Пустые мечты

Впервые за долгое время Эйгон видит ее в платье — черная атласная ткань обтягивает тело, подчеркивая узкие бедра и маленькую грудь. Эйми смотрится в нем чужеродно и неправильно, ей больше бы подошли доспехи и меч на поясе. Но она не чувствует себя неуютно — равнодушно смотрит по сторонам, не стесняясь ни откровенности наглухо закрытого платья (вот парадокс), ни новой повязки на лице, ни шепотков, подобно туману стелящихся по залу. Убийца Родичей слышится со всех сторон, точно крысы, спустившиеся к ним полакомиться объедками, переговариваются друг с другом. Эйгон уже потребовал укоротить пару языков, но дедушка сказал, что иногда слухи — это просто слова, а от них избавиться невозможно. Особенно от таких. Эйми ест и пьет с бесстрастным выражением лица, будто это не она убила своего племянника, отняла жизнь юному Люцерису Велариону и развязала войну между Таргариенами. Эйми равнодушна, хладнокровна, даже почти жестока в своем безразличии. Эйгон смотрит на нее, когда встречает после Штормового Предела в Драконьем Логове, когда матушка кричит и плачет, а дед смотрит неодобрительно и даже сердито, когда закатывает пир. — За мою сестру! — поднимает он чашу вина, думая не о том, что она убила Люцериса, с которым он в детстве вместе планировал каверзы, а о том, что она заключила помолвку с одним из Баратеонов, — Эймму Таргариен. Эйми не вздрагивает, когда слышит свое полное имя, только сжимает крепче вилку до побелевших костяшек пальцев и улыбается уголками губ бездушно. Знает — это невысказанное обвинение. Гости поднимают кубки, присоединяясь к его тосту. Вино должно отдавать на языке медовой сладостью, но Эйгон чувствует только горечь, от которой внутри все скручивается. Даже есть не хочется — в голове крутится, точно барды поют одну и ту же песню на повторе: «Эймма Баратеон, Эймма Баратеон». Как ужасно это звучит. Ночью Эйгон лежит в постели. Он не может заснуть, но не торопится звать слугу за вином — матушка уже отчитала его днем, сказала, что королю не пристало быть пьяным, и он старается соответствовать. Корона тянет к земле, но Эйгон вспоминает толпу на коронации, как простой люд восторженно кричал ему, как улыбались люди, и это вызывает трепет в груди, от которого и правда хочется начать меняться. Так что Эйгон смотрит в потолок и пытается заснуть сам. Он уже закрывает глаза и успевает задремать, когда слышит, как прогибается кровать. Сначала думает, что это Хелейна — моя королева, поправляет мысленно — пришла. Они не совокупляются и не делят кровать, но она часто приходит после коронации по ночам скрасить свое одиночество за бессмысленными разговорами или молчанием. Он поворачивает голову и замечает Эйми. Эйми. На секунду внутри все замирает. «Она пришла», — раздается в голове. Эйми выглядит потерянной, разрывающейся от собственных чувств, и Эйгон не знает, как ей помочь. — Эйми, — разрушает хрупкость тишины он. В ночи ее единственный глаз горит бирюзой. Он не спрашивает, зачем она здесь, почему пришла, не говорит ничего. Эйгон боится, что это сон, что он проснется и откроет глаза, а она растворится в утренних лучах солнца миражом. — Он кричал перед смертью, — вдруг начинает рассказывать Эйми, словно продолжает уже начатый ранее разговор, — когда Вхагар сомкнула челюсти и перекусила его дракона, я услышала крик, точно писк котенка, которому прижали дверью лапу. Эйгон молчит. — Знаешь, что самое забавное? — спрашивает Эйми, — мне было плевать. Сначала я думала, что мне полегчает, что долг наконец уплачен, что я почувствую радость, но мне было все равно. И даже потом не полегчало. — Было бы странно, если бы на пире ты выглядела счастливой, — шепчет Эйгон. Эйми хмыкает, соглашаясь. — В истории меня запомнят, как женщину, развязавшую войну, — с усталостью произносит она, — Убийцу Родичей. Эйгон молчит, не зная, что сказать. Против правды не помогут никакие оправдания. — Но единственное, о чем я думаю все это время, — признается Эйми, — так это о том, что должна выйти замуж за Баратеона. Эйгон тоже только об этом и думает. — Эймма Баратеон, — тихо замечает он, — звучит просто чудовищно. Эйми не отвечает. Она неожиданно напряжена — понимает Эйгон — словно решается что-то сделать, изменить, поменять. — Ормунду Баратеону несказанно повезло, — шепчет он, касаясь ее волос. Неожиданно, но Эйми не отшатывается, только дергается и замирает под его лаской, — что его женой не станет какая-нибудь девица из Штормовых земель, а сама сестра короля. Ее волосы на ощупь мягкие, точно шелк. Эйгон чувствует раздражение, даже гнев — все это, начиная с серебристых локонов и заканчивая длинными, крепкими ногами, достанется Баратеону. Дракон не должен подчиняться оленю. — Ты хочешь этого? Может, этот Баратеон хотя бы красив… но Эйми всегда было плевать на красоту. Ей, как и любому Таргариену, нравилось безумие, пламя и кровь. — Не будь дураком, — резко отвечает она, — конечно, нет. Но это… это мой долг. Матушка часто собирала в детстве их у себя в комнате и наставительно говорила о долге и жертвенности, чести и приличиях. Эйми впитывала все это как губка, тогда как Эйгон засыпал еще на первых словах, пригревшись под пледом у камина. — Долг, — смакует это слово как вино Эйгон, — и что он принес матери, кроме страданий? Что принес мне и Хелейне? Матушка вынуждена прожить лучшие годы с безразличным больным мужем, забывающим ее имя, они с Хелейной не лучше — прячутся друг от друга и клятв, данных перед верховным септоном. Он смотрит каждый раз с удивлением на детей, когда изредка заходит в детскую и натыкается на близнецов, играющих со служанками на полу. — И что ты предлагаешь? — ядовито интересуется Эйми, приподнимаясь на локтях, — отказать Баратеонам, потерять их поддержку, а потом сбежать с тобой в Вольные Города и сочетаться браком? Пустые мечты. — Я просто хочу… — начинает говорить он, а затем качает головой. Нет, не так. Тоже приподнимается на локтях — их лица оказываются друг напротив друга. — Он отнимет твои лучшие годы, спрячет в своем замке как пленницу и будет хвастаться перед лордами драконицей на цепи, — шепчет, — а я просто хочу, чтобы хотя бы ты оказалась счастлива, раз никто из нас не смог. Эйми смотрит на него долгое мгновение, даже не моргает, будто не верит, что он способен на такие слова и на такие чувства, и Эйгон уже хочет опять лечь на подушку и попытаться урвать остатки сна, когда она рывком приближается и целует. Жадно, грубо, страстно. — Возьми меня. — Что? — выдыхает Эйгон. — Возьми меня, — повторяет она шепотом, заползая рукой под его ночную рубашку, — сегодня ночью я хочу гореть с тобой. Эйгону не нужно больше слов — он прижимает ее ближе, обхватывает за талию, ощущая то самое обтягивающее платье с пира. Его пьянит близость с ней так, что дрожат руки, и застежки платья поддаются с трудом. От Эйми пахнет до боли знакомо и притягательно — драконом, цветочно-травяными маслами — и он прикасается губами к ее ключицам. Слишком редко с кем он позволяет себе быть мучительно ласковым, необычайно нежным в противовес своей любви к грубой похоти и жестокости. Только с ней. Эйми замирает в его руках, точно статуя, когда Эйгон снимает платье и откидывает в сторону свою ночную рубашку. — Не бойся, — шепчет он. — Я не боюсь, — сердито прерывает она. Эйгон хмыкает, но ничего не говорит. Преувеличенно ласково целует ее шею, не оставляя следов — а хочется, до боли хочется, пометить, заявить на весь мир, что она его хотя бы на одну ночь — касается губами мочки уха. Эйми еле слышно вздыхает. Сестра в его руках не похожа на податливую шлюху с плавными округлостями — она колкая, с выпирающими тазовыми костями и жилистыми мышцами. Он прикасается губами к ее животу, ведет вниз. Она выгибается и шепчет что-то бессвязное, кусает губы и пальцами собирает простыни. Его пленит ее неопытность, почти скрытая под фасадом лживой самоуверенности робость. Тело Эйми под его губами покрывается мурашками, и Эйгону хочется улыбаться. Он делает то, что мечтал давно, о чем помышлял еще тогда, когда только ударился в свое помешательство — покрывает поцелуями внутреннюю сторону ее бедер. — Ты забыл, как трахаться? — раздается сдавленный голос, и Эйгон хмыкает. — Я наслаждаюсь, — отвечает он, еще раз целуя ее, — тобой сложно не наслаждаться. Эйми не отвечает — ей всегда было тяжело принимать комплименты. Даже когда Эйгон шептал, что она очень красивая и с этим шрамом, отсутствующим глазом и повязкой на пол-лица. Даже когда мужчины смотрели ей вслед. Эйгон предупреждает: — Будет больно. — Я знаю. Наверное, ей тяжело терять контроль, но Эйгона неожиданно для него возбуждает ее покорность. Он касается ее промежности пальцами, разводит нежно-розовые губы и чувствует влагу. От этого в ушах шумит. Он нависает над ней и тянется поцеловать. Эйми отвечает, но кусается, смотрит с вызовом — не как Хелейна. Жена возникает в голове внезапно и сокрушительно, и Эйгон вспоминает ее недоуменный смиренный взгляд, когда как Эйми кажется настоящим драконом. Может, именно за ее несгибаемость он и не смог отступить от нее в первый раз. Эйми шипит, когда Эйгон в нее входит, впивается ногтями в спину до резкого укола боли, пусть он и старается быть осторожным и даже нежным. — Не останавливайся, — шепчет, — если ты остановишься, Эйгон, я убью тебя. Эйгон двигается, медленно, осторожно, пусть и хочется по-другому, хочется сцеловывать ее стоны с губ, но Эйми только молчит, стискивает зубы и утыкается ему в ключицы, скребется по спине кошкой, так, что останутся царапины. Боль в его случае — лишь наслаждение. Это не сравнится ни с Хелейной, ни с одной из шлюх, которых он находит в борделях. Она не сравнится. Эйгону хочется сказать, какая она красивая, произнести тысячу слов о любви, но Эйми выгибается, наконец не выдерживает и стонет, и он проваливается в беспамятство чувств. Остаются только ощущения — жар ее тела, запах дракона, шелк волос, волны накатывающегося оргазма и саднящая спина. С каждым толчком Эйгон двигается быстрее, но Эйми не возражает, только дышит тяжело и надсадно. А потом она вдруг кусает его в плечо до крови, Эйгон даже дергается и йокает. Его прошивает оргазмом как раз в этот момент — и удовольствие смешивается с болью. Он выскальзывает из нее, ложится на подушки, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце и дрожащие руки. Ему хорошо — так, что даже мир не кажется таким дерьмом, как обычно. — Ты разочарована? Эйми лежит рядом, не придвигается ближе, но и не уходит. Дышит тяжело и глубоко, рассматривает потолок. Под светом луны ее волосы блестят серебром, и Эйгону хочется широко улыбаться. Этой ночью она его полностью — эти волосы, губы, тело. — Я выйду замуж за Ормунда Баратеона, — напоминает вместо этого Эйми. — Я знаю, — подтверждает Эйгон, но даже это не может испортить его настроение. Он знает — ни один Баратеон не сможет забрать ее девственность, невинность. — Я буду жить с ним в Штормовом Пределе, однажды подарю детей, — бормочет Эйми. Она поворачивает голову в его сторону. — Я рожу ему драконов, — продолжает говорить она, — у них будут светлые волосы и фиалковые глаза, кровь Валирии будет течь в их жилах, и никакое семя оленя их не сотворит. Эйгон смотрит на нее, не отрывая глаз. Он не может поверить, не знает, как в это поверить. — Я не могу быть твоей Рейнис, — отвечает на все невысказанные вопросы она, — не могу даже стать твоей Висеньей, но… — Ты можешь быть моей Эйми, — порывисто говорит ей Эйгон. Она фыркает, услышав эти слова. Ее лицо под лунным светом становится во много раз прекраснее, и сердце Эйгона сжимается от нежности. Он знает, что о них не расскажут в летописях, что мейстеры не напишут ни слова о том, что он чувствовал все это время к ней, как был одержим, как зависим — и как она очевидно зависима от него — но плевать. В его памяти навсегда останется этот момент, вкус ее губ и сокровенные слова. — Да, — соглашается Эйми, — могу.