Find me

Спрятавшись у маленькой пещеры, омега хихикнул:

«Чонгук никогда меня не найдёт.»

Он был прав

Чонгук ступал по извилистой тропинке к озеру, и с каждым шагом сердце билось всё сильнее, всё чаще. Ветер шевелил пряди его тёмных волос, приносил с собой аромат хвои, воды и чего-то сладко-тёплого… знакомого до мурашек. Запах, который он мог узнать среди тысяч. Запах Тэхена. Он ускорился, хоть и пытался сохранять спокойствие. Не знал, где именно искать — но знал точно: найдёт. Потому что Тэхен был не просто его омега. Он был его домом, его солнцем и ветром, его утренним покоем. Его Розой. — Где же ты, моя розочка… — с нежностью подумал он, поднимаясь по склону. Совет затянулся. Чертовски затянулся. А на душе всё это время свербело: Тэхен ждёт. Сидит, хмурится, наверняка обижается. Представив, как губы омеги складываются в капризную линию, а брови чуть сдвигаются к переносице, альфа едва не усмехнулся. Он любил это выражение. Любил всё в нём. И вот он вышел. Лес расступился, и перед ним открылось озеро. Тихое, глубокое, будто зеркало, в котором отражались небо и еловые кроны. Чонгук остановился, прикрыл глаза, вдохнул — глубоко, до самой груди, будто пытаясь выловить в воздухе единственный нужный запах. И он почувствовал его. Он здесь. Он где-то рядом. Глаза открылись. Взгляд стал цепким, напряжённым. Чонгук медленно начал осматривать берег, всматриваясь в каждую деталь. И вот — чуть левее, на другой стороне озера, между двумя соснами… Ходил Чонтэ, сосредоточенно внюхиваясь в землю, словно что-то унюхал. Плед. Широкий, расстеленный идеально. Подушки, аккуратно разложенные. Красивая посуда, блестящая на солнце. Еда — наверняка его любимые блюда. Всё было продумано до мелочей. Всё… как любит омега. Чон медленно шагнул вперёд, чтобы лучше разглядеть, и тогда — заметил. Макушка. Мягкая, золотисто-пшеничная, слегка растрёпанная, показалась из-за густых кустов у подножья старой скалы. В голове уже звучал голос, тихий, чуть обиженный: — Ты долго… Альфа усмехнулся своим мыслям. Он обернулся в сторону, понимая, что, чтобы перебраться на другой берег понадобится ещё минимум пятнадцать минут. Озеро хоть и не слишком широкое, но длинное. Ближайший мостик не поблизости, и поэтому решает всю дорогу пробежать, чтобы как можно быстрее обнять омегу. Он почти почувствовал, как тёплые ладони касаются его щёк, как губы дрожат у самой кожи, как дыхание Тэхена путается в ключице. Почти. Почти… пока мир не разорвался. Мгновение — и оно стало вечностью. Грохот. Не просто звук — будто сам небосвод сорвался вниз, ударяя по земле всей мощью. Всё вокруг содрогнулось. Деревья задрожали. Из-за склона, оттуда, где пряталась его Роза, рванул вверх столб серой пыли. И глухой, рвущий уши рёв — обвал. Камни. Земля. Боль. Пещера. Она рухнула. — …нет… Едва слышный выдох, как проклятие. Как приговор. Мир вокруг замер, замутился. В глазах — пыль, в лёгких — ком, в ушах — звон, будто кто-то отрезал звук от реальности. Но в памяти ярче огня: пшеничная макушка, вспыхнувшая из-за кустов. Теперь — ничего. Пустота. Он не думал. Не колебался. Не чувствовал. Только прыгнул. В озеро. В прохладную воду, что хлестнула по телу, как плеть, но он её не чувствовал. Он плыл, разрывая поверхность бешеными движениями. Грёб. Ещё. Ещё. В ушах бился только один крик: успей. успей. успей. «Пожалуйста… пусть это иллюзия. Пусть он просто ушёл в лес, смеётся, зовёт меня… Только бы не там. Только бы не под этим камнем. Только бы не…» Каждое движение было болью, каждое — мольбой. Он должен был быть рядом. Должен был защитить. «Я виноват. Прости. Прости, розочка моя… Я задержался… Я должен был прийти во время…» Берег встретил его грязью, корнями, жёсткой травой, но он выскочил, будто из пекла. Дышал, захлёбываясь воздухом, и поднял глаза… Никого. Плед растрёпан. Подушки разметало ветром. Ни пса. Ни Тэхена. Ни его голоса. Ни его запаха. Только горечь и пыль. И тогда что-то надломилось. Беззвучно. Навсегда. Чонгук упал на колени. Дыхание сбито, сердце… будто исчезло. — Пожалуйста… только не его… — хрипло прошептал он, сжав кулаки, будто хотел вырвать у неба ответ. Слёзы — солёные, яростные — жгли глаза. Он не мог позволить себе плакать — но всё рушилось. Всё теряло смысл. Там, под грудой камней, мог быть он. Его омега. Его ребёнок. И Чонгук закричал. Тот самый крик, который не слышат уши — но который разрывает вселенную. Крик, полный любви. Боли. Страха. Вины. Крик, который может родиться только там, где любовь и смерть встретились слишком рано. Альфа резко зажмурился, словно пытаясь выжечь непрошеные мысли каленым железом. Нет. Нельзя. Не смеет. Не имеет права позволить себе это отчаяние. Пока не знает наверняка. Пока не найдет его. Пока не вытащит из этой каменной могилы. Но сердце… Оно будто лопнуло внутри, разлетелось на тысячи острых осколков, каждый из которых вонзался в живую плоть. Он чувствовал это. Разрыв, пропасть между светлым «было» и мрачным, беспощадным «больше никогда». «Тэхен…» Чонгук смотрел в сторону рухнувшей пещеры, как на врата преисподней. Она молчала. Безжизненная груда камней, среди которых — возможно — всё, что у него было. Он не мог просто ждать. Принц поднялся, шатаясь. Глаза горели. Руки дрожали. Он весь дрожал, как осиновый лист, но внутри уже что-то начинало выпрямляться — не сила, не смелость, нет. Только любовь. Слепая. Всеобъемлющая. Та, что не даёт умереть даже в аду. — Я найду тебя… слышишь? — прошептал он, глядя на хаос обломков. — Я достану тебя… Он пойдёт в эту пыль. В эти камни. Он будет разгребать их голыми руками, зубами, если потребуется. Пока не найдёт. Пока не вытащит. Даже если это будет не тело, а тень. Даже если сам останется под завалом. Потому что без него — его просто нет. Чонгук сорвался вперед, к этой хаотичной нагромождению камней, словно обезумевший. Пыль, поднятая обвалом, разъедала глаза, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного ужаса, сковавшего сердце. Он с остервенением кидался на рухнувшие валуны, отбрасывая их в сторону с нечеловеческой силой. Кровь стекала с костяшек, окрашивая серый камень в багровый цвет. Но эта боль была ничем, жалкой пыльцой, по сравнению с той агонией, что разрывала его изнутри. Одежда рвалась, пачкалась грязью, превращаясь в жалкие лохмотья от непрерывных усилий. Ладони стирались в кровь. Но Чонгук не останавливался. Не мог остановиться. Двигался, словно одержимый, не чувствуя усталости, не замечая ран. Копал и копал, пробираясь сквозь каменный завал, пока… Среди обломков он нашел… платок. Знакомый до боли, до последнего стежка. Тот самый платок, который Тэхен лично вышивал долгими вечерами, сидя в саду под сенью цветущих деревьев. Каждый крестик, каждый узелок был пропитан любовью, нежностью, заботой. Увидев его, Чонгук застыл, словно пораженный молнией. Боль… Она обрушилась на него с новой, невыносимой силой, выворачивая душу наизнанку. Ярость, отчаяние, страх, надежда — все смешалось в один чудовищный коктейль, отравляющий каждую клеточку его существа. Он прижал платок к груди, как самое драгоценное сокровище, и дикий, полный боли вой вырвался из его груди, эхом прокатываясь по безжизненному ландшафту. Это был крик раненого зверя, потерявшего свою пару, крик человека, потерявшего свою душу.

***

Ночь опускалась на землю, словно хищник, крадущийся в бесшумной тишине. Тьма просачивалась между деревьями, скользила по измученной земле. Чонгук по-прежнему продолжал разгребать завал. Камень за камнем, с глухими, рваными вздохами, с хрипами, больше похожими на звериное рычание, чем на человеческое дыхание. Он не чувствовал ни боли, ни холода, ни течения времени. Лишь одно, жгучее, выжигающее все остальное желание: найти. Увидеть. Хоть краешек одежды. Хоть кончик пальца. Хоть мертвое тело, если на то пошло, — но тело любимого. Не пустоту, не эту звенящую, всепоглощающую пустоту. Руки были разбиты в кровь, на костяшках зияли живые раны, но он не останавливался ни на секунду. Грудь его ходила ходуном, в ушах стучало, как похоронный колокол. Вокруг уже стояли стражники — сотни шагов молчания, застывшие фигуры, чернеющие на фоне угасающего дня. Они оцепили пещеру, как святыню… или как проклятое место, куда лучше не приближаться. Толпа шепталась за границей периметра. Любопытство. Страх. Сострадание. Но никто не решался подойти ближе. Никто не осмеливался. Потому что один уже осмелился. Один из альф, ведомый порывом, возможно, добрым, а возможно, глупым, протянул руку к Чонгуку, пытаясь оттащить его от завала, предложить помощь или, напротив, остановить. Но едва его пальцы коснулись плеча Чона, в следующую секунду раздался ужасный хруст. Громкий, ломкий. Словно переломилась сама земля. Принц даже не оглянулся. Просто… ударил. Как могли только проклятые. Одним отточенным движением, пропитанным болью и отчаянием. Альфа рухнул там же, где стоял. Кости переломаны. Шея вывернута под неестественным углом. С тех пор никто больше не смел приблизиться. Даже Намджун, узнав о случившимся… И тот не приблизился. Потому что боялся. Потому что проклятые, как называли их в древних хрониках, были опасны в своем горе. Их сила могла опрокинуть горы, погасить звезды, выжечь землю. И Чонгук теперь был именно таким. Проклятым любовью, болью, потерей. Солнце серело, словно решило отвернуться от этой трагедии. Оно ускользало за горизонт, унося с собой последние отблески надежды. Все вокруг будто затаило дыхание, готовясь к чему-то ужасному. — Господин, не стоит, — остановил чей-то голос Ямуна, подошедшего к границе периметра. Стражник с мольбой в глазах посмотрел на него. — Его не стоит беспокоить. Бёнхон мертв. Глава стражи перевел взгляд на неподвижное тело мужчины, лежащее у края пещеры. — Все будет хорошо. Не беспокойся. Ямун прошел мимо стражи, игнорируя предостерегающие взгляды. Медленно. Шаг за шагом, приближался к разрушенному принцу, стоящему на коленях в центре своей боли, с лицом, исцарапанным пеплом и слезами, с руками, которые больше ничего не могли держать… кроме вины. Нет, он не стал просить Чонгука прекратить. Альфа снял верхнюю мантию, закатал рукава, откинул в сторону лишние вещи — и начал разгребать завал. Камень за камнем. Рядом с принцем. Чон не сразу повернул голову, но когда увидел, кто рядом, челюсть сжалась, прокатив желваками. Голос его прозвучал низко, с надтреснутой иронией: — Стражника Вуна я не ожидал увидеть здесь, — он хрипло рассмеялся. — Решил помочь? Сейчас? Тогда как год назад позволил ему избить собственного сына? Руки Ямуна не остановились. Он лишь немного склонил голову. — Я лишь выполнял приказ, — тихо, спокойно. Не оправдываясь. — Я не смею возразить. Такова моя служба. Чонгук хмыкнул. Камень, словно треснул под его пальцами. — Вун тогда был прав, — выдавил, словно сам себе. — Он знал, что дворец погубит его. Не хотел, чтобы его сын жил при дворе, и… он оказался прав. — Возможно, это был несчастный случай, — осторожно предположил Ямун, отталкивая в сторону валун не маленьких размеров. Чонгук остановился, тяжело выдохнув. — Я не верю. Уже ничему не верю, — его голос был сух, как пепел. — Нашему спокойствию пришёл конец, когда в империю приехал Пак. С тех пор жизнь — как постоянное выживание. День за днём, будто идёшь по краю лезвия. Порежешься — и крови уже не остановить. Молчание повисло между ними — гулкое, словно сама ночь слушала. Июнь… Июнь подарил ему Тэхена. Июнь же и отнял. Как будто сам месяц был живым существом — жестоким и мстительным. Подарив свет, он тут же вырвал его из рук, оставив после себя тьму, леденящую до костей. Чонгук ощущал себя человеком, которого столкнули со скалы в ледяное озеро. Он падал, больно ударившись о воду, словно тело разбилось о стекло, и теперь — он тонул. Ко дну, глубже и глубже, туда, где холод обволакивает лёгкие, где не дышат, не думают, не живут. Но… даже в этой темноте, среди груды камней и обломков, была искра. Маленькая, но живая. Тёплая. Упрямая. Надежда. Она не кричала. Она не требовала. Она просто была — как шёпот среди шторма. «Он жив. Он где-то здесь. Он дышит. Ты чувствуешь, Чонгук… ты бы знал, если бы он умер.» Не мог он так просто уйти. Не мог. Потому что сердце Чонгука не замерло. Потому что душа всё ещё тянулась к нему — живая, трепещущая, будто чья-то ладонь по-прежнему касалась её кончиками пальцев. Чонгук стиснул зубы. Резко сорвал очередной камень, отшвырнул его прочь. Глаза налились болью, но в этой боли теперь горел свет. Он будет копать, пока руки не откажут. Будет звать, даже если сорвёт голос. Будет верить — несмотря ни на что. Потому что где-то под этой грудой камней всё ещё билось его сердце.

***

Прошёл час. Или два. Или вечность. С каждым ударом сердца земля под ним казалась всё тяжелее, но где-то в этой бездне отчаяния появилась маленькая искра — звук. Почти неслышимый. Почти призрачный. Но Чонгук замер. Сквозь глухой гул в ушах, сквозь хрип собственного дыхания, он расслышал… стон. — Стой, — прошептал он. — Тихо. Ямун замер, прислушался. — Сюда, — Чонгук кинулся чуть правее, отбрасывая валуны, поддевая камни пальцами, уже не различая боли. — Он здесь. Он здесь, слышишь меня? И снова — слабый, прерывистый стон, будто сама душа рвалась наружу. Словно кто-то дышал… с трудом, но дышал. — Тэхен! — закричал Чонгук. — Ты меня слышишь? Отзовись, пожалуйста! — Чон… — слабый, почти безжизненный шепот, едва различимый. Но этого хватило, чтобы весь мир вновь наполнился смыслом. Он жив. Он дышит. — Тэхен! Я сейчас! Я рядом! — голос сорвался, стал сиплым, но внутри всё пело. Чонгук рвал камни, как будто был соткан из огня и стали. — Потерпи, любимый. Потерпи чуть-чуть. Я достану тебя. Обещаю. — Гук… — Чёрт бы тебя побрал. Не смей умирать, слышишь? — Ты не смог… Ответ пришёл едва слышным, словно далёкое эхо. Камень. Ещё один. Тяжёлый, влажный от крови. Его кровь — по ладоням, по рукавам, по лицу. Земля шепчет что-то бессмысленное, как молитву, как проклятье. Он не слышит. Не может остановиться. — Тэхен… — сипло зовёт он, и губы трескаются от сухости. — Я иду… я рядом… Где-то под ногами стонет земля. Снова и снова он слышит дыхание. Лёгкое, неровное. Дорогой голос, еле слышный, как ветер между глыб. — Ты не смог… Он врывается глубже, камни разлетаются в стороны. Пальцы — в кровь. Но сколько бы альфа ни копал, сколько ни рыл руками, камней всё больше. Больше, чем может быть. Они множатся, как чума, как чудовище. А дыхание становится всё тише. Всё дальше. — Нет… — срывается с его губ. — Нет, не так. Я должен… Я же… Я… Он отбрасывает очередную глыбу — и вдруг… земля под ним уходит. Пустота. Он проваливается, руками пытается ухватится, но не за что. Внизу — мрак. В этом мраке — только голос. — Чонгук… найди меня… И — тишина. Резкая, пугающая, чернильная. Он кричит. Без звука. Без воздуха. Кричит, пока не разрывается сам. Альфа вскрикивает, резко выныривая из темноты. Тело подскакивает на кровати, лоб покрыт холодным потом. Горло сжато, дыхание рваное, будто его только что вытащили из глубины, где он захлёбывался собственной душой. — Ваше Высочество, дышите, всё хорошо, — тихий голос звучит где-то рядом. — Это сон. Просто сон. Глаза Чонгука лихорадочно мечутся, пока не находят перед собой лицо — пожилой мужчина с добрым, сосредоточенным взглядом. — Где… — принц осипшим голосом хватает воздух, будто слова тоже тонут в нём. — Где он? Тэхен… Господин Ли опустил взгляд. — У вас сильное истощение, ваши руки сильно поранены, поэтому несколько дней вы ничего не сможете ими делать. — Меня это не волнует, — принц кинул краткий взгляд на свои перебинтованные руки. — Его нашли? — Нет, — тихо, с легкой опаской. — Но вашего пса нашли. Он в порядке. — Почему… почему я здесь? — Вы потеряли сознание, — мягко объясняет лекарь. — Ваше тело не выдержало. Стресс, истощение, раны… вы держались, пока не рухнули прямо у завала. Стража подняла вас и доставила сюда. — Завал… — Чонгук резко пытается подняться, но его тут же сводит боль в боку. — Я должен… Я не могу лежать, я должен быть там… — Вам нельзя, — врач с нажимом, но без грубости, придерживает его за плечо. — Вы не принесёте пользы, если умрёте рядом. Позвольте другим сделать то, что вы уже начали. — Кто сейчас там? — Стража. Они работают беспрерывно. Глава лично контролирует расчистку. Никто не покинул периметр. Всё под наблюдением. Чонгук опустил голову, тяжело выдыхая. Тело словно наливалось свинцом, а внутри по-прежнему звучал голос, тонкий, срывающийся: «Ты не смог» «Чонгук… найди меня…»

***

Чонгук вернулся к завалу, едва переставляя ноги. Лицо бледное, глаза тусклые, но в них всё ещё жил огонь — не яркий, не бушующий, а тихий, упрямый. Огонь, который не погас даже в аду. Сквозь лес, в сером рассветном тумане, он снова вышел к пещере. Тот же воздух. Та же пыль. Те же холодные, неподъёмные камни. Но теперь здесь были люди. Десятки. Стража, воины, рабочие из ближайших деревень — одни разгребали камни, другие передавали вёдра с водой, третьи крепили верёвки и подпорки. Земля была изрыта, воздух пропитан потом и каменной пылью. По периметру стояли факелы, а днём — огромные навесы, чтобы рабочие не умирали под солнцем. Во главе — Ямун. Он отдавал чёткие приказы, следил. И когда Чонгук появился на тропе, альфа сразу увидел его. Они встретились глазами — и оба кивнули. Без слов. — Господин Ли сказал, что вы должны были остаться до вечера в покоях, — сухо произнёс Ямун, равняясь плечами с принцем. — А я сказал, что останусь здесь, — ответил альфа, точно так же, спокойно.

***

Прошёл день. Затем ещё один. И ещё. Тэхена не нашли. Сначала все надеялись, что тело завалено глубже, под большим пластом, и скоро — вот-вот — они доберутся до него. Каждый найденный обломок казался шагом ближе. Каждый сдвинутый камень — надеждой. Но время шло. А надежда… медленно истончалась. — Мы прочесали уже почти весь западный сектор, — доложил один из альф в третью ночь. — Следов тела нет. Ни одежды. Ни крови. Ничего. Ямун выдохнул, молча покосившись на Чонгука, который сидел у самого края озера, спиной к лагерю. Смотрел в черноту, как будто ожидал, что она вернёт ему свет. Его руки были перебинтованы, но пальцы всё равно двигались. Он перебирал платок. Тот самый. С вышивкой. Ткань потеряла запах, но он всё ещё чувствовал его — там, где запахи не исчезают. В памяти. В сердце. Он не верил. Не мог поверить, что всё кончено. Он бы почувствовал, если бы Тэхен умер. Правда ведь? Он бы почувствовал, если бы его сердце перестало биться. А оно… оно всё ещё билось где-то там. Где-то в глубине. Или за гранью. На пятый день обвалило ещё одну часть склона. Один из рабочих погиб. Работы приостановили. К утру следующего дня — весь периметр опустел. Все, кроме него. Чонгук не ушёл. Он стоял среди камней, один, словно забытый всеми дух. И когда солнце кануло в озеро, сгорев на горизонте, ночь осталась на страже у мёртвого озера. И в этой тьме на грани безумия, ему снова послышалось: — …Чонгук… Он не знал — это сон или явь. Ветер или память. Но альфа встал. Снова подошёл к развалинам. Положил руку на холодный камень. — Тэхен… Чон выдохнул, тяжело, прерывисто, как будто вместе с воздухом пытался вытолкнуть боль. Когда-то клялся: первым, кого он убьёт, будет Намджун. Произносил это шёпотом в ночи, сжимая зубы от ярости, глядя в стены дворца, где рождались приказы, ломавшие жизни. Но судьба рассмеялась ему в лицо. Потому что первым, чью жизнь он забрал — стал Тэхен. Тэхен… и их нерождённый сын. И не мечом. Не руками. А своим опозданием. Своей доверчивостью. — Если бы я не задержался… если бы я пришел вовремя… ты бы был жив. Вы были живы. Ты… и наш малыш… Мысли разрывали его изнутри. Не острыми ножами — когтями. Слепыми, бешеными, яростными. Они царапали плоть изнутри, рвали в клочья сердце, крича: «Ты виноват.» «Ты его не спас.» «Ты их не спас.» Чонгук застонал, как раненый зверь, уткнувшись лбом в камень. Пальцы сжались. Перевязки промокли от новой крови.

«Найди меня»

«Я всегда тебя найду, где бы ты ни был»

«В этот раз он не смог»

Он не знал, как жить дальше. Потому что жить — значило дышать без них. А без них… каждый вдох превращался в пытку. Альфа не плакал. Слёзы высохли ещё в первый вечер. Теперь плакало только сердце — бескровными криками, эхом, что никогда не умолкнет. И где-то в этой тишине он прошептал: — Я обещал убить Намджуна… Но первым, кого я похоронил, стал ты. И снова: — …Чонгук… Чонгук вскинул голову, хрипло хмыкнув. — Тэхен… Я схожу с ума, да? Я уже слышу тебя, говорящего моё имя. Он сел, опершись о груду камней, что хранили не только тело Тэхена — они хранили его голос, его запах, его прикосновения. Его жизнь. Его смерть. Но голос раздался вновь. Чётче. Ближе. Чонгук вскочил. Взгляд метнулся в темноту. — Кто здесь?! Из тени вышел Чимин. — Прости, — прошептал он, медленно сокращая расстояние. — Я не хотел тебя злить… — Зачем пришёл? — Чонгук шагнул ближе. — Думаешь, это весело? Хочешь поиграть на моих чувствах? — Нет… Я… я пришёл разделить твою боль… Всё-таки… малыш был ни в чём не виноват… На мгновение повисла тишина. Молчание, тяжёлое, как могильная плита. А потом Чон взорвался. — А Тэхен, по-твоему, был виновен?! — зарычал он, и голос его сорвался, срывая дыхание. — Виновен в том, что носил моего ребёнка?! Виновен, что был добрым, живым, настоящим?! Виновен, что я любил его?! Кулаки сжались. Из свежих ран снова пошла кровь. Но Чонгук не замечал. Он не чувствовал боли — потому что вся боль была внутри. — Не смей… — прошептал он, угрожающе подходя ближе. — Не смей говорить, что ты сожалеешь. Я вижу тебя насквозь. Ты хотел этого. Ты — причина. — Я… я не… — Чимин отступил на шаг. — Я понимаю твою ярость, но… — Ты ничего не понимаешь! — рявкнул Чонгук. — Ты хочешь понять мою боль? Тогда умри, как он. Ощути, как рушится небо. Как под ногами ничего не остаётся. Как умираешь — по кусочкам, с каждым часом, с каждым воспоминанием. Чимин дрогнул. Его лживое сочувствие слетело с лица, взамен показав безразличие. — Ладно, мне не понять твои чувства, но отменять свадьбу я не согласен. — Кто сказал, что свадьбы не будет? — Чонгук прищурился. Его губы изогнулись в том самом жутком подобии усмешки, что предвещает бурю. — Она состоится. В назначенный день. Пак поперхнулся. Он не ждал согласия. Он думал, что Чонгук откажется, будет сопротивляться. Но перед ним стоял не разбитый человек. Перед ним — стояло чудовище, выкованное из утраты. — И чем… я тебе буду обязан? — дрожащим голосом выдавил омега. Внутри уже шевелился страх. Он понимал, что любовь — это не то, что увидел в глазах альфы. Это была ненависть. Пронзительная, святая. Такая, что обожгла бы небеса. Чонгук не ответил. Он просто смотрел на него. Долго. Молчаливо. «Жизнью» Пронеслось в тишине.

***

Чонгук не позволил остановить раскопки. Даже когда земля стала жадной к людям, поглотив ещё двоих рабочих, он не отступил. Намджун выделил пятерых. Лишь пятерых — и только на дневные смены. И Чонгук, к удивлению всех, не возразил. Он стал тихим. Послушным. Альфа либо был у пещеры, либо в своих покоях — среди вещей Тэхена, среди воспоминаний, что царапали душу. Либо во дворе — тренируясь с мечом до тех пор, пока руки не начинали дрожать, а ладони не лопались от новых и новых мозолей. Каждое движение — как удар по его собственной груди. Каждый выпад — крик, что не смог вырваться из глотки. Каждое взмах — наказание себе за то, что не спас. Чимин следил. Тайно, через слуг, через охрану, из-за углов. Он чувствовал — в Чонгуке что-то сломалось. Но было бы проще, если бы альфа кричал, если бы он ругался. Молчание Чона стало оглушающим. И страшным. Чимин не осмелился подойти. До одного единственного дня. До дня их свадьбы.

***

Утро началось не с запаха цветов или шелеста шёлковых одежд. Оно началось с тревоги, притаившейся в груди. С ощущения, что что-то не так. Чимин, облачённый в церемониальный халат, шёл к покоям Чонгука с внутренней дрожью. Его сердце билось не от радости, а от страха — животного, инстинктивного. Он чувствовал, как под кожей ползёт холод, как внутри что-то шепчет: «Он не придёт. Не явится на свадьбе. Он не твой.» Пак постучал. Один. Второй. Третий раз. Тишина. Сжав зубы, он осторожно толкнул дверь. Она поддалась. Комната была безукоризненно чиста, но в воздухе ещё витал тонкий, ускользающий запах роз — запах Тэхена. Его вещи всё ещё лежали там, где он их оставил. Не убраны. Не забыты. Словно он просто вышел… и должен был вот-вот вернуться. Чимин прошёл глубже. Его взгляд упал на сундук, в котором аккуратно сложена одежда для младенца. Небольшие рубашки, пелёнки, крошечная меховая накидка, милая игрушка в виде дракона. Имя, вышитое золотой нитью на краю ткани, резануло по глазам — Азор. Всё для сына, который так и не сделал свой первый вдох. Чимин сжал зубы. Он не должен завидовать мёртвым. Но завидовал. Потому что даже будучи мертвым, Тэхен владел Чонгуком. А он — живой, жаждущий, — не мог заполучить ни кусочка этой любви. Край ящика был чуть приоткрыт, что привлекло внимание омеги. Рука потянулась сама. Он вытащил письмо. Оно было написано от руки. Аккуратным, красивым почерком. «Брат, если ты читаешь это письмо, значит я уже мертв.» Но прежде, чем Пак успел прочитать больше, за спиной раздался голос, холодный, как сталь: — Положи на место. В этой комнате ты ничего не имеешь права трогать. Чимин вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стоял Чонгук. Обнажённый. Вода стекала по его телу, собираясь на ключицах, пробираясь дорожками ниже. Длинные, темные волосы хаотично распадались на широких плечах. Каждая мышца под бронзовой кожей перекатывалась, словно волны под ветром. Он был похож на древнего бога, сошедшего со стены храма: идеальный, опасный, страшно красивый. — Что, никогда не видел обнажённого альфу? — с издёвкой хмыкнул Чонгук, накинув полотенце на бёдра. — Уверен, тебя имели не раз, так чего же теперь ты так уставился? Чимин сглотнул. Он чувствовал, как желание и злость борются внутри, как кожа горит, как мысли спутались. — Никто не сравнится с тобой, — выдохнул он, не отводя взгляда. — Ты идеален… во всём. Чонгук подошёл ближе. Его глаза — аметистовые, злые, выжженные горем — смотрели сквозь Чимина. — Не зарекайся, Пак. Ты не знаешь меня настоящего. — А он знал? — резко спросил омега, в глазах блеснула зависть. Яркая. Ядовитая. — Знал, — тихо ответил, почти шёпотом. — Только ему я позволял. Наступила гробовая тишина. Воздух сгустился. Чимин отвернулся. Он не хотел продолжать этот разговор, не хотел слышать про их связь, про Тэхена. — Я пришёл не обсуждать твою любовь к мертвецу, — бросил омега. — Я пришёл спросить, не сбежишь ли ты с церемонии. Чонгук усмехнулся. Остро. Почти беззвучно. — Не бойся, Пак. Я не сбегу. Мой дом здесь. Мой омега и сын — на этой земле. Я не уйду. «Не раньше, чем всё обрушу.» Чимин напрягся: — Мои родители наслышаны о Тэхене. Сделай вид, что ты… счастлив. — Я сделаю всё, чтобы твои родители не скучали, — усмехнулся он и отвернулся, показывая, что разговор окончен. Чимин без лишних слов вышел за дверь, но остановился, прослеживая за Ямуном, который влетел в покои без стука. — Тело… под завалами нашли тело, — послышалось громкое из покоев. Чимин замер. Альфа… нет, он не замер — он вскипел. Внутри, без слов. Рывком натянул штаны, рубашку, не обращая внимания на омегу, который вновь в комнату ворвался. — Чонгук! — крикнул он, перегородив проход. — Скоро церемония! Ты не смеешь уйти! — Отойди, — Чонгук зарычал, его голос стал низким, чужим. — Ты не можешь… не сейчас… после свадьбы пойдёшь! — Если ты не отойдёшь, то вместо свадьбы будут похороны. И, признаться, мне такой расклад больше по душе. Аметистовые глаза полыхнули. Запах шалфея — успокаивающий раньше — теперь душил. Чимин отступил. Молча. Без борьбы. Смотрел в спину уходящего альфы и понимал: удержать Чонгука — всё равно что пытаться сдержать цунами голыми руками. Чон не принадлежал ему. И никогда не будет.

***

Чонгук не помнил, как вырвался из дворца. Как, босиком, с волосами, не успевшими высохнуть, сорвался вниз по ступеням. Как сбил с ног стражника, как оседлал первую попавшуюся лошадь, вцепившись в гриву, а не в поводья. Он кричал ей, шептал, молил её лететь быстрее ветра, как будто в её копытах — вся его оставшаяся жизнь. И она летела. Сквозь камни. Сквозь жаркое утро. Словно чувствовала, что её всадник едет в ад. Пещера показалась издалека. Над ней — как и раньше — поднималась пыль. Люди работали. Но теперь всё было иначе. Теперь там нашли тело. Ямун принес новость. Взахлеб. С надеждой. С ужасом. Сердце Чонгука билось так, будто хотело вырваться и убежать без него. Он не чувствовал тела. Только удары. Только звенящую пустоту в висках. Альфа спрыгнул с лошади на полном ходу — так, что колени обожгло камнями, но он даже не заметил. Подлетел к рабочим, что столпились у выхода, замершие с лопатами в руках. Один из них, заметив его, опустил голову, проговорив с сочувствием в голосе: — Ваше Высочество… они достают… Чонгук сделал шаг. Один. Как будто через пропасть. Воздух стал вязким, каждое движение — как через воду. Он боится. До скрипа зубов. До жжения в животе. Боится взглянуть и увидеть его. Боится увидеть, что всё закончилось, что больше никогда не услышит его смеха, не почувствует запаха роз, не увидит радости в изумрудных глазах. — Чонгук… — прошептал Ямун позади, — ты должен… Он не дослушал. Сжал кулаки. Сделал шаг вперёд. Выдохнул. Взгляд. Всё встало на паузу. Тело. Мужское. Разбитое, покрытое пылью и кровью. Но… не Тэхен. Не он. Облегчение обрушилось на него, как камнепад. Не он. Господи, не он. Чонгук сглотнул, чувствуя, как по позвоночнику ползёт дрожь. Плечи обмякли. Грудь сжалась и расправилась. Но… лицо этого альфы… Чон не мог отвести взгляда. Что-то в чертах. В изгибе губ. В скуле. Знакомое. Он присел ближе, склонившись над телом. Сжал зубы. Застыл. Внутри — словно щёлкнуло. Где-то он его видел. Недавно. Давно. Не помнил. — Кто он? — голос Чонгука был низким, сдавленным. Рабочие переглянулись. — У него… в руке была эмблема западно-южных земель. Ямун подался вперёд. — Он, похоже, стражник, приехавший вместе с принцем Паком. — Хочешь сказать, что это всё было дело рук Пака? — выдохнул Чонгук. Губы зашевелились едва заметно. — Он стал причиной смерти Тэхена? — Это лишь догадки, — глава стражи взглядом приказал быстро убрать тело и продолжить работу. Сам же нахмурился. Что-то не сходилось, ведь альфа был из империи Мирян, а эмблема в руке была от империи Иксана, что противоречило всему. Чон резко выпрямился и взглянул на Ямуна. — Собери всё, что найдёте при нём. Каждую мелочь. Пуговицу, волос — ко мне. Даже пыль с его кожи. И ещё… — он обернулся к камню пещеры. — Продолжайте копать. Чонгук двинулся к недалеко стоящей лошади, и в голове звенела лишь одна мысль: «Если это не Тэхен…то где он?»

***

Империя Айдан. День свадьбы. День проклятия. Чонгук вернулся во дворец, окутанный запахом мертвого ветра и пепла, будто его одежда впитала в себя пыль костей. У входа, будто страж, застывший из злобы и тревоги, стоял Чимин. — Это был он? — выпалил, не скрывая раздражения. Альфа даже не взглянул. Его шаг был глухим, как удар похоронного барабана. Он прошёл мимо, будто Пака не существовало вовсе. Будто омега — просто часть интерьера, ещё один цветок, что завянет к утру. Чон вошёл в свои покои. Дверь закрылась за ним с таким гулом, что эхом отозвалась в сердце дворца. Он одел церемониальную одежду — цвета крови и стали. Узоры, вплетённые в ткань, символизировали союз и силу, но на его теле они выглядели как клятва возмездия. Церемония в Империи Айдан была великолепна. Золотые арки, увитые огненными лилиями, освещались факелами, чьё пламя не давало тени. Гости — в расшитых одеяниях, сверкающих драгоценностями. Музыка струилась, как сладкое вино. Омега светился снаружи, но внутри дрожал, будто его сердце было подвешено на нити над пропастью. Он чувствовал: что-то не так. Нет, всё не так. Чонгук стоял рядом лицом к императорскому жрецу. На губах играл тонкий, хищный оскал. Ни один мускул на его лице не дрожал, но тело — напряжено, как струна. Чимин знал: это не улыбка радости. Это — преддверие разрушения. Чон чувствовал страх омеги. Этот страх щекотал его нервы, ласкал ярость — и это, черт возьми, было приятно. Когда церемония бракосочетания закончилась, зал захлопал. Когда был произнесён обет, жрецы зажгли священный огонь. А когда наступил пир, все начали веселится. В зале лилась музыка, вино, смех — всё казалось беззаботным. Но Чонгук не пил. Он сидел на почётном месте, откинувшись на спинку стула, как лев, наблюдающий за добычей. Бокал вина стоял нетронутым. Его пальцы едва касались подлокотников. Он медленно водил взглядом по залу, словно выискивая следующую цель. Тишина внутри него была зловещей. Салюты взмыли в небо. Весь зал повернулся к окнам. Взрывы света отражались в радостных глазах. Чонгук поднялся. Никто не заметил, кроме Чимина, который непонимающе смотрел, как альфа вальяжно направился к пустому трону, принадлежащему Намджуну. Альфа сел властно, расставив широко ноги, с той неоспоримой уверенностью, с которой садятся Боги. Он не смотрел на небо. Его взгляд вонзался в толпу. В самый центр. В самую суть. — Чонгук… — прошептал Чимин, подходя ближе. — Что ты творишь? — Увидишь, — альфа, не отрывая взгляда от гостей, медленно хлопнул по бедру. — Сядь, — его голос прозвучал не как просьба. Как приказ. Чимин замер. Гул в ушах, сердце стучит в горле. Он смотрел на мужа и видел в его глазах необъяснимое пламя, дикое, как ураган, что только зреет. Омега понимал: отказаться — значит оскорбить. А с проклятым — это смертельно. Пак подошёл. Опустился на бедро Чонгука, чья рука обвилась вокруг талии омеги — крепко, до боли. Подавляя. Доминируя. Подчиняя. — Ай, — сорвалось с губ. — Тише… — прошипел альфа. — Ты с ума сошёл, — прошептал Чимин, обратив к нему лицо. Чонгук усмехнувшись уголком губ, прижал ещё ближе, ещё больнее, дыхание горячим облаком коснулось изящной шеи. — Нет, Пак. Я стал собой. Снаружи раздался первый крик. Потом второй. А потом — десятки. Сотни. В одно мгновение зал содрогнулся. Тяжёлые двери сорвало с петель, и внутрь ворвались фигуры в чёрных доспехах — без опознавательных знаков, но с единственной целью. Уничтожить. Чимин не сразу понял, что происходит. Но когда первый меч вошёл в грудь одного из стражников, прямо перед ним — он закричал. Закричал так, будто его душу разорвали на части. Один за другим, преданные воины Намджуна падали на мраморный пол. Кровь, словно вода из прорванной дамбы, хлынула по ступеням, заливая всё алым. Смех Чонгука вспарывал звуки агонии, как ножом по шелку. — Идеальный праздник, правда ли? — прошептал он прямо в ухо Чимина, его голос был нежен, как яд. Чимин дрожал, руки вцепились в трон, ногти впивались в дерево. Он не дышал. Он умирал внутри. Но настоящий ад только начинался. Родители. Они метнулись к выходу, но их остановили. — Н-нет… — вырвалось из омеги. — Пожалуйста… Но палачи были безжалостны. Грубо. Быстро. Охотно. Один взмах — и его папа, как сломанная кукла, рухнула на пол. Второй — и рядом с ним отец, с открытыми глазами, смотрящими прямо на сына. Чимин взревел, сорвался с места, попытался вырваться из хватки Чонгука, но тот обвил его бедро рукой, прижал к себе так сильно, что в ребрах застонала боль. — Стоять, — прошипел он, и тот снова замер. — Я исполнил твоё желание? — продолжил Чон с хищной усмешкой. — Такой свадьбы ты хотел? Чтобы кровь лилась, чтобы никто не мешал тебе владеть мной? — Я… я не… — Чимин задыхался, слова не шли. — Не стоит, Пак, — голос альфы стал почти ласковым. — Я знаю, что ты хотел сделать в этот день. Твой слуга мне всё рассказал. Конечно, он уже мёртв — но считай это подарком тебе. Бонусом. — Прости… — омега захлёбывался слезами. — Я хотел лишь… чтобы ты был только моим… — Хотел, чтобы я был только твоим? — Чонгук хмыкнул, рассмеявшись так, как мог только он. Весело. Опасно. Угрожающе. — Ну что ж, я твой. Только твой. Как видишь, все мертвы. В этом зале мы остались вдвоём. И он приблизил губы к его уху: — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Прямо на этом троне? Грубо, как ты, наверное, любишь? Или всё же с лаской, Пак? Чимин закрыл глаза, сжав кулаки, его плечи дрожали от унижения. Его слёзы падали на багряное одеяние альфы. — Я не слышу ответа, — процедил Чонгук, его рука сжалась на шее омеги, сдавливая. — П-прекрати… мне больно! — взмолился принц. — Мне тоже больно, Пак, — в голосе альфы не было ни капли жалости. — Ты получил меня. Моё тело. Но никогда — моё сердце. И ты должен запомнить это. Навсегда. Он резко отпустил его, и Чимин скатился к подножию трона, захлёбываясь в рыданиях, захрипев в панике. Вокруг был ад. Кровь стекала по мрамору. На стенах — мечом пригвожденные тела, на ступенях — останки, запах — невыносимый, металлический, приторный. На фоне криков — тишина Чонгука. В зал вошёл Ямун с мечом, покрытым кровью. За ним — чиновники, которые изначально стали на сторону четвёртого принца. — Ваше Величество, — склонились мужчины в глубоком поклоне. Все воины находившиеся в зале, опустились на одно колено, склонив головы перед новым императором. А рядом, у чонгуковых ног, на коленях, захлёбываясь в слезах и крови… сидел Чимин. — Примите наши искренние поздравления. Ямун выпрямился. — Империя Мирян пала к вашим ногам. Как и Айдан. Все, кто стоял за Намджуном, мертвы. Сам он — в темнице. Ждём вашего приказа. Чонгук, не поднимая глаз, медленно повёл пальцами по подлокотнику трона, будто вытирая невидимую пыль. — С завтрашнего дня я хочу видеть все дела империи, так же мне нужны все новости касательно империи моего мужа, которая с сегодняшнего дня под моей властью. А сейчас можете быть все свободны. — Смотри на меня, — приказал Чонгук, как только все живые покинули зал. Чимин вздрогнул, едва дыша, поднял взгляд, глаза были красными, ресницы слиплись от слёз. — Ты хотел, чтобы я был твоим, верно? Омега едва кивнул, губы его дрожали. — Ну, теперь я твой. Теперь ты будешь жить со мной. Дышать мной. Есть со мной. Спать со мной. — Чонгук… — НЕТ! — рявкнул он. — Больше ты не зовёшь меня по имени, Пак. Чонгук подвинулся вперед, склонился к нему и поднял его подбородок двумя пальцами, как куклу. — Ты будешь жить. Долго. Чтобы каждую ночь вспоминать этот день. Чтобы видеть лица тех, кто умер ради твоей прихоти, — голос потемнел, стал шёпотом, от которого стыла кровь. — Я отдал тебе своё тело, но… Зарывшись пальцами в его волосы, альфа слегка сжал их и потянул назад, приблизился к уху омеги. — …моё сердце умерло вместе с Тэхеном. Запомни это. Чимин снова вскрикнул, но в этот раз — не от боли. От ужаса. От понимания. Он получил Чонгука. Он действительно стал «только его». Но ценой, которую не в силах понести даже ненависть.

***

Покой был слишком тёплым. Слишком тихим. Комната, где некогда витал аромат глицинии, теперь пахла сжатыми кулаками, кровью, страхом и потушенными свечами. Чимин сидел на постели. Не двигался. Не моргал. Не дышал — казалось, даже лёгкие отказались слушаться. Снаружи пели сверчки, как будто ничего не случилось. Как будто там, в зале, не лилась кровь рекой, не умирали его родители, не смеялся Чонгук, держа его за шею. Как будто всё это был дурной сон. Но это был не сон. Он опустил взгляд на свои руки. Они дрожали. Были в пятнах — красных, уже подсыхающих. Кровь отца… или папы? Он не знал. Не хотел знать.

«Ты получил меня. Моё тело. Но никогда — моё сердце.»

Эти слова, как гвозди, забивались в его сознание снова и снова. Он прижимал руки к ушам — гвозди вбивались глубже. Он хотел выть. Кричать. Разорвать себя.

«Я отдал тебе своё тело, но сердце умерло вместе с Тэхеном»

Его трясло. Он упал на пол, вжавшись коленями. — Прости… папа… прости, отец… — прошептал он, захлёбываясь слезами. — Я не хотел. Дверь в покои распахнулась резко. Чимин вскочил с пола, сердце ударилось в горло. В дверях стоял он — всё ещё в красном, всё ещё пропитанный запахом переворота, власти, смерти, крови и победы. Чонгук молчал. Долго. Они смотрели друг на друга. Как будто между ними не было брака. Не было свадьбы. Было — поле боя. — Ложись, — наконец произнёс Чонгук, взгляд его обжигал. Омега не сдвинулся. Только выдохнул. И тогда Чонгук пошёл. Быстро. Мягко, почти ласково — но в этом не было нежности. Он схватил Чимина за подбородок, заставляя его смотреть вверх. — Я сказал: ложись. — Не… не могу… — Тогда я помогу. Он поднял его как ребёнка — легко, словно тот весил не больше перышка. Уложил на постель. Зажал плечи. Наклонился к лицу. — Ты ведь хотел быть со мной, да? Вот теперь будешь. Каждую ночь. Ты — моя тень. Моя молчаливая тень. Ты будешь со мной при каждом собрании, при каждом балу, при каждой аудиенции. Чонгук отстранился. Скинул с себя верхнюю одежду. Лёг рядом, но не касаясь. — Я не убью тебя, Пак. Ты будешь жить. Жить в аду, который сам создал.

***

3 месяца спустя

«Тебя больше нет, а я всё ещё живу…» Прошло целых три месяца, как земля у подножия хребта была изрыта, вывернута наизнанку сотнями рук, но — тщетно. Камни, разломанные кирками, молчали. Песок, промытый дождями, не хранил ответа. Пещера, что когда-то хранила ужас и надежду, теперь стояла пуста. Ни тела. Ни следа. Ни единого обрывка ткани. Тэхена не нашли. Ямун, ставший теперь его правой рукой и тенью, докладывал всё с холодной точностью. — Мы перерыли каждый дюйм, Ваше Величество. Его там не было. Никогда не было. Но Чонгук знал. Он видел его. В тот день, в тот миг — Тэхен стоял у входа, но стоило ему оглянулся… как пещера рухнула, а омега исчез. — Если в пещере его не было, — думал Чонгук ночами, — значит, его увели, или он сам ушёл. Но куда? Возможно он жив. Где-то. Император больше не посылал людей к пещере. Приказал остановить всё. Камни остались в покое. Но покой не пришёл в его душу. Каждую ночь Чонгук просыпался в холодном поту. Иногда слышал голос — тихий, знакомый, врывающийся в сознание, как шепот сквозняка в пустой комнате: — Чонгук, найди меня. Он оборачивался, но в тени не было никого. Ночи для него стали пыткой. Одежда, пропитанная запахом роз, до сих пор висит в шкафу. Он к ней не прикасается. Боится, что аромат выветрится. Чонгук больше никого не обнимает. Никому не позволяет. Они не Тэхен. Никто не Тэхен. Ведь касание чужих пальцев — будто ожог. Поцелуи? Отвращение — физическое, глубокое. Чонгук помнит каждое движение губ, каждую линию на коже Тэхена, каждую родинку, каждый шрам. Их ритмы. Их тишину между поцелуями. Ту самую — когда ты не говоришь «люблю», потому что это меньше, чем то, что ты чувствуешь. И теперь — пусто. И это не просто боль. Это пытка. Это жизнь без жизни.

***

6 лет спустя

«Он потерял любовь. Теперь мир потеряет всё.»

Империя Айдан стала кошмаром. Её прозвали Проклятой, ведь ею правил сам Дьявол. Его имя шептали в страшных сказках, а детей пугали одной фразой: «Если не послушаешься — придёт он. Дьявол с аметистовыми глазами.» Белые, как снег, волосы падали на его лоб, не скрытые больше краской. Он больше не маскировался — он стал тем, кем боялись, что он станет. Тем, кого Тэхен хотел видеть настоящим. С аметистовыми глазами, в которых отражались пожары захваченных городов, Чонгук возвысил Айдан до уровня безраздельной власти. Она стала злом. Не для своего народа — для остального мира. Айдан поднялся, но не во имя света. Он стал символом тьмы. Для своего народа Чонгук был щедр. Он одаривал их золотом, засыпал шелками, позволял жить в роскоши, дарил свободу. Только одно было под запретом. Розы. Ни один человек в Империи не смел посадить розу. Цветы боли и любви росли лишь в одном месте — в личном саду императора. И каждую— он сажал сам. Ямун, ставший его правой рукой, однажды выследил подчинённого Сокджина — того, кто ежедневно травил Намджуна. Чонгук тогда даже не моргнул. — Продолжай, — приказал. — Медленно. Пусть боль растягивается. И та длилась. Намджун сошёл с ума в холодных покоях. Галлюцинации выжигали ему разум. Он больше не был похож на себя прежнего. Черные волосы поседели, в карих глазах был застывший ужас, а тело потеряло мускулатуру, очертив кости. Чонгук изредка навещал его — не из жалости. Из жажды наблюдать, как мучается кровь его крови. Чимин исчез. Не физически — душой. Он не ел с другими. Не спал. Не говорил. Он просто существовал. Как тень, как призрак в своих покоях. Как обещал ему Чонгук: «Ты получишь меня, но больше ничего» «Ты будешь жить. Жить в аду, который сам создал.» И он сдержал слово. Анджон верил, что Айдан разрушит Намджун. Но он ошибся, ибо империю поглотил сам Чонгук. Он утопил Айдан в крови. Стал её проклятием. Смерть отца закрыла Чонгука в себе. Он отгородился от мира, загнал боль внутрь, словно яд, который медленно разъедает изнутри. Но смерть Тэхена — она не просто ранила. Она убила его. Полностью. Без остатка. Эта потеря стала точкой невозврата, повернула весь его механизм в обратную сторону. Как будто кто-то сорвал древнюю печать — и демоны, которых он держал внутри, вырвались наружу. С острыми когтями. С ненасытной жаждой. Они впивались в чужую плоть, раздирали жертвы, питались чужой кровью, чтобы заглушить его крик. Город за городом падали под его натиском. И с каждым походом он становился тише. Жестче. Страшнее. Люди шептали о его войсках: «Это не воины. Это проклятые, которые способны доминировать над другими. Они ломают разум. Убивают взглядом. Ломают кости. Жгут душу, не касаясь.» Каждый раз, когда очередной город падал, Дьявол проходил по улицам, усеянным пеплом и костями. И никто не смел взглянуть ему в глаза. Они падали на колени, стоило лишь услышать шаги Императора. Его аура была давящей и мучительной. С каждым новым городом Чонгук вез золото в столицу. Айдан купался в нём. Но сам Император не тронул ни монеты. Ему было нужно не богатство. А война. Только проливая кровь, он чувствовал, что ещё жив. А потом… альфа возвращался. Но даже будучи пропитанным боем, в крови, он заходил в сад чистый, умытый, без следа насилия. Туда, где цвели чёрные розы. В простых одеждах, с собранными волосами, он становился на колени перед клумбой. Касался земли и сажал новые. И только два куста среди этой тьмы пылали красным. Над ними — табличка. «Тэхен. Азор.»

***

Чонгук сидел за широким столом, уставленным свитками, бумагами и чернильницами. Пальцы механически перелистывали документы, но взгляд его был пустым, отстранённым. Чернило уже подсохло на кончике кисти, а сам он давно не читал ни строки — мысли были где-то очень, очень далеко. Тишину разорвал осторожный голос приближённого: — Ваше Величество, Чон Хосок вернулся… и желает вас видеть. Имя, которое словно исчезло из памяти… прозвучало слишком громко, слишком живо. Чонгук застыл. Мгновение. Другое. Он не произнёс ни слова, просто молчал. Лишь пальцы медленно отложили кисть, аккуратно сложили бумаги в сторону. — Зови, — тихо выдохнул он. Донгу молча поклонился и вышел, пропуская в главные покои Чон Хосока. Чонгук не смотрел на него. Его взгляд был всё так же устремлён в никуда. Внутри бушевало нечто необъяснимое — не гнев, не радость, не боль. Всё сразу. Всё вместе. Слишком много. Хосок низко поклонился. Ткань зашелестела, отражаясь эхом. Чонгук тихо хмыкнул, будто не поверив, что всё это реально. — Я рад приветствовать Ваше Величество, — голос брата был ровным, но в нём сквозила сдержанная дрожь. — Прошу простить, что не поздравил вас тогда. Я… не смог. — Не стоит таких слов, Хосок, — медленно проговорил Чонгук. — Не нужно. Хосок позволил себе расслабится, опустив плечи. Он выглядел растерянным, ведь никогда не видел младшего таким. Слухи были правдивы. — Прости меня, брат. За то, что я оставил тебя. За то, что выбрал свою любовь, а не долг… Прости, что исчез на столь долгое время. Чонгук медленно поднял взгляд. Впервые. И его фиолетовые глаза встретились с глазами брата. Они были полны не укора, не ярости — в них была усталость. — Не извиняйся. Я тебя понимаю. На твоём месте… я бы поступил так же. Я должен был сбежать с Тэхеном ещё тогда. Но я медлил. И теперь… Он не договорил. Двери распахнулись с грохотом и в покои вбежал мальчик. Маленький, года четыре или пять. С пшеничными кудрями, с ямочками на щеках, с глазами — завораживающими, живыми. Он засмеялся: — Папа! Папа! Малыш подбежал прямо к Хосоку, вцепился в него ручками, как будто искал спасение. Альфа машинально прижал его к себе, став преградой между ребёнком и тяжёлым взглядом императора. Сзади, задыхаясь от бега, показался Донгу: — Ваше Величество! Прошу прощения… Я не смог удержать этого шустрого альфочку… Император поднял руку — спокойно, без злобы. Донгу моментально умолк и поклонился, удаляясь. В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая только частым дыханием ребёнка. Чонгук смотрел. Не моргая. Молча. И чем дольше он глядел на мальчика, тем сильнее внутри всё сжималось. Что-то дрогнуло. Внутри всё кричало. Мальчик выглядывал из-за Хосока — сначала робко, потом немного смелее. Он тепло и беззаботно улыбался, словно не чувствовал той тьмы, что висела в воздухе. А Чонгуку казалось, что он сходит с ума. Ведь сейчас бы и его сыну было примерно столько же.