... И взгляд в будущее — это любовь

Он и правда не так часто позволял себе побеги. То есть… те отсрочки от дальнейшего осознания всех последствий, что ему предстояло встретить лицом к лицу. Иначе бы его просто загрызла совесть, ведь тепло оставалось. Оно было в его руке небольшой ладошкой дочери. Он должен был оберегать её, должен был заботиться о ней. Защищать. Он думал об этом каждое утро, поднимаясь с постели или же глядя на спящую под боком Мишку. Забота о ней отвлекала от больших вопросов, ответить на которые Артемий уже никогда не сможет. Забота о Мишке, обучение Спички, работа. Самое важное и необходимое. Если не было работы, хотя бы бытовые заботы заполняли собою дыру. Но это утро он встретил с яркой, нестерпимой потребности. Артемий хотел увидеть Его. Хотя бы ненадолго, хотя бы вскользь. Увидеть его идущим по улице. Или как он стоит в тени с друзьями в окружении виляющих хвостами собак. Хоть бы несколько секунд видеть его. Это желание разрывало Бураху сердце. Не раз он уже испытывал его, но никогда позволял себе найти Ноткина, с ним поговорить. Чтобы что?.. чтобы после секундной вспышки радости чувствовать отчаянное желание убежать? Не говоря от том, что он может помешать. А быть помехой… вот этого Артемий не мог себе позволить. Раньше атаман сам часто приходил в этот дом, но… потом появлялся всё реже и реже. Может, и к лучшему, так он не узнает о том, какие чувства внушил сердцу Бураха. – Пап? Это мягкое тихое слово прогремело громом, Артемий едва ли не вздрогнул. – Миш, ты… не спишь? Чего ты? Давно проснулась? Как мог он скосил глаза, но видел только встрёпанную тёмную макушку. Она, кажется, и не смотрела вверх, просто смирно лежала, привалившись к плечу отца. – Вздыхаешь. Тяжело так. А он-то правда думал, что Мишка ещё спала, не двигался, чтобы не нарушить сон. – Я всегда тяжело вздыхаю. – Но сейчас очень тяжело, – она завозилась, приподняла голову. – Я не сплю не давно. Ты не заболел? Наконец он видел её: пристальный взгляд под насупленными глазами, по-серьёзному сжатый рот. Это он вот так же делал, когда осматривал пациентов? Тёплая ладошка опустилась ему на лоб, и Мишка шире раскрыла тёмные глаза: – Ты не горячий. – Вот и хорошо. Почему ты думаешь, что я болею? Заспался? – Примерно так. – Ну тогда давай вставать, а то Спичка тоже так подумает. Чувствовалась в дочери особая проницательность, умение понимать вещи такими, какими они и были. Даже если бы он тогда, давно, не говорил об этом с Викторией, понял бы быстро. И Артемий скорее хотел снова оказаться в центре дел и забот, только бы не показывать ей ту гулкую пустоту, что росла в нём все четыре года. И за себя боялся, боялся открыть эту дыру кому-то другому, и за неё боялся, она заслуживала внимания и заботы, а не вот это… что там происходило у него внутри. Снова всё завертелось в маленьких и важных заботах, время играло тут на руку, бежало, подгоняло. Занятия Мишки вот-вот начнутся, а она ещё не ела. Только-только он с облегчением понял, что она научилась выстраивать связи с другими детьми, совместное обучение и неожиданное старшинство среди младших этому помогли, и Артемий не хотел, чтобы она часто отрывалась от общего графика. Совместно проведённое время для детей, превращающихся в подростков, было важно. Пока ещё не было такого деления на группы и круги общения, пока ещё не было вспышек неуправляемых чувств и конкуренции. Пока дружить было просто. Это было хорошее время для неё. Внизу завтрак уже ждал, а ссутуленный Спичка, доедающий бутерброд, быстро писал в тетрадь. Артемию доводилось заглядывал в неё пару раз – хаотичные заметки обо всём на свете, выстроенные так, как пожелается хозяину тетрадки. Пахло хорошо, было тепло. – Жуйте и отведу Мишку, – сказал ученик с набитым ртом, отряхнул с пальцев крошки. Так и не поднял взгляд. То, что Артемий вчера к вечеру куда-то ушёл, не обсуждалось. Но если бы спросили… что ответить? На ещё тёплой сковороде дожидалась своего часа яичница с жареным луком и колбасой. Мишка подошла и оценила её внешний вид и запах, потом осторожно потрогала кончиком пальца край сковороды. – Ещё горячее, папа. Положу тебе? – Я сам сейчас вам положу, – Спичка оставил карандаш и поднялся. – Сковорода тяжёлая. Давай-давай, Мишка, садись. – Папе положи больше. – Тут всем хватит. На. Артемий не сказал пока ни слова, промаргивался, вдыхал запах еды. Но отчего-то не мог отпустить мысль, что Спичка куда-то торопился. Не из-за занятий Мишки. – Спасибо, – сказал он, отделяя первый кусок вилкой. – Ты собираешь уходить? – Да так… Ненадолго, надо стираться же. – Сегодня будет дождь, стирку отложим. Посмотреть надо, что завтра будет, – вилка чиркнула по дну тарелки, тёплый мягкий кусок приятно отдавал вкус сладкого жареного лука. Спичка поспешно отставил пустую сковородку и подлетел к окну, разглядывая небо. Смотрел, смотрел, пока Мишка тоже пробовала первый кусок, а потом разочарованно обронил: – Чёрт. Торопился всё-таки. Предчувствие кольнуло нехорошо, из глубины. – Куда собирался-то? Спичка выдохнул резко, в досаде он бывал очень честным и многословным, и только стоило ему обернуться, как слова запросились наружу: – Последнего видела в степи, последнего! Хоть посмотреть можно, что он такое. Последний же. Проглоченная яичница показалась камнем в желудке. Рукам стало холодно, но и мускул на лице не дрогнул. Пока что. – Кто видела и кто последний? – спросил он, но глаза уже опустил, смотрел на тарелку совершенно без аппетита. Спичка замолк, потом подошёл к столу и сел. Заговорил уже спокойно, даже осторожно. – Ну… Клара появилась. Она же из ниоткуда появляется, потом исчезает. Вот и с утра всё галдели, что, мол, она провожала умирать последнего одонга. Где-то у слепых рельс, за камнями. Мне интересно… потому и хочу посмотреть. Они же быстро исчезают, только тряпки остаются. Ещё ни одно тело не могли застать. Вот я и… – он помолчал, а потом сказал тише: – Я же могу сбегать посмотреть? Тем более если дождь… если дождь, то надо скорее бежать. Холодно. Как стало холодно. Артемий вновь взялся за вилку, с трудом, отрезал ещё один кусок. Во рту было сухо, горло бы промочить, а он и сглотнуть не мог. – Ну сбегай, – сказал как мог равнодушно и скорее откусил от яичницы, чтобы не пришлось ничего больше говорить. Чувствовал взгляд Мишки и слышал, как старательно вдруг Спичка начал собирать со стола крошки, наводить порядок. Тот… тот вечер, когда он закрывал подвал заводского здания, не забудется никогда. Всё то, над чем он работал во время эпидемии, останется в прошлом. Вновь. Сперва он оставил это, уехав учиться. Теперь… теперь всё оборудование стало просто напоминанием о деле, которым его семья занималась очень много лет, так долго, что и корней не рассмотреть, так глубоко они уходили в землю. Когда Горхон наполнился кровью, Песчанка уже не была так страшна. В своих же носителях, в заражённых, погибала, не множилась, её мог побороть человек. Кому было совсем плохо, тем давали больше кровавой воды, в совсем тяжёлых случаях действительно приходилось вновь делать панацею. Пока кровь не остыла, пока была горячей. Ещё пару дней, и всё. Все заразившиеся обрели ясный ум и почти невредимое тело. Даже те, что раньше страдали от самых разных недугов, лучше себя почувствовали. Артемий собирал самые дорогие вещи, принадлежавшие отцу. Спичка наполнял мешок на каменном столе, но вдруг затих, а потом подошёл в закуток. – А машины? Почему ты не заберёшь их? – А зачем? – спросил Артемий, больше беспокоящийся о том, что Мишка опять будет спать в той комнатке без пола. Есть же нормальная кровать, где мягко и тепло. Спичка молчал и не уходил. Стоял так долго, Артемий не мог не посмотреть на него, потерянного, и мягко поторопить: – Всё собрал? Это последний раз, когда мы сюда пришли. Спичка сверлил его взглядом. – Но машины… как мы будем делать лекарства? Ты же хотел меня учить. – Я буду учить тебя другим вещам, не волнуйся. – Но те лекарства! Почему ты не хочешь их делать? Ты знаешь, какую траву надо смешать, чтобы… – Спичка. Тогда его кольнуло. Ощутимо так, изнутри. Похожее чувство, но в десятки раз сильнее, он ощутил, когда увидел развалины Многогранника. Вернее… не его поломанные грани, а поток крови. – Я… – пришлось подбирать слова. Артемий оставил книги, подошёл к подростку и потрепал его по плечу. – Из чего делать лекарства? – Как? Из трав. – Из каких трав? Они смотрели друг на друга, сперва Спичка выглядел чуть ли не обиженным, как будто над ним смеялись. Потом начал понимать. – Ну она… растёт где-то. Её и раньше было трудно найти. Надо уйти дальше в степь. Он не знал всего… не знал, почему Горхон ещё был розовым от крови, не знал, что многое было потеряно навсегда. – Нет. Их не будет. – Ну… невесты будут танцевать, а потом… – Нет. – Почему?.. И смотрел так внимательно, в самое сердце смотрел, хмуря брови. Ученик Бураха… А у самого Бураха ком в горле стоял, избавиться от него не получалось долго, но надо было сказать. – Песчанка была тоже… чудом степи. Она ушла. Спичка сглотнул. – И всё остальное ушло?.. – И остальное тоже. Скоро ученик вышел из дома и побежал вниз по улице, то и дело задирая голову к серому небу. А Артемий… что он, в самом деле… Насилу доел свою часть, а потом повёл дочь через Жилку. Она молчала, но держала его руку очень крепко. Крепче, чем держалась обычно. Конечно, никакой нужды провожать её не было, как девочка, что годы провела в брошенном вагоне, бродяжничала и исходила босиком весь город, она бы ни за что не заблудилась. Но был смысл в том, чтобы держать её за руку, говорить с ней о том, что она хотела бы на обед или о том, чем думала заняться вечером. Неравнодушие. Совершенно искренне, а ещё забота – вот почему Артемий, когда мог, провожал Мишку к дому в Утробе, позади которого вот уже который год стояла невозможная, полуразрушенная лестница вверх. Тепло помогало ему не думать о холоде, закравшемся в живот, о той тяжести, что давила на плечи. Артемий вспоминал первые совместные занятия, они начались спустя пару месяцев после того, как оставшиеся в живых сгруппировались в самых удобных для этого домах, вспоминал и то, как не хотела Мишка уходить из дома. Тогда она только привыкала к тому, что у неё есть дом, её собственный дом, приучалась мыть руки и ходить в ботиночках. Привыкала к тому, что её ждут. Что есть такое место, где она всегда будет согрета. – Папа? Артемий понял, что стоит неподвижно. Сколько уже? Мишка смотрела вверх, мимо пробежали ребятки постарше, косясь на врача и его дочь, они скорее поднялись по лестнице, но встали у двери, дожидаясь. – Прости, Миш. Иди. Тебя встретить? Она не отпускала, держалась крепко. – Может, я не пойду? Мы можем… вернуться домой. – Что? Почему? Мишка не ответила и опустила голову. Держалась за него. Артемий вновь думал о том, что слишком плохо контролирует себя, сжал в ответ её ладошку покрепче. – Миш. Мишенька. Подними моську, – она взглянула вверх. Вид у дочери был потерянный. – Чтение, счёт, а потом домой. Я приберусь и сделаю что-нибудь вкусное. И будем дома. Миг сомнения, но вот в её глазах загорелся тёплый огонёк. Тепло, что было настоящим и что звучало в его голосе, убедили сердечко ребёнка. Она отпустила его ладонь. – Хорошо. Приду сама. И, пусть и оглядываясь, поднялась к дожидающимися её мальчишкам. Он вспоминал. Нарочно доставал из памяти трогательные и важные моменты. Первый их нормальный ужин. Не в подвале завода добытая с трудом сухомятка, а горячий, сытный ужин за столом. Или как он показывал ей, как делать потайной шов, а она училась, прилежно, но иногда колола иглой пальцы, совсем этого не замечая. Или как они умудрились заснуть на кресле, книжка тогда выпала из рук и благополучно очутилась на полу, Мишка свернулась в клубочек на его коленях и сопела. Спичка их разбудил тогда, ругался, что могли замять страницы. Та история ведь ему тоже нравилась. А ещё был случай, во вторую зиму, когда они со Спичкой пытались связать варежки. И ведь достали откуда-то пряжу и взялись… с мелочами тёплой детской одежды тогда было не просто, многое скупалось для общежитий, чтобы все сироты были при вещах. Ветер бил в окна, снег валил, а он сидел и наблюдал, как они возятся и путаются в нитках. Тихонько цокали соприкасающиеся спицы, которые принёс им Ноткин. Ноткин. Артемий почувствовал, как за ворот капнуло. Очнулся, поднял голову. Начался дождь. Дети бежали с площадок, чтобы укрыться в общежитии, запоздавшие ученики тянулись к дому, от которого Артемий удалялся всё стремительнее. Но поздно. Он уже думал о том, что не мог в себе заглушить, как бы ни старался. Боже, когда это началось?.. даже на это он не был в силах ответить. Поначалу ничто не терзало его сердце, он мог говорить с Ноткиным свободно, чувствовал тепло, которое могло подарить только пламя дружбы. На Ноткина всегда можно было рассчитывать, он это показал на деле, хотя во время эпидемии Артемий едва ли мог в полной мере оценить всю работу банды подростков и уж точно не был ей рад, но… он давал им лекарства. Не за карту, если бы её не было, он всё равно носил бы на склад склянки, потому что иначе они все погибли бы от голода. Двоедушникам нужно было уходить в город. Никто бы о них не позаботился. И сам Артемий… не мог. Ну сухарь получалось принести, а если везло, то и немного вяленого мяса. Он сам недоедал, а ещё в подвале ждал Спичка и ходила вокруг угрюмая Мишка. Конечно он носил двоедушникам лекарства. Но мор кончился, и началось долгое... на самом деле очень долгое восстановление. Близилась зима. Не всех умерших успели похоронить. Дел было слишком много, и тогда на помощь горожанам пришли подростки и дети, такие, что не боялись работы и несли ответственность за всё, что делали. Кто заботился об одиноких стариках, кто возобновлял производство, кто и посыльный, и грузчик, и обладатель информации? Вот такой вот двоедушник с диким взглядом, каких много, но с самыми дикими глазами всегда был Ноткин. Гордый, прямолинейный, упрямый. И управляющий всем, что делали его товарищи. Скоро о Ноткине знали все. А уже весной паренёк в слишком большой для него одежде вдруг исчез, и появился худощавый, вытянутый, но уже обретающий особую, хищную и тихую походку молодой мужчина. Конечно, это был всё тот же Ноткин, такой же своевольный, но ответственный за тех, кто за ним пошёл. Да и не только за них. Тогда Артемий начал чувствовать что-то. Не понимал, не мог осознать, с ним такое было впервые. И это было что-то лёгкое, постепенно и неспешно оно проникало в него. Или… может, оно было внутри и росло. Он до сих пор не понимал, опасался разбираться в этом, заглядывать в сердце. И когда атаман приходил в дом, бывало, Артемий даже вёл себя тише и сдержаннее, только бы не показать волнения, не показать, что что-то происходило. А оно происходило, и чем дальше, тем большую власть брало над ним. Как к этому отнестись? Как к этому отнесутся другие и сам Ноткин, если поймут?.. Но самым очевидным было то, что Артемий не заслуживал радости нового чувства. Как мог он этого заслуживать, он – богоубийца. Матереубийца. Дети вот только, его дети, не пострадали бы. Чтобы не стало это для них тяжёлым наследством. Артемий остановился перед домом, хотя дождь становился сильнее. Рассеянно провёл ладонью по лицу. Ему казалось, он начал размышлять как старик, а ведь ему только исполнится двадцать семь. Почти тридцать. Права была Лара. Иногда сам чувствуешь, что внутри стареешь быстрее, чем снаружи. Водолазка вся промокла. Артемий вошёл в дом и сразу же её снял, поменял на другую. Зря он начал думать. Не думать, не копаться. Уже ничего не поделать, только жить дальше. Как он Мишке обещал? Уборка и что-нибудь вкусное сделать. Вот этим и надо было заняться. О Спичке он пока тоже старался не думать. Где он и что делает. И о том, что он сказал про Клару. Об Укладе и о том, что надо было вновь идти к ним, посмотреть, как идут дела у тех, кто ещё не влился в город. Вместо этого он вымыл полы к коридорах и лестницу, прибрался в ванной, проверил, сколько у них осталось воды. Посмотрел на себя в зеркале, хмурясь. Это вот он-то дочку на занятие водил? Страшилище. Впервые за последние пару дней побрился, внизу поставил вариться мясо и сел тут же, на кухне, пришить оторвавшуюся от сарафанчика Мишки рюшу. Новый же совсем сарафан, купленный ей прямо после прибытия поезда: она росла, одежды нужно было много, хотелось, чтобы она ей нравилась. Только вот… нитки не подходили. Оно, может быть, и пустяк, взять нить темнее, в шве ведь не углядеть, какого она там цвета. Но дождь поутих, и Артемий, оставив мясо доходить, сбегал в магазин. Глупости… но от этого на душе было легче. А нитки подошли хорошо. Сиреневые, холодного приятного цвета. Как раз то, что надо. Мелочи помогали, мелочи отвлекали его. А вот возвращался он под вновь разыгрывающимся дождём, столкнувшись по пути с вернувшейся дочкой и… Ларой. Они бежали вдвоём, Равель прикрывала рукой голову. Напрасно и наивно, дождь уже замочил ей плечи и растрепавшийся пучок волос. В них он вдруг заметил седые волоски. Мало, но… Он помнил её отца, тот тоже всегда был с седыми висками. – Скорее в дом, – Артемий выхватил из рук подруги свёрток, болтающиеся при беге из стороны в сторону, подгонял Мишку, мягко дотрагиваясь до плеча. Дождь зарядил ещё сильнее, а они трое стояли у окна и смотрели, тяжело дыша, как сереет всё за окном, как рябь бежит по отражениям в лужах. Мишка шумно выдохнула. – Примерненько успели. – Успели, – вздохнул он и только после этого понял. – Лара, ты сюда, к нам? Подруга никак не могла отдышаться, но на бледном лице хоть румянец появился. – Я да… хотела помочь тебе. – А что это? – он поднял свёрток. – А ты открой, – Лара поправила пучок, а затем прошла на кухню. – Ты уже что-то готовишь? Скажи, что нужно сделать. Мишка проводила её взглядом, потом посмотрела на отца и пожала плечами. Сейчас она принимала Лару спокойно, но то что было в первое время. Привыкла, подпустила, но держалась с ней не слишком тепло, как бы Лара не помогала на занятиях и не участвовала в жизни детей. Лара… не слишком ладила с ними, играть не умела и не любила. Но с ней было спокойно. И в свёртке она принесла им конфет. Пришлось зажигать свет, потому что окна совсем застило плотной стеной дождя. Мишка держалась ближе, поднимала на него голову, то и дело приваливалась к боку. Просилась помогать, пока Лара не посоветовала ей почитать вслух, чтобы не отставать от других детей. Мишка согласилась, но только потому, что "папе так будет повеселее", и читала, пока Артемий и Лара расщепляли мясо на волокна, отделяя жилки, прокручивали всё в мясорубке, жарили лук и занимались тестом. Было даже довольно уютно. – Жареные пирожки. Не слишком жирные будут? – Лара присела, глядя на поднимающийся от кружки пар. – Не слишком. Это вкусно, – заявила Мишка, подняв носик, и деловито добавила: – Я отнесу книжку обратно. От печки шёл приятный жар. Артемий подбросил ещё полено и закрыл дверцу. На сковороде зашкворчало масло. – Ты похудел, – сказала Лара ни с того ни с сего. – Это очень заметно. – Да? – Да. Осунулся. Как будто болеешь. Ты и раньше начал худеть, но теперь… – Не волнуйся. Просто… так получилось. Лара помолчала. В масло окунулись первые слепленные пирожки. Артемий не поворачивался к подруге лицом, зная, что не сможет говорить отвлечённо, если будет видеть её печальные, обеспокоенные глаза. – Если тебе тяжело, то ты должен знать: я всегда помогу. Ты только попроси. – Спасибо, Форелька. Если это так очевидно… что же ему делать? Спичка вернулся под вечер. Весь мокрый, по-птичьему взъерошенный. И непонятно, довольный вылазкой или нет, слишком он удивился, увидев у них дома Лару. Никогда ещё Артемий не думал, что она пришла в их дом настолько ко времени. Наевшись пирожками, напившись чаем с конфетами, он отяжелел и захотел спать. Лару обратно домой не пустил, куда ей в дождь? А до дома ей идти и идти. Форель и сама согласилась остаться, распустила волосы, наконец позволила уговорить себя переодеться. Ей постелили внизу, в закутке, где было достаточно комфортно, там недавно закончили ремонт, уже стояла кровать и тумбочка. Комната получилась небольшой, но как удобно теперь было, если вдруг пожалует гость, для него находилось немного места. Артемий долго сидел с Мишкой перед сном. Тихонько говорил, пока глаза дочери не начали закрываться. А он гладил её по голове, радуясь. Она очень хорошо и спокойно засыпала, наелась вдоволь, налопалась конфет. Наконец жила нормальной жизнью ребёнка. И если цель его жизни в том, чтобы дать ей такую жизнь, он был рад этой цели. На самом деле… в эту минуту он был даже счастлив. Задув свечу, он вышел из тёмной комнатки. Без мыслей, успокоенный и достаточно уставший, чтобы надеяться на спокойный сон. Спичка… он пока не думал, что мог бы с ним говорить. Ученик был увлечён сказаниями степи и её загадками, тяжело переносил потерю каждого чуда. Не говорил об этом, да разве такое можно было не заметить? Ходил вот в ту первую чистую осень, искал невест, а тех после зимы ни одной не осталось… Артемий вошёл к себе и замер, глядя на стоящую у окна Лару. Она была странной с распущенными волосами и в большой одежде, его одежде. Равель не повернулась, но как будто видела его отражение в стекле. – Ты долго укладывал её спать. – Я не укладывал, – проговорил он озадаченно. – Просто говорили, а потом она уснула. – О чём же говорили? – Чудная ты, Форель. О чём родители говорят с детьми? Обо всём. Как день прошёл, о чём мечтается. Слушают впечатления или жалобы. – Да… Она твоя дочь. – Как у неё с чтением, правда отстаёт? Пока разговор был таким нейтральным, Артемий вовсе не против был поговорить. Удивление отступило, начали слипаться глаза. – Отстаёт. Другие дети её возраста читают быстрее, но раньше она не занималась. Думаю, для дикой девочки это неплохой прогресс. – Это хорошо, – он опустился на кровать, зевнул. Да, сон подступал всё ближе. Лара обернулась и как будто хотела что-то сказать, но не сказала. Только побледневшие губы шевельнулись, не пророня ни звука. Редкие, стучащие по стеклу капли были громче, чем её шаги и дыхание. Потом она зашторила окно. – Спокойной ночи, Медведь. – Спокойной ночи, Форель. Она погасила свет, а Артемий лёг. Он должен был признать, что день прошёл неплохо. Могло быть и хуже. Только… только хотелось увидеть Ноткина. Как он, как его дела? Какие задачи решал сегодня, о чём беспокоился и чему радовался? Не попал ли под дождь, не промок? Вот бы… вот бы увидеть его… хотя бы на пару секунд.