри всё горело одной мыслью: найти его. Найти Тэхена. Донсу вложил всю силу в толчок, и массивные, словно каменные, двери неохотно поддались. Их петли, смазанные, но, казалось, протестующие против столь внезапного вторжения, издали протяжный, низкий скрип, эхом разнесшийся по пустому помещению. Пусто. Холодная пустота комнаты ударила сильнее, чем любой клинок. Кровать застелена, окна приоткрыты, на столике стояла нетронутая ваза с фруктами. — Где он?! — голос его сорвался на рёв, будто сама ярость вырвалась наружу. — Где мой супруг и мои сыновья?! Эхо его крика прокатилось по пустым коридорам, заставив даже каменные стены будто содрогнуться. Император резко шагнул вперёд, и тень его легла на личного слугу — того самого, что долгие годы был его глазами и ушами, что знал больше, чем другие, и выполнял все приказы беспрекословно. Но сейчас… даже у него не было ответа. Чжэ-хун низко склонился, голос его дрогнул, хоть он пытался говорить спокойно: — Я слышал… что ваш супруг со старшим сыном собирался утром в город. Посмотреть театр теней… недавно приехавший к нам. Возможно, они до сих пор там. Я… я не могу знать точнее. Я был с вами на совете, и не… — Достаточно! — рявкнул Донсу, резко обрывая. Бета, казалось, съежился под тяжестью слов, не смея поднять глаз. Внутри альфы бушевал шторм. Каждое слово, словно плевок в лицо, отдавалось горечью предательства, кричащим подтверждением утраты контроля. Тэхен… за пределами дворцовых стен. Их дети… тоже. И именно в этот роковой день, когда к воротам явился Чонгук, когда тьма уже простерла свои когтистые лапы к самому порогу их тщательно выстроенного мира. Император резко развернулся, почти рывком шагнул к окну. Каменная кладка подоконника холодила ладони, а ногти впились в пористую структуру, оставляя царапины. В голове, словно стая обезумевших птиц, бились мысли: Если Чонгук узнает… если увидит хоть краем глаза… если хоть тень подозрения упадет на них… Волна ярости, черной от отчаяния, обожгла грудь. — Какого черта он вообще выперся из дворца?! — слова сорвались с губ, словно ядовитые змеи. Хван в мгновение развернулся. В глазах, обычно спокойных и сдержанных, сверкнула первобытная ярость, страх потерять всё. — Найдите его. Найди их всех! — Донсу шагнул ближе, нависая над перепуганным бетой. Голос превратился в ледяной шепот, режущий как бритва. — Если хоть один волос упадет с их головы… я сотру тебя, и весь твой поганый род с лица земли. Чжэ-хун рухнул в глубокий поклон, лбом почти касаясь подрагивающих коленок. . — Да! Сию же минуту! И он сорвался с места, словно пущенный из лука, исчезнув за дверью. Донсу остался один в гулкой тишине покоев. Дыхание рваное, сердце колотилось в груди, как безумный барабанщик, отбивая ритм надвигающейся катастрофы. Он чувствовал — время утекает сквозь пальцы, как песок. — Безумный мальчишка! — выплюнул Хван, направляясь к выходу. Во дворе его уже ждали стражники, одетые в форму. Но он не позволил им следовать за собой, остановив резким жестом. — Обыскать каждый уголок империи. Обыскать, слышите?! Найти Тэхена! Найти моих сыновей! — слова резали воздух. — Не позволить моему мужу и детям даже приблизиться к императору Айдана. Увести их внутрь! Исполнять! Причина визита Чонгука оставалась покрытой туманом, хотя смутная тень сомнения уже поселилась в сердце Донсу. Он догадывался, зачем тот явился, знал, кого ищет. Но допустить их встречи значило разрушить всё, что он так тщательно выстраивал. Шесть лет Донсу сдерживал свою, пусть и построенную на лжи, семью, оберегая их от опасности, которая теперь стояла у самих ворот.

***

Тем временем с наружи земля содрогалась от копыт войска. Империя затаила дыхание, как и сами люди толпами бросались в стороны, едва завидев надвигающуюся тьму. Омеги хватали детей на руки, лавки закрывались, окна захлопывались. Главная дорога к воротам опустела — лишь ветер носил пыль. И вот Дьявол появился. Он сидел на своём чёрном коне, будто сам тьму приручил. Высокая, прямая фигура, плечи в строгом плаще, белоснежные волосы убраны назад, а глаза — холодные, как сталь, что не знает пощады. Лицо его оставалось спокойным, но это спокойствие страшило больше, чем любая ярость. С каждым его шагом коня сердце города билось всё тише. Никто не смел смотреть ему прямо в глаза. Даже воины, стоявшие по обе стороны дороги, опускали взгляды. За ним тянулась бесконечная линия его войска. Их называли армией проклятых. Каждый воин был в чёрных доспехах, с символом крови на груди. Их шаги звучали, как погребальный марш. — Бог мой… — прошептал кто-то в толпе. Чонгук не повернул головы. Его взгляд был устремлён прямо на ворота, прямо на тех, кто дерзал закрыть путь. — Открыть ворота! — громко вскрикнул мужчина за спиной императора. Но стража, собрав всю храбрость, выстроилась в линию. Копья перекрестились, преграждая дорогу. Их лица были напряжены, руки дрожали. Некоторые переглянись, в глазах полные страха ища совета, ответа. Чонгук приподнял бровь. Не гневно — скорее с лёгким удивлением. Он потянул поводья, и чёрный конь встал, перебирая копытами, роняя искры из-под железа. Тишина давила. Воины позади него остановились, словно сама смерть решила сделать паузу. — Вы смеете преграждать мне путь? — голос его прозвучал низко, ровно, но в нём дрожала такая сила, что даже камни, казалось, сдвинулись под этим звуком. Стражники не ответили. Кто-то сглотнул, кто-то сделал шаг назад. Альфа легко спрыгнул с коня, отдавать поводья кому-то не понадобилось, ведь знали, что конь будучи верным своему дьяволу не сбежит. Чонгук сделал несколько коротких шагов к замявшимся воинам, нежно проведя ладонью по морде своего верного друга. Размял шею, повернув голову из стороны в сторону. Затем разжал пальцы, позволив суставам хрустнуть. Его движения были спокойны, почти ленивы, но именно в этом спокойствии таился ужас. Чонгук остановился перед воротами. Глаза его задержались на массивных створках, запертых перед ним, как будто сам город пытался спрятаться. Он ждал. Не торопясь. Несколько минут тишины висели тяжёлым грузом. Чон скользнул взглядом по их рядам. Его аура тяжело легла на них, и один за другим стражники начали опускать копья вниз, не выдержав. Народ, стоявший подальше от главной дороги, до единого упал на колени. Даже те, кто не видел его лица, те, кто прятался в домах, чувствовали его присутствие — оно давило на грудь, заставляя склоняться. За эти долгие, мучительные годы без него, Чонгук научился контролировать свой дар проклятье. Он мог припугнуть, дать понять другим, кто стоит перед ними, мог без прикосновений сделать больно, а мог и вовсе убить разными способами. В каждом человеке был страх чего-то и Чонгук пользовался им. — Остановись! — послышалось из-за открывающихся ворот дворца. Донсу, сжав зубы, вышел вперёд. Его ладони вспотели, сердце билось так, будто вырвется наружу, но он держался прямо. — Рад видеть тебя в своих краях, — сказал он громко, заставив свой голос звучать твёрдо, хотя внутри его рвало на куски. — Жаль, что ты не известил меня о своём визите, я бы подготовился и принял тебя как подобает. — В этом нет нужды, — отмахнулся Чонгук, с легкой ухмылкой на губах. — Ты заставил меня ждать. Хван чувствовал недовольство императора, ощущал на коже его доминантность, видел, как стража опустив оружие больше поднять его не может, а жители Иксана к земле склонены. — Отпусти моих людей Чон, — молит альфа, глядя в ярко-аметистовые глаза, что сверкали под лучами солнца. — Мне жаль, что моя стража преградила тебе путь, но они лишь исполняли мой приказ, ведь я хотел встретить тебя лично. «Либо же оттягивал время, чтобы кого-то спрятать» — пронеслось в голове, но озвучивать Чонгук не стал, лишь хмыкнув. Он вздохнул, окинув взглядом некоторых граждан. Все в окружности почувствовали облегчение. — Спасибо, — выдохнул облегченно. — Что послужило визитом сюда? Чонгук посмотрел на него. Долго. В его глазах не было злости. Там была пустота. Та самая, что страшнее любых угроз. — Вопрос, — сказал он наконец, медленно. — Почему я чувствую запах предательства за этими стенами? И от этих слов холод прошёл по спинам всех, кто слышал. Донсу сжал челюсть, отчего желваки прокатились по скулам. Промолчал. — Я никогда не бывал в твоих землях. И вот… — его взгляд метнулся в сторону, — я здесь, чтобы осмотреть их. — Я выделю тебе несколько человек, которые хорошо расскажут тебе об Иксане и покажут самые красивые места. — Не стоит, — улыбнулся Чонгук. — Мне нужно осмотреть твой город… в поисках одного человека. Слова повисли, как приговор. — Я не даю тебе разрешения осмотреть мой дворец, — резко ответил Донсу, напряжённо сжимая ладони, повисшие по сторонам. Чонгук хмыкнул. На губах его появилась улыбка — жестокая, холодная. — А я у тебя и не спрашиваю, — он чуть склонил голову, и глаза его сузились. — Я пришёл за одним человеком. И ты не сможешь мне помешать. — Чонгук! У нас был договор. Ты не входишь в мои земли с армией. Сейчас ты нарушил его! — Я нарушу куда больше, если этот договор встанет между мной и тем, кого я ищу, — зло прорычал дьявол. Донсу хотел возразить, но слова застряли в горле. Его взгляд невольно скользнул в сторону — туда, где среди затаившейся толпы стояли они. Тэхен. Его омега. Сын рядом с ним, держась за руку. Они выглядели слишком заметно — сияющая улыбка мальчика, светлая одежда, открытые лица, которые никак не вписывались в напряжённую, гнетущую атмосферу площади. Они не понимали, что сам дьявол стоит в нескольких шагах от них. Сердце альфы сжалось в судороге. В висках стучало: Не здесь. Не сейчас. Уведите их. Уведите же! Холодный пот выступил на лбу. Он знал — если Чонгук развернётся… если хоть на миг его взгляд упадёт туда… всё рухнет. Семи лет лжи, тайн, усилий хватит только на пепел. И в этот миг Чон нахмурился. Он заметил. Нет — не глазами, но кожей, дыханием, инстинктом. В глазах Донсу он увидел страх, не просто страх за империю или власть. Это был личный, кровавый ужас. Чонгук резко выпрямился, его взгляд потемнел. Что-то болезненно кольнуло внутри, словно заноза под сердцем. Родное. Забытое, но не умершее чувство. Тёплое дыхание, запах, которого он ждал долгие годы и потерял во мраке прошлого. — …Тэхен?.. — едва слышно сорвалось с его губ, почти беззвучно. Он резко обернулся. Глаза метнулись по толпе, цепляясь за каждое лицо. Вдохнул глубже, жадно, словно пытаясь поймать запах, который мерещился. Внутри всё сжималось — он чувствовал, что где-то рядом есть то, что ему принадлежит. Но… ничего. Только пустые, испуганные лица жителей, опущенные взгляды, дрожащие руки. Приближенная охрана омеги, увидев жест императора увести супруга и наследника, в мгновение закрыла собой Тэхена, оттолкнув их глубже в толпу, скрывая от аметистовых глаз. Донсу стоял напротив Чонгука, сжимая челюсти так сильно, что в ушах звенело. Его руки дрожали, но он не позволял себе выдать паники. — Ты слишком много ищешь в чужих землях, Чонгук, — выдавил он наконец, стараясь увести разговор. — Возможно, то, что тебе нужно, давно мертво. Дьявол прищурился. Его губы тронула тень улыбки, но в глазах бушевала буря. — Если оно мертво… значит, я подниму из мёртвых, чтобы увидеть. Он снова обвёл толпу взглядом. Сердце билось неровно — это было странно, почти непривычно. За семь лет холод и ярость были его единственными спутниками, но сейчас… что-то дрогнуло внутри. Родной запах. Родное дыхание. Он здесь. Я чувствую… Чонгук резко вдохнул. Ноздри уловили почти неощутимую, но до боли знакомую ноту — тёплую, сладковатую, такую, что однажды принадлежала только ему. Его пальцы сжались в кулак, ногти впились в кожу. Он поднял взгляд и снова уставился на Донсу, который знал: это только начало. Трещина пошла, и остановить её уже невозможно. — Ты что-то скрываешь, — сказал он холодно. Его голос прозвучал, как приговор. — Я чувствую это. Хван выпрямился, стараясь, чтобы тело не дрожало. Но страх уже сжимал его изнутри, грыз, будто крыса в тёмной яме. — Я ничего не скрываю. Твои подозрения беспочвенны. Чонгук сделал шаг вперёд. Его взгляд впивался в карие глаза, словно пытался разорвать маску лжи. — Тогда ты не будешь возражать, если я войду во дворец, — сказал он тихо, с лживой мягкостью, которая хранила в себе сталь. Донсу замер. Каждая жилка его тела кричала нет. Он понимал: стоит Чонгуку переступить порог дворца, и всё кончено. Секрет, который он прятал семь лет, рухнет, как карточный домик. Альфа почувствовал, как ладони становятся влажными, как горло сжимает железный обруч. — Чонгук, — начал он, стараясь говорить твёрдо, — мы заключили договор. Нарушь его — и это будет война. Дьявол усмехнулся. В его улыбке не было ни веселья, ни тепла — лишь угроза. — Я не боюсь войны, Хван, — он наклонил голову чуть в сторону, его голос стал тише, но острее ножа: — но боюсь потерять то, что уже однажды было моим. Донсу похолодел. Эти слова ударили в сердце, как молния. Он понял: Чонгук чувствует. Ему не нужны доказательства. Его инстинкты вели его к правде.

« — Чем сильнее метка будет беспокоить Его Высочество, тем быстрее император Чон почувствует её.»

« — Проклятые всегда находили своих омег. Они словно хищники — улавливают след и идут по нему, пока не доберутся.»

« — Они всегда находят…»

— Ты знал, почему мой отец завоевал Физар? — альфа делает небольшую паузу, давая немного времени на раздумья. — Однажды Анджон влюбился, и узнав, что омега разделяет его любовь, умолял уехать с ним в его государство Краи. Но упертый Синхён не хотел покидать родные земли, родителей и друзей. Тогда отец уехал, но пообещал вернутся навсегда. Чонгук медленно стал расхаживать вдоль. — Вскоре Анджон, как и обещал, вернулся, но не сам. С многочисленной армией. Ему повезло, что предыдущий правитель был труслив и сбежал, лишь услышав о надвигающейся гвардии. Отец взял Физар без пролития крови. Возвёл нерушимые стены, расширил территории, полностью перестроил дворец и назвал империю Айдан, — альфа остановился и развернулся, взглянув на Донсу. — Дальше, как ты знаешь, у Синхёна родилось четверо детей… — Трое, — резко поправил Хван, после чего в следующую секунду увидел всполохнувшую злость в глазах напротив. — Четверо, — рыкнул альфа, прокатив желваками. — Всегда было. Когда слова повисли в воздухе, кажись, даже ветер замер: флаги на стенах висели неподвижно, лишь редкие листья шуршали, как шёпоты людей. — Любовь сильнее границ, войн и государств, — медленно произнёс он рычащим голосом, словно подводит итог рассказанному. — Она способна создать новую империю. Настоящее чувство не знает отказа: если однажды дано обещание, его исполняют любой ценой. Донсу хмыкнул, склонив голову набок: — И какое обещание дал ты своему омеге? Дьявол медленно улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла. — Найти, — как приговор. — Найти любой ценой. Живым или мёртвым — он будет моим. — Спешу тебя разочаровать, — в голосе Донсу мелькнула насмешка, — здесь ты его не найдёшь. Чонгук шагнул вперёд. Казалось, воздух вокруг него сгустился. Ветер внезапно стих, пыль повисла в золотых лучах, и дыхание стало тяжелым. Его взгляд был острым, как лезвие. — Ошибаешься, — прошептал он, и в этом шёпоте звучал рёв бури. — Если потребуется, мои воины сожгут каждую деревню, перевернут каждую гору и высушат каждое озеро. Я вырву его из-под земли, из-под воды, даже из рук смерти. И если ради этого придётся стереть с лица земли твою империю — я сделаю это. Взгляд Донсу дрогнул, усмешка растворилась, а в глазах понимание того, что Чонгук не отступит. Альфа понимал это с самого начала, но оттягивал время, ведь не был уверенным, где находится его семья, которую уже увела стража, чтобы спрятать от зоркого взгляда демона. — Ищите, — внезапно громко крикнул Хван. — Можете обыскать всё здесь, но ничего не рушьте и к людям не прикасайтесь. Мои воины будут сопровождать, — Донсу обернулся к бете. — Подготовьте лучшую комнату для Императора Чона. Приготовьте изысканные блюда и угостите лучшим вином. Они здесь надолго. Бета кивнул, и в этом кивке чувствовалась двойственность — приказ как дипломатия: встречать гостя, но держать его под прицелом. По двору потянулись слуги с лампадами, повара оттеснили приказы и торопливо стали собирать продукты, изысканную посуду достали из шкафов. Казалось, даже кухонные котлы задрожали от напряжения. — Ты знаешь, что нужно делать, — тихо сказал Чонгук подошедшему Ямуну. Последний кивнув, резко развернулся. Его движения были отточены годами службы: один жест — и уже слышались короткие приказы, как команда часового механизма. — Первый отряд — на пристань, второй — по портовым докам. Восточная стража — тщательно прочесать рынки и ремесленные кварталы. Проверте вышки наблюдения. Обойдите каждый дом. Никаких задержек. Ни одной тени не упустить! Остальные во дворец! Войско, словно единый организм, разделилось на малые подразделения. Чёрные плащи брезгливо шуршали; сапоги, отбрасывая пыль, грохотали по мостовой. Воины расходились по улицам, исчезая за арками дворцов и между лавками. Они двигались быстро, почти бесшумно — штрихами тёмного туша по светлому холсту города. Каждый солдат держал в руке лист бумаги. На нём была зарисовка — не идеальный портрет, а быстрый набросок: профиль, линия бровей, изгиб губ, родинка, волнистые волосы, изумрудные глаза. По узким улочкам послышались очереди голосов — команды, ответы, рёв лошадей, скрежет возов. Люди выглядывали из дверей, в страхе глядя на суету вокруг. Воины каждого допрашивали, кто-то узнавал в наброске черты, кто-то отводил взгляд. Чёрные фигуры растворялись в переулках, оставляя за собой запах смолы и дыма, шорох плащей и приглушённые команды. Листы бумаги в их руках шевелились на ветру, словно напоминание о том, что за изображением — не просто лицо, а цель, ради которой готовы были перевернуть мир.