... И взгляд в будущее — это любовь

А ведь он же был здесь недавно. Это было… на прошлой неделе? Воспоминания путались. Артемий и правда пытался вспомнить точно, но мысли витали слишком лёгкие и прозрачные, чтобы можно было их ухватить. Да хотя бы одну из них. Но он и приходил сюда не для размышлений, совсем наоборот: ему ни в коем случае нельзя было о чём-то размышлять. А вот успокоить сердце – надо. Просто… чтобы оно пореже билось. Пореже, чтобы не было надрыва. Вот он и сидел. Сколько? Если бы он только знал. Но не всё ли едино, ведь в Соборе время почти замирало. Виктор долго правил механизм, совершенствовал его. На самом деле с единственной целью – дать своему брату больше времени. Ему, не всем, чтобы не перестали расти дети, чтобы скорее заживали раны города, чтобы подрастала рабочая сила. Чтобы всё же перемахнуть реку и построить особенный город. Глядя вверх, на машину, Артемий позволил себе задать один-единственный вопрос. А для себя Виктор отмерил пару лишних лет? В любом случае, совсем остановить время он не мог. То, что внутри оно тоже почти замирало… почти, ещё ничего не значило. Но зато можно было сидеть здесь очень долго, очень, не боясь, что в городе хватятся врача. Ведь в городе время текло иначе. А он цепенел. Тут. Интересное дело… можно было бы назвать это побегом? Таким вот побегом в забытье. Артемий бездумно смотрел, как ложатся подкрашенные витражами лучи солнца, как они стелятся по центральному проходу, иногда касаясь лавок, зажигая дерево алым. Над головой тихо постукивала машина. И всё, более никаких звуков. Тишина. Почти-безвременье. Почти-бесчувствие. Почти… да кого он пытался обмануть? Себя ведь всё равно не обманешь. Поток воздуха коснулся плеча. А уже затем тихонько скрипнули петли двери. Артемий не обернулся, застыв и лишь слушая. Кому пришло в голову тоже прийти в Собор? Зачем? А шаги, последовавшие за хлопком, были совсем лёгкие, но не беззвучные. И вот фигура замерла рядом. Светлая фигура, даже тень она отбрасывала бледную, совсем прозрачную. Артемий поднял взгляд. – Я могу сесть рядом? – спросила Виктория. Он молча отодвинулся, и она села, и села ближе, чем могла бы, как будто нарочно, а, может, и впрямь?.. Они молчали, над ними всё так же двигался маятник, перетекали частицы песка, что-то тихонько стучало. Виктория закрыла за собой дверь, а значит, время по-прежнему почти стояло. – Август в этом году будет хороший, – наконец заговорила она, – прохладный. После жары и сухости он подарит нам дожди. Я чувствую… уже завтра. Очень интересный год, правда? Артемий кивнул. Безучастно, но он слушал её, правда слушал, а не просто делал вид. И даже понял, что она попыталась его отвлечь. – Артемий, – тонкая лёгкая рука опустилась на его сжатые в кулаки пальцы, – посмотри на меня. Он не хотел двигаться, но голову всё же повернул и выпрямился. Какая разница, если Хозяйка и так слышала отголоски его чувств и ничего нового в его глазах не увидела бы. И хорошо, что так. Скрывать, пытаться прятать надлом незачем – бессмысленно, помочь она не поможет, а пытаться закрыть ладонями, как дитя, разве это хоть когда-нибудь кому-то помогало? Только больше сил уходило. А Капелла была красивой. Такой вот по-ангельски красивой, тонкокожей, светлой, с россыпью золотистых веснушек на лице. Не такой резкой, как Мария, не такой жёсткой. У Марии и тень была другой, тёмной, густой. Более насыщенной, чем у остальных людей. – У тебя глаза усталые. Артемий ответил коротко: – Бывает, – а голос ему самому показался не своим, слишком хриплым, странным, утробным. Поганым. Он опустил взгляд на свои руки и… почудилась кровь на них. Нет, конечно не кровь… это алый свет витражей падал на пальцы. И уж тем более крови не могло быть на бледных тонких пальцах Капеллы. – Я подумала, может… может, нашему городу не хватает праздника? – Что?.. Праздника? – Да, чего-то такого, что нас всех порадует и повеселит. – И что же это будет за праздник? – … я не знаю. – Я тоже, Виктория. Я тоже. И она замолчала совсем, но продолжала легко держаться за него. И даже чуть наклонила голову к его плечу – почти прикосновение. А маятник всё качался, медленно, размеренно, исполняя функцию, заданную творцом. И лучи солнца всё так же ложились на проход и скамьи, касались сжатых пальцев. – Артемий, пойдём отсюда? Она бы его не оставила сейчас, Бурах чувствовал. Чувствовал её тревожные мысли. Тогда и верно, незачем им здесь быть. – Пойдём. За порогом Собора всё было иным. Он не смотрел на реку, на мостик, ведущий на небольшой участок земли над рекой. Не смотрел на штырь, один-единственный, напоминание о том, что в этом месте когда-то стояла невозможная башня. Пока они миновали Площадь Мост, тени уже поменяли своё положение, это было очень заметно и так удивляло после бездвижья в стенах машины. Надо было придумать, какие слова сказать… потому что молчание они сохраняли, не тяжёлое, не давящее, но уютным его тоже было не назвать. Редкие прохожие были заняты друг другом, и ни одно слово не остановило Хозяйку и жреца, они так же степенно, под руку дошли до Глотки. Пахло перегоревшим полуденным зноем, пахло дорожной пылью. Ещё пахло предчувствием дождя. Да, Виктория права, будет дождь. – Ты мог бы зайти к нам как-нибудь, – сказала она. – Но я часто у вас бываю. – Это по делам Уклада… а я имею в виду просто так. – Хорошо. Я зайду. Что-то мешало ей говорить прямо, но это было хорошо. Артемий не чувствовал в себе сил, чтобы говорить о прошлом. Прошлое – прошлому. И незачем поднимать эту тему вновь. Разошлись только у моста, ведущего в Землю. Капелла осталась стоять у пустыря и смотрела, как он отдалялся и отдалялся, а он чувствовал затылком её обеспокоенный взгляд. То, что с ним происходило, напоминало осеннюю хандру. Вот только до осени был целый месяц, а сердце билось так медленно, как будто было готово укрыться первым снегом, укрыться и замереть – до весны. Когда бы ни пришла бы эта весна. Или… она не придёт никогда. С приближением сентября всё будет становиться только хуже, он знал. Зато зимой станет спокойнее. У Верб ощущение взгляда исчезло бесследно, как и свербящее чувство в груди. Как морок развеялся – ему стало полегче. Просто… просто нужно себя останавливать, не размышлять, не смотреть в собственное сердце и не слушать его. Вот тогда будет ему и спокойная жизнь. Артемий выдохнул, пошёл скорее домой, заметив пару собак дальше по улице. Они убегали, виляя хвостами. Дальше забор, калитка в двор и… дочь. Мишка смотрела собакам вслед, рассеянно и немного хмуро. – Мишка, ты чего здесь? Она сорвалась с места, подбежала, взяла его за руку – и это было гораздо теплее, чем прикосновения Виктории. Теплее и как-то… нужнее. Дочь нуждалась в нём, и Артемий сжал её ладонь, испытав чувство стыда. Ну вот он, папаша, оставил ребёнка стоять и ждать тут, лучше бы лишний раз почитал бы с ней сказку. В закатном свете тёмные волосы Мишки блестели теплом. Она смотрела вверх, чуть хмурясь. – Опять она пришла. Я не люблю её, не хочу с ней сидеть. Ждала тебя здесь. – Пойду разберусь. Она не говорила, чего хочет? – но дочь помотала головой. – А Спичка что? – Спичка в магазине застрял… зацепился языками с кем-нибудь. Он только ушёл – и тут она. Убери её. Артемий усмехнулся. Человек не кукла, в ящик не запихнуть. – Хорошо, пойду посмотрю, послушаю её. Ты будешь здесь? – Здесь. Я подожду, – она сильнее сжала его руку, прежде чем отпустить и пошла к качелям. Артемий заметил, что она из косичек Мишки немного растрепалась, как будто она часто перебирала заплетённые прядки. В нетерпении, наверное. Артемий подмечал такие вещи. Было ли что-то, что так же выдавало его переживания, что-то такое, что он делал бессознательно и бесконтрольно, не замечая? Может, он часто поправлял рукав? Или то и дело оттягивал ворот, будто тот его душит? Если бы знать. Анны не было на первом этаже. Не нашлась и на лестнице, хотя она частенько садилась на нижних ступенях, обняв колени. Артемий поднялся, но и в коридорчике наверху было пусто, и он заглянул и туда, где всё ещё шёл ремонт, но гостьи как не было. Только если… только если она не решилась войти в личные комнаты. И ведь не обругать её, не выставить вон – что-то случилось с ней четыре года назад. Со всеми случилось… но с ней, пожалуй, вышел особенный случай. Дверь в его комнату была открыта. Это насторожило, но то, что он увидел там, схватило в испуге сердце. Анна сидела на полу, у комода рядом с кроватью, в ящиках которого бесстыдно копалась. И она крутила в руках поводочек. Он видел, как её пальцы, обтянутые полупрозрачной сеточкой перчаток касаются потёртой кожи. – Лезть в чужие вещи – некрасиво, – сказал он негромко и вкрадчиво. Хотелось немедленно подойти и отобрать из её рук дорогую вещь, хотелось выставить её вон. Но маленьких не обижают. Маленьких… Анна вздрогнула, съёжилась, становясь ещё меньше в ворохе своих цветастых одежд, втянула голову в плечи. Но всё же ожила быстро. – Ты свой. Я знала, знала, что ты свой. Ты можешь говорить с ними на их языке. И держала, держала же его, не выпускала. Артемий подошёл, не ускорив шага, забрал из цепких белых рук ошейник и повод. – С твоей нелюбовью трогать вещи… ты слишком глубоко сунула свой нос. – Ты же врач. Безопасно. А я хорошая. – Вижу, какая ты хорошая. И если увижу ещё раз – немедленно отправишься домой. Без разговоров. Он сжимал поводочек крепко – вот-вот побелеют пальцы. И после выговора немедленно убрал его в другое место – на одну из полок шкафа. Временно… когда Ангел уйдёт, нужно будет найти для него место получше. Анна же, огорчённая не на шутку, так и сидела на коленях на полу, сжимая теперь ткани своих длинных юбок. Не возмущалась, может, и правда удалось её пристыдить. – Зачем ты пришла? Пальцы дрожали. И было гадливо оттого, что чьи-то руки как будто… как будто хотели запятнать памятную вещь. Как будто вместе с этим чужие руки коснулись и сердца. И его обдало холодом. Анна подняла глаза, и обиженные, и жалостливые. – Сердишься. – Да. Тебе тоже не понравится, если я начну возиться в твоих комодах. – Прости. Прости-прости. Я буду хорошей. Буду-буду. Раньше он думал, она притворяется. Думал, капризничает, артистка, и всё это – всего-навсего блажь. Но с тех самых пор, как он впервые услышал от неё вот такую речь… с тех пор мало что изменилось. – Что же с тобой тогда случилось? – спросил он, не ожидая ответа. Не ответит – так говорило предчувствие. Но глядя в её испуганные глаза он всё чаще вспоминал, как она держалась раньше. А ещё вспоминал её в запятнанном Песчанкой доме, рядом с колыбелью. Она более всего походила на воровку тогда, но вовсе не потому, что хотела вытащить ребёнка из дома, в котором тот был обречён. – А всё же что за Ящик?.. Но Анна заткнула уши, подняв руки так, чтобы не касаться ладонями лица, а только прижала плотно предплечья по обе стороны головы. Зажмурилась. – Всё, всё. Анна. Анна, послушай меня. Посмотри. Ну? Всё, пойдём, я отведу тебя домой. Так будет лучше. Пётр там? Зря спросил, она не часто выходила из дома. Но когда выходила, то со Стаматиным или тогда, когда его не было дома, а ей становилось скучно. Что ж… его, очевидно, не было в Вербах. – Не будешь ругаться? – прошептала она, отняв от головы руки. Смотрела на его приближающуюся фигуру с опасением, но поднялась на ноги и после недолгого сомнения протянула ему поясок от юбки. Артемий вздохнул и взялся за его конец. – Горе ты луковое. Идём. Прикосновения к рукам она так и не терпела. Пётр спросил однажды: пройдёт ли это со временем? Полагал, что Анна сошла с ума, потому присматривал за ней, беспомощной и чудаковатой, быть может, находил в этой заботе утешение. Что бы не связывало их раньше, сейчас это было опекой несчастного человека над больным человеком. Только едва ли она болела. Вот так, будто на поводу, он повёл её вниз по лестнице, сквозь первый этаж, а затем и через двор. Мишка проследила за ними, и в глазах её он прочёл облегчение. Артемий не сомневался: стоит ему вывести Анну на улицы города, как дочь вбежит в дом. Анна даже не оборачивалась, только сократила дистанцию, сгорбилось, шла на полусогнутых ногах, прячась за Артемием, как за живым щитом. И только за порогом её дома он выпустил поясок и спросил: – Идти-то два шага, зачем пряталась? Как же ты до нас-то дошла? Анна выпрямилась, но по сравнению с ним всё равно казалась маленькой. – Они рядом с тобой почти всегда. И, переступая через шторы, оставленные прямо на полу в куче, какие-то досочки и канаты, Анна встала на цыпочки, расставила в стороны руки. Во всех тех тряпках, которыми она закрывалась от мира, Ангел казалась не изящной, а забавной. – Кто? – Собаки. Мне страшно. – Нестрашно, они же свои. Но она взглянула на него с таким кислым выражением, что и убеждать не хотелось. Собаки в городе были всюду, заботой двоедушников четвероногий народ процветал, при этом исправно служил людям. Мокрые холодные носы тыкались в ладони, отчего те становились теплее. Собаки присматривали за малышами, охраняли развалины, не подпускали к складам. – Ладно. Чего ты хотела? Они поднимались по лестнице. С каждым их шагом в воздух поднималась пыль. Только благодаря чутью Артемий не сбил в полутьме сложённые на ступенях коробки. Вечный переезд. Вещи Петра наверняка, сколько они здесь уже стояли? – Ты можешь сказать всем, что я хорошая? – Ты и сама им это говоришь. – Не верят. Не играют. Не любят. – А если я скажу, то поверят? Анна остановилась у софы, выдвинутой почти к самой двери, забралась на неё с ногами. Артемий оглядел комнату, но взгляд зацепил лишь разбросанные по полу игрушки: несколько тряпичных кукол, шарики разных размеров, деревянная фигурка птицы… – Тебе поверят. Ты скажи им. Скажешь? – Скажу. Может быть. Если будешь хорошо себя вести. – Буду, – тут же отозвалась она. Как будто согласилась бы со всем сказанным. Даже больше, как будто даже не слышала толком условия, как в одно ухо влетело, так из другого вылетело, не задерживаясь. – Это всё? Тогда подожди Петра, поиграй. Ты же хорошая? – Хорошая, – согласилась Анна и заулыбалась. Можно украсть деньги. Можно украсть вещи, еду. Можно украсть даже дом или имя. Но можно ли украсть детство? Анна не притворялась. Не строила из себя ребёнка. И как это было странно: девица, самостоятельная настолько, насколько самостоятельны семилетние дети, мыслящая как дети, непосредственная как дети. Даже о том, что она помнит о прошлом, а что нет, Артемий не мог судить. Что-то помнила, чувствовала вину, понимала, что виновата и старалась избежать возможного наказания. И Бурах даже знал, за какие преступления. И о тех, что не знал, догадывался. На улице его чуть не ослепило заходящее солнце: настолько было темно в убежище циркачки, а теперь всё было ослепительным, светящимся, ярким. Но вместо облегчения Артемий вновь испытывал свербящее беспокойство, одолевало чувство, будто вскоре случится что-то очень нехорошее. И предотвратить это никак нельзя. Вот! Вот это чувство: уже ничего не получится сделать, никак не выйдет ни на что повлиять. Что бы ни случилось, его скрутило по рукам и ногам, не шевельнуться. Время его действий… утекло. И в нём самом совсем не осталось силы. Нельзя было думать, нельзя размышлять. Артемий спешил скорее снова оказаться дома, тепло дочери могло прогнать тревогу. И он… убрал же поводочек? Спрятал его? Необходимо переложить его в надёжное место. Мишка была дома. Она наливала воду в чайник, попросила поставить его на плиту. Артемию показалось, она чувствовала, что с ним что-то не так, но не знала, как это исправить. Артемий тоже не знал, но пытался выглядеть лучше, чем он чувствовал себя на самом деле. Дочь заслуживала хорошей, спокойной жизни. И он хотел, чтобы ничто не беспокоило её. Жаль, из него выходил очень скверный актёр. Вернувшийся ученик позволил Артемию под надуманным предлогом подняться наверх. Действия сами выходили поспешными, неровным было сердцебиение. Вот шкаф. Верхняя полка. Артемий сжал потёртую кожу. На мгновение его всего окутало успокоение. На этот краткий миг исчезла тяжесть, это его неизменное свойство, последствие совершённых действий. Пусть на миг, но он не прилагал усилий, чтобы заглушить то, что жило в его сердце. Всего лишь миг… А затем он взял себя в руки, переложил поводочек в ящик у кровати. И заставил сердце замолчать. Он видел это снова. Свет факелов, лёгкие шаги невест. Тени, пляшущие на стенах. И он вёл Линию вверх. Перст оставлял в теле разрез, кровь набегала с задержкой. Кровь ли? Нара сперва не дрожала. Она говорила, пока он раскрывал её чрево, и влажная горячая плоть пачкала руки красным. Она говорила, даже когда он добрался до дуг костей. А вот потом она начала дрожать. Он чувствовал, что его самого трясёт. Всё было сном, кошмаром, тем, что не могло происходить наяву. Он упрямо верил в это до последнего. До последнего… Пахло влажной землёй и сырым мясом. Кружилась голова. Умирая, Нара захрипела. Он чувствовал, внутри её тела было что-то твёрдое, то, что нужно было достать, непременно, иначе он бы никогда не узнал ответы. И пока она была тёплой, пока скупо лилась её кровь, он закрыл ей глаза. Артемий подскочил на постели. Собственное дыхание оглушало, сердце заходилось. Вокруг – тьма, только узкие окна светились светом уличных фонарей, а в комнате тени сжирали этот свет. Пару секунд, и удалось понять, что ему приснился сон. И что он у себя, в небольшой тёмной комнате, в своей постели. Холодный пот застывал на коже. Не сразу пришло осознание, что он трёт ладони, как бы стирая с них… нет, нет, ничего на них не было. Только сон. Как страшно, что четыре года назад это был вовсе не сон и даже не навеянный морок. Дрожа, Артемий поднялся, достал другую кофту, бросил на пол впитавший его ночные ужасы влажный, холодный тканевый ком. Сердце всё не унималось, он устал убеждать себя в бесплотности сновидений. Это же было, всё было. И её горящий взгляд, и кровь на его руках, предсмертные хрипы. Он препарировал живое существо. Удары сердца сделались глуше, медленнее. Но каждый удар был сильным и болезненным. Артемий сел на кровать, глядя в пустоту. Не думать. Не размышлять. Не вспоминать. Только это его спасёт. – Папа? Не моргнув, Артемий перевёл взгляд на приоткрытую дверь. – Что, Мишенька? – сиплые, неприятные звуки. Как он не старался, в словах было больше застывшего страха, нежели тепла. – Не спится. Можно с тобой? – Можно. Конечно можно. Мишка сразу же забралась на кровать, легла у стенки. Лёг и Артемий. Он теперь мог думать только о том, чтобы ей было тепло и спокойно. И закутал дочь в одеяло, погладил по волосам. Отгонял от себя сомнения. Имеет ли он право быть отцом? Имеет ли право прикасаться к ней своими руками? Имеет ли право утешать себя её привязанностью? Она быстро уснула, ткнувшись лбом ему в плечо. Сопела. Артемий уснул следом. Без мыслей, без воспоминаний, на этот раз и без сновидений.