Пустые мечты

— Последний тост! — объявляет сестра, пока Эйгон заливает в себя уже черт-пойми-какой-бокал вина. Он поворачивает голову в ее сторону, замечая во взгляде огонь и ненависть, жажду мести и злобу — Эйми необычайно яркая, живая, смертоносная. За эти годы он никогда не видел ее такой, привык к расчетливому хладнокровию, и этот факт вызывает глухое раздражение, которое невозможно запить алкоголем. Ведь причина ее оживленности — не он. Эйгон весь полный притворства и лжи вечер внимательно следит за ней и с каждой секундой хочет забыть все наставления матери и напиться, чтобы рухнуть на пол и растворить в алкогольной лихорадке те взгляды, которые Эйми кидает на Люцериса. Эйгон успевает разглядеть на ее лице ненависть, таящуюся ярость и глубоко спрятанный гнев, но самое главное на виду, как самые яркий образ на картине — в ее единственном глазу пылает одержимость. Люцерис забрал часть ее тела, обрек на вечные насмешки за спиной и шепотки во дворце, жалостливые взгляды и обидное прозвище. Одноглазая принцесса. Даже Вхагар, самая огромная драконица во всем мире, никогда не станет достаточной ценой за потерю глаза и росчерк шрама на пол-лица. Эйгон, помнится, даже избил одного из Фреев за шутки в сторону Эйми. Костяшки пальцев тогда жгло неимоверно, и матушка все причитала, что не стоит наследному принцу вступать в драку, что это скандал и что ей весь вечер пришлось придумывать, как извиниться перед знатным домом за поведение своего сына, но Эйгон только кривился и отворачивался. Тот мальчишка сказал, что Эйми уродина и никогда не выйдет замуж. Как он мог такое стерпеть? Но Эйми пришла ночью, уселась на кровать, рассматривая его руки и разбитую губу, сказала, что ее не нужно защищать. — Я сама убью его, — ее голос был полон стали, — скормлю Вхагар, если потребуется. Эйгон понял тогда, что его милая, наивная сестренка с веснушками на щеках и курносым носом погибла в ту ночь, когда обрела дракона. — Я хочу поднять бокал за моих племянников! — торжественно произносит Эйми, улыбаясь. Улыбка ее режет как нож — Эйгон помнит, что она умеет улыбаться по-другому, точно не так. Редкие улыбки сестры полны счастья и искренности, но не сегодня. Сегодня Эйми смотрит на Люцериса с ненавистью и гневом, и Эйгон следит за их переглядками (жажда мести против испуга напополам с наглостью) с ноющим чувством тоски. — Красивых, сильных, темноволосых, — перечисляет сестра, прежде чем сделать паузу в повисшей тишине, — как их отец. Джейс мгновенно реагирует: — Скажи это еще раз! — А то что? — усмехается Эйми, поворачиваясь в его сторону, — разве ты не гордишься своей семьей? Эйгон напрягается — он готов к драке, несмотря на выпитые бокалы вина. А то, что Эйми затеяла драку, ясно, как и то, что сегодняшний вечер пропитан бесплотными попытками отца все исправить. Не то чтобы Эйгон смел ее осуждать — малыши Стронги и правда зарвались в своей вседозволенности. Люцерис резко поднимается со своего места, ударяет кулаками по столу так, что рядом сидящая Рейна вздрагивает. Наверняка опять хочет оставить свой след на Эйми — Эйгон не позволит. Даже если у него есть жена, Эйми — его одержимость. Эйгон бьет Люка головой о стол с незабываемым чувством удовольствия. Племянник верещит как щенок, и это вызывает мрачное удовлетворение. Эйгон бы приложил его еще раз и раскрасил очаровательную мордашку выступившей кровью, но драку вовремя прерывают. Матушка смотрит с неодобрением, но ее неудовольствие касается — удивительно — Эйми. Сестре, впрочем, впервые плевать на чувства матушки. Она широко улыбается, разворачивается и уходит величественно, как королева, и Эйгон долгие секунды смотрит ей вслед, забываясь взглядом в очертаниях напряженной спины, а затем исчезает сам, стараясь как можно быстрее покинуть этот чертов ужин и чертовы попытки склеить осколки в подобие семьи. В своих покоях Эйгон зовет слугу и приказывает принести вино — ему срочно нужно выпить. В крови бурлит ярость вперемешку с тоской, и это мучает его сильнее, чем хотелось бы. Перед глазами встает сегодняшняя Эйми — эмоциональная, чувственная, живая. Тошно. Как же тошно. — Прошу прощения, принц, — произносит служанка, глубоко кланяясь, — но королева запретила приносить вам вино. Эйгон недовольно отсылает ее прочь. Мама наказывает его за драку, а, может, и за количество бокалов, которые он успел выпить за весь ужин — важно не это. Эйгон ходит из стороны в сторону, стараясь успокоиться без выпивки, но на ум, как назло, приходят только взгляды Эйми в сторону Люцериса, отчего руки сжимаются в кулаки. Эйгон чувствует себя глупее, чем обычно — он не ее, а она не его, перед септоном он клялся в вечной верности и любви другой сестре, и не имеет никакого права на глупую ревность, но внутренности сжимаются и плавятся, не согласные с его безрадостными мыслями. Эйгон садится на кровать, дергает себя за волосы — детская привычка — и утыкается взглядом в пол. Раз нельзя выпить и забыться, он придумает что-то еще. Подрочит, например. Матушке это никогда не нравилось, что же, он умеет как никто другой разочаровывать людей. Вдруг раздаются шаги, приближающиеся к его двери, и Эйгон поднимает голову. Он мгновенно понимает, кто идет — не каждая девушка ходит так. Хелейна тихая и плавная, матушка размеренная и осторожная, точно выверяющая каждый свой шаг, и только Эйми быстрая, уверенная и громкая. Она заходит в комнату без стука, наплевав и на гвардейца у двери и на то, что Эйгон может спать и не ждать ее (ложь — он никогда не спит, не напившись достаточно, и не может не ждать ее). Эйми похожа на воительницу: волосы взлохмачены, единственный глаз горит драконьим пламенем, а щеки покраснели от драки и выпитого вина. Эйгон почти наяву чувствует ее гнев. — Сестра, — произносит он, внимательно наблюдая за ней, — удивлен увидеть тебя здесь в такое время. Не боишься, что пойдут слухи? Их грязные встречи начинаются и заканчиваются улицами столицы, Эйми почти не позволяет касаться себя во дворце, опасаясь то разочарования матери, то остерегаясь за свою репутацию. И к нему она приходит редко — слишком редко — и всегда в темноте ночи, и уж точно не мимо королевского гвардейца. — Тебя волнуют слухи? — ядовито интересуется Эйми, делая несколько шагов в его сторону. Она зла и разгневана, и поэтому срывает свою ярость на нем. — Они волнуют тебя, — хмурится Эйгон. — Сегодня все будут говорить о бастардах нашей шлюхи-сестры, — отмахивается Эйми, — кому будет дело до законнорожденной дочери короля? Она не похоже на себя беспечна — и это раздражает. Если Эйми так меняет появление Стронгов на один день, что будет потом? Эйгону хочется заскрипеть зубами от таких мыслей. Он и так с трудом смиряется с осознанием, что она однажды выйдет замуж и выпорхнет из дворца с Вхагар, оставив его с горько-сладкими воспоминаниями, ненужными детьми и Хелейной, а отдавать ее сейчас бастардам по кусочкам, по привычкам, по знакомому хладнокровию хочется еще меньше. — И что законнорожденной дочери короля нужно от меня? Эйгон слишком трезв для таких разговоров. Он впервые за долгое (все) время не хочет ее видеть — потому что видеть ее такой невыносимо. — Ты расстроен и зол, — замечает вместо ответа Эйми, — это из-за бастардов? Я видела, как ты ударил Люка о стол, это было… — Ты много наблюдала за ним, — прерывает ее Эйгон. Эйми мгновенно замолкает, даже не злится за то, что он ее прервал, но через секунду улыбается — уголки ее губ растягиваются, и выражение лица становится по-лисьи хитрым, будто она разгадала тайну. — Ты ревнуешь, — обвиняет она с веселым возмущением в голосе, — ревнуешь меня к бастарду! Эйгон знает, что ее злит не только то, что он ревнует ее, когда не имеет на это право, но и то, что он ревнует ее к Люцерису. Эйгон отворачивает. Впервые он хочет, чтобы она ушла. Эйгон сам виноват, что позволил себе запутаться и попасть в паутину чувств, точно те насекомые, которых Хелейна скармливает паукам. Однажды она показала ему бабочку, наколотую на острие иглы и засушенную меж страниц книги — Эйгон себя сейчас чувствует той бабочкой, только вместо иглы в его случае глупая ревность. Эйми подходит к нему, садится на колени, руками хватает за подбородок и поворачивает в свою сторону. — Не смей не смотреть на меня, — шипит. Эйгон кладет руки на ее талию, держит — и смотрит, смотрит, смотрит. — Не смей ревновать меня, — продолжает говорить Эйми, — особенно к нему. — Ты одержима им, — шепчет Эйгон. — Я одержима местью, которую совершу над ним, — поправляет его Эйми, — ты, видимо, не знаешь, что это такое, тебе никто не выкалывал глаз. Это звучит невысказанным обвинением — где ты был, когда это произошло, мой старший брат, мой защитник. Эйгон тогда напился и уснул у подножия лестницы, пока его не нашел дед. Эйми убирает руки с его лица, глубоко вздыхает, словно ее наконец отпускает гнев. — В детстве отец хотел поженить вас, — напоминает Эйгон, внимательно следя за ее выражением лица. Эйми морщится, крепко обхватывает его бедра. Она тяжелая — и это восхитительная тяжесть. — Я бы удавила его как котенка, если бы это случилось, — признается она, — или сожгла в лучших традициях Стронгов. Ее голос полон яда. — А меня? — спрашивает Эйгон, его мысли вырываются изо рта помимо воли рассудка, — если бы ты вышла замуж за меня? Эйми склоняет голову, рассматривая его с удивлением во взгляде — будто действительно не догадывалась о глубине его чувств. Эйгон даже перестает дышать, пока ждет ее ответа. — А ты предпочел бы меня шлюхам? — Ни одна шлюха не сравнится с тобой, — признается Эйгон, утыкаясь лицом ей в грудь, — никто не сравнится. Он глубоко вдыхает ее запах — дракон, цветочно-травяные масла, как у матери — и не торопится отстраниться. Рядом с ней его бурлящая кровь успокаивается, и Эйгон мечтает растянуть это мгновение. Пальцы Эйми погружаются в копну его волос и лениво массируют голову, и он довольно жмурится. Бесхитростная ласка вызывает желание замурлыкать, точно сердобольная хозяйка подобрала бродячего кота и обогрела теплом. — Ты женат на Хелейне, — раздается тихий голос Эйми. — Как будто из-за этого я начну ее желать, — горько усмехается Эйгон. «Как будто из-за этого я перестану желать тебя», — так и не говорит. Эйгон устал. Он хочет упасть на кровать и прикрыть глаза, погрузиться в тоскливые сновидения и раствориться в них до утра. — Ты должен. Эйгон недовольно мычит и даже лениво мотает головой. Должен — какое ужасное слово, ломающее всем им жизни. В Хелейне нет ничего, за что он мог уцепиться, чтобы ее возжелать — даже в тот единственный раз, когда у них получилось и она понесла, Эйгон закрывал глаза и представлял Эйми. А так человека не полюбишь и семейную жизнь не построишь. Эйми мягко толкает его в грудь, и Эйгон падает на кровать. Нависая над ним, она наклоняется вперед и сталкивается взглядами. Он хочет провести рукой по ее щеке, ощутить бархат кожи, дотронуться до волос и пропустить шелковистые локоны сквозь пальцы. — Ты должен, — упрямо повторяет Эйми, — ты поклялся любить Хелейну, быть ее… — Она моя Висенья, — прерывает ее Эйгон. На секунду он страшится, что она рассмеется над его мыслями, над тем, что он сравнивает себя, порочного пьяницу, с великим Эйгоном Завоевателем, а скромную, сердобольную Хелейну с жестокой воительницей Висеньей, но Эйми молчит. — Она моя Висенья, мой долг, — объясняет Эйгон, — который я, впрочем, так и не смог выполнить. Хелейна сама боялась их брачной ночи — прятала глаза, мялась и прикрывала рукой обнаженные груди. Эйгон тогда чувствовал обреченность и безнадегу, рассматривая ее плавную линию бедер, островок светлых волос на лобке и нежно-розовые пухлые соски. И жалость к ним обоим наполняла его естество. Первый (и единственный) раз с ней вышел неловким и скомканным — внутри Хелейны было так сухо, что даже больно, и помогла только кровь, которой тогда натекло достаточно, чтобы даже пьяный Эйгон понял, что делает что-то не так, но после Хелейна рассеянно улыбнулась, точно заставляя себя поднять уголки губ, и прошептала, что «все могло быть хуже». Эйгон пообещал себе тогда никогда больше к ней не ходить. — А ты Рейнис, — признается он. Эйгон не говорит «моя Рейнис», знает, что это не так. Приближается время, когда и Эйми станет чьей-то женой. — Не неси чушь, — резко отвечает она, — ты не Эйгон Завоеватель, чтобы иметь двух жен. Эйми нервничает от его слов, боится его искренности, а оттого и грубит. Защитная реакция, выученная у сира Коля — Эйгон тоже помнит уроки рыцаря. Вот только он привык встречать все смехом и пьяными улыбками, тогда как она — вот так. — Как будто это что-то меняет. Интересно, что чувствовал Эйгон Завоеватель, когда все-таки женился на Рейнис, несмотря на свой долг? Насколько сильна была у него любовь к ней, раз девять из десяти ночей он проводил с ней, избегая постели старшей сестры? Эйгон все-таки тянется коснуться ее щеки — Эйми перехватывает его руку и опускает обратно на кровать. Она все еще сидит на нем, застигнутая врасплох горьким признанием. — Ты глупец, — шепчет она, — у тебя есть жена, дети, долг, который надо исполнять, а ты все равно находишь причины этого не делать. Эйгон действует быстро — еще один урок сира Кристона Коля — подминает Эйми под себя, оказывается сверху. Это неожиданно — он привык, что она руководит, она позволяет, и видеть ее сверху вниз кажется неправильным. Он вгрызается в ее губы поцелуем, не давая сказать ни слова — напоминания о долге вызывают только раздражение. Ее губы на вкус отдают тем самым сладко-горьким вином с вечернего ужина, и Эйгон даже облизывает их, наслаждаясь. Его руки спускаются с ее талии вниз, исследуют и оглаживают узкие бедра, скользят меж сведенных ног — Эйгона пьянит собственная храбрость. Эйми обычно не позволяет, но сейчас она, застигнутая врасплох, только втягивает воздух и рефлекторно прижимается ближе. Эйми целует его сама — обманный маневр — а затем опять оказывается сверху. Она ненавидит терять контроль — иллюзия власти — Эйгон широко улыбается. — Не делай так больше, — приказывает ему Эйми. Зрачок ее единственного глаза расширен, грудь тяжело поднимается и опускается, щеки ярко покраснели на фоне бледной кожи. — Как? — тянет Эйгон, наконец находя ее слабость. Он снова касается внутренней стороны ее бедер, но Эйми выворачивается из его рук и даже ругается сквозь стиснутые зубы — она зла, а оттого особенно красива. — Не смей впутывать меня в свои мучения. Она соскакивает с него, пытается пригладить волосы, отдышаться и привести себя в порядок. Эйгон с болезненной тоской любуется ей, понимая, что она, как всегда, права — его мука и разочарование остаются только его. Эйми выходит — почти выбегает — из комнаты, и Эйгон роняет голову на подушки, прикрывает глаза. Как же сейчас нужно выпить, забыть, раствориться в пьяных фантазиях, а не оставаться здесь, наедине со своим одиночеством и тоской. «Что если бы, что если бы, что если бы», — мухами мысли роятся в голове. Эйгон им не сопротивляется. Он уже давно разучился сопротивляться.