Пустые мечты

Она находит его в одном из грязных кабаков столицы, тянет на улицу, в прохладу ночи. Эйгон ей подчиняется по привычке — он слишком давно позволил себе быть слабым (быть сильным никогда не выходит) — и когда она толкает его к стене, только стонет, чувствуя, как затылок соприкасается с холодной поверхностью. — Соскучилась по мне? — спрашивает Эйгон с иронией в голосе и сам смеется от нелепости вопроса. Его ищут только когда он резко оказывается кому-то нужен: сердобольной матери, вспомнившей о своем пропащем сыне, дедушке, нуждающемся в истинном наследнике Таргариенов (как говорит он сам однажды, прежде чем отобрать выпивку и ударить внука по лицу), даже Хелейне, которой взбредает иногда в голову, что их детям нужен отец. — Век бы тебя не видела, — бросает, точно ударом меча в сердце, — выглядишь жалко. Эйгон стекает по стене подобно каплям воды, равнодушно валится на грязь, подтягивает колени к груди и на секунду прикрывает глаза. Ночная прохлада прокрадывается под ворот тряпья, которое он носит, проявляется мурашками по спине, несмотря на драконью кровь, но это не вызывает раздражение, а вот ее слова — ранят, как росчерком лезвия кинжала по нежной коже запястий, до метафорических ран и такой же метафорической темно-багровой крови. Эйгон открывает глаза и наталкивается на ее внимательный взгляд. Даже в ночном полумраке он четко видит каждую черточку ее лица, каждое несовершенство и совершенство тоже, и против воли, так знакомо и болезненно-привычно его бросает в сладостную дрожь. Как тогда, впервые, когда она победила его в поединке и уложила на лопатки, а затем рассмеялась. Эйгон лежал на земле и смотрел на нее: взмокшую, счастливую, с триумфом в глазах. «Богиня, — подумал он тогда, — валирийская воительница, ожившая Висенья Таргариен». Как жаль, что он никогда не чувствовал себя Эйгоном Завоевателем. И даже сейчас она выглядит излишне привлекательно в неброских темных одеждах и с капюшоном на голове, так, что тело, не насытившееся за ночь, отзывается с предвкушением. — Кто вспомнил обо мне в этот раз? — хрипло спрашивает Эйгон. Ее губы растягиваются в презрительной улыбке, словно она подтверждает его безрадостную догадку или чувствует превосходство над жалким братом, не способным сейчас даже подняться без помощи. — Матушка давно тебя не видела. Эйгон усмехается, услышав эти слова. Матушка… он не хочет идти во дворец и видеть в ее глазах разочарование, застывшее там густым туманом с его рождения. Не идеальный, не соответствующий — читается в ее взгляде каждый раз. Эйгон лучше останется здесь и будет прожигать остаток жизни в жалком существовании в Блошином конце — подходящий итог для пропащего Таргариена. — Я не хочу, — бурчит он, утыкаясь лицом в колени. «Не хочу слушать материнские речи, замечать презрение в глазах дедушки, видеть смиренную Хелейну и детей, которых никогда не желал», — не говорит. Помнится, Эйгон пытался отговорить матушку от этого брака, даже просил и умолял, почти решился рухнуть на колени, но она недовольно поджала губы и сказала, что так надо «ради семьи», и Эйгон бросил свои попытки. Потом ему хотелось не раз сказать матери, что она забыла уточнить, что после брака никакой семьи (и счастья) не будет. — А я тебя не спрашивала, — слышится голос, и сильные руки тянут его вверх. Иногда Эйгона удивляет ее сила, взращенная на вечных тренировках с сиром Кристоном Колем, возбуждает до боли в области паха — ему хочется, чтобы она опять победила его, уложила на лопатки и уселась сверху завоевательницей. Эйгон часто мечтает об этом, совокупляясь с очередной шлюхой — все они податливые, мягкие и согласные на все, будто назло не угловатые и твердые как камень. — Эйми, — скулит Эйгон, пока она с ленивым любопытством во взгляде рассматривает его. Эйми — никогда Эймма. Никто, кроме Визериса, не зовет ее полным именем, даже матушка ласково говорит «дочка» или «дорогая моя», стараясь как можно меньше произносить неприятное напоминание о единственной вечной любви короля — его первой жене. — Скажи матери, что не нашла меня, — просит Эйгон, — скажи, что я пропал или умер. Зачем меня туда вести? Будто ты сама хочешь меня видеть. Он чувствует, как колени дрожат, и хочет опять свалиться на грязную землю, но Эйми прижимается к нему всем телом, оберегая от этого. Она — выше. В детстве это вызывало болезненное чувство унижения, потом зависть, но, как и все плохое в его жизни, даже это обернулось похотью. И в какой момент Эйгон понял, что не может оторвать взгляд от ее узких бедер? Когда начал дрочить на ее тело, закрывать глаза и представлять ее долговязую фигуру, маленькую грудь, едва заметную даже в обтянутом кожей дублете? Высокая, с мускулистыми длиннющими ногами, вызванными тренировками, а не вышиванием или игрой на арфе — маминой гордости позволено заниматься не только женскими занятиями — поджарым животом и узкими плечами. Никакого изящества, но Эйгон заводится, загорается, вспыхивает, точно пламя свечи. — Матушка сказала… — напоминает мамина любимица, когда Эйгон решает ее заткнуть своим любимым способом. Он ее целует. Губы у Эйми тонкие, сухие и никогда покорные; целовать их не приносит удовольствия, но Эйгон любит все, что доставляет неудобство, раздражение и разрушения — это все равно лучше, чем целовать послушную Хелейну. Эйми не отвечает на поцелуй, кусает вместо этого его за нижнюю губу до крови и хватает пальцами за подбородок. Зрачок ее единственного глаза расширен, точно у кошки, получившей блюдце молока. Эйгон неосознанно облизывает губы и чувствует солоноватый привкус крови. Он хочет поцеловать ее снова, залезть языком в рот и остаться там полноправным хозяином. Эйгон хочет ее. — Не прерывай меня, — шипит Эйми. Она крепко держит его за подбородок, так, что даже больно — наверняка останется синяк. Эйгон ждет его с нетерпением — след ее касаний. Не просто засосы, которые можно стыдливо спрятать за воротом рубашки, синяки цвета индиго на лице. Ее отметины. Иногда Эйгон завидует, а иногда и ненавидит Люцериса за то, что ему удалось оставить вечный след на ней, коснуться раз и навсегда, так, чтобы всматриваться каждый раз в зеркальную гладь и вспоминать, дотрагиваться до лица, чувствуя неровную шероховатость шрама и не сметь забывать. — Ты вернешься со мной во дворец, — произносит Эйми со сталью в голосе, — приведешь себя в порядок и утром явишься на завтрак. Эйгон улыбается, слушая ее слова. Она знает, что он подчинится — из-за стыда за собственные поступки или из-за вины перед матерью и ее разочарованием, значения не имеет. Но Эйгон улыбается так, будто еще имеет власть над ситуацией, над ней — как в детстве, когда Эйми таскалась за ним вместе с племянниками и восхищенно внимала каждому слову. Издеваться над ней было тогда просто и весело, Эйгон даже не догадывался, что невзрачная девочка с веснушками на щеках и курносым носом вырастет в нее. — А то что? — спрашивает он с вызовом в голосе, прекрасно понимая, как жалко выглядит. Синяки под глазами, полубезумный лихорадочный взгляд, спутанные грязные волосы, потрескавшиеся губы и болезненный румянец на бледных щеках — какой тут вызов? Эйми надавливает коленом на его пах, зная, какая это сладостная пытка для него — ее лицо остается бесстрастным и обманчиво равнодушным, только в единственном глазу мелькает пламя безумия, доставшееся им по наследию предков — Эйгон судорожно вздыхает, удивляясь неожиданному холоду ночного воздуха. Она знает о его помешательстве, грехопадении, и умело использует — все мысли Эйгона сосредотачиваются на ее колене. — Эйми, — тянет он и хочет задрать голову, но цепкие пальцы крепко продолжают держать за подбородок. — Эйгон, — вторит она ему, и голос ее остается обманчиво-невозмутимым, — ты сделаешь, что я сказала. Хватит нам разочарований в этом месяце. Эйгону хочется улыбнуться и прошептать, что он разочарование на года, на всю жизнь, что без него будет лучше и Хелейне, которая избавится от безразличного к ней мужа, и дедушке, который вздохнет с облегчением, сделав символом зеленых умницу Дейрона, но ничего не говорит — колено Эйми ритмично двигается, и сил не хватает даже на простые предложения. Она издевается над ним — это то ли месть за все обидные шутки и подначки из детства, то ли за испорченные мечты и желания матери и Хелейны. — Сделаю, — выдыхает он. Эйми убирает руки с подбородка, отводит колено в сторону и собирается тащить его в сторону дворца, когда Эйгон врезается губами в ее губы, цепко держит за талию, прижимает к себе — ему недостаточно этой короткой пытки. В Эйми есть слишком много таргариеновского, в ее крови кипит пламя, так что она кусает в ответ, точно не умеет целовать по-другому (кто бы ей объяснил, Эйгон уверен, что он единственный, кому дозволено касаться ее губ, и как же эта мысль заводит), позволяет обхватить себя за талию и прижаться всем телом. Она тянет руки к нему в штаны заученным жестом — не первый раз их встречи заканчиваются так. Эйми знает об его одержимости, но не проводит черту, прекращая ее, словно не в силах остановить все, что между ними происходит. Эйми не позволяет лишить себя девственности, хранит себя для будущего мужа в лучших традициях их матери — Эйгон так сильно хочет забрать у нее и это, но он и так отнял первый поцелуй, первые слезы обиды и первое разочарование. Ее рука то движется, то останавливается, скользит невесомыми касаниями, царапает ногтями, и Эйгон шипит, тянется укусить, оставить свой знак, метку, грязный след, но Эйми уворачивается, продолжая пытку. Она любит власть, держать ее в руках и ощущать на кончиках пальцев, мечтает, наверняка, по ночам родиться мужчиной и претендовать на Железный трон, а не оставаться товаром и инструментом для рождения наследников — и сейчас, держа в руках его член как ошейник, Эйми должна быть счастлива, что Эйгон готов как распоследний идиот упасть на колени перед ней. Эйми сжимает крепче, больнее — знает, что Эйгон не находит в похоти ласки, выучила, как ему нравится, и Эйгон дышит загнанным зверем. В голове не в первый раз мелькает мысль, что она могла бы родиться старшей сестрой, и тогда обручили бы их. И что тогда — что было бы тогда? Эйгон кончает с глухим стоном, обмякает в ее руках. Его грудь распирает горячая нега, и Эйгона тянет целоваться, пока Эйми вытаскивает руки и вытирает их о его грязный затасканный плащ. Она позволяет, почти нежно и бережно обводя языком его обкусанные губы. Внутри Эйгона пустота — приятная, спокойная, безмятежная — он знает, что скоро она заполнится болью и печалью, но пока он позволяет вести себя в дворец и представлять, прикрывая глаза, Эйми в свадебном платье и с плащом Таргариенов на плечах.