... И взгляд в будущее — это любовь

Не первый раз Артемий задумывался о том, как резко может поменяться само ощущение жизни. И для такой перемены не всегда нужны были долгие недели или месяца. Иногда хватало и дня. Август в этом году был удивительно хорош, не изматывал жарой, даже наполнил водой реки. И дышалось легко, воздух летний, тёплый, был необычайно свежим. Обновлённым. И хотелось дышать и дышать, наполняться им, не упустить ничего. Иногда от этого даже кружилась голова. Она, в общем, могла кружиться и из-за всеобъемлющего яркого счастья, наполнявшего всё тело. Да, этот август переменил многое. Дел прибавилось и не последнюю роль в этом сыграли простуды и скользкие ступени, на которых ноги не стояли достаточно твёрдо, особенно, если на ногах этих были надеты модные лёгкие ботинки, имевшие существенный недостаток: тонкую скользкую подошву. Началось с того, что один из воинственных талантов, приглашённых Каиными не удержался на лестницах Горнов и упал, повредив руку. Нестрашно, всего-то подождать немного, но досадно, глупо вышло. Как-то по-дурацки. Но ничего, люди, бывает, и не так могут ушибиться, это говорил Артемий, глядя в лица Каиных и видя их досаду. Всё рвались на тот берег. Не могли пока: рано. И не потому, что приглашённые для этого люди то и дело попадали в какие-нибудь истории, просто чтобы город мог принять рабочих и стройматериалы для начала нужно было вернуться к прежнему объёму поставок. Без этого полноценного обмена с внешним миром можно было и не ждать свершений. Они это прекрасно понимали. И всё равно смотрели из окон на другой берег, как будто там и впрямь мог бы за мгновение вырасти город с совсем другой жизнью. Дети начинали заболевать, заигрывались, не замечали, как поднимался ветер, а капли дождя промачивали кофты, футболки. Артемий приходил к ним, хлюпающим носами, следящими немного безучастно за всем вокруг красноватыми и влажными глазами. Но это было ничего, ничего. Он навещал каждого из них и следил, как болезненность уходила, а на детских округлых лицах снова играли здоровый румянец и улыбки. Сам чувствовал себя почти что волшебником, ведь в его присутствии больные становились живее и радостнее. Ноткин подтверждал с улыбкой, пока их никто не мог слышать: – Колдун-целитель. И украдкой прижимался к нему ближе, хотя бы на несколько секунд. Артемий часто вспоминал эти мгновения, как и минуты перед сном или после пробуждения. Он никогда раньше не знал такой потребности в нежности, потребности ощущать, видеть, понимать. Восхищение и любование оставляли на сердце отпечаток света, когда ему с Ноткином приходилось разлучаться и даже когда непростые мысли вновь приходили в голову. Он шёл из степи, один. Пропитанный запахами шкур, дыма и сладкого молока, думал о том, как говорила Тая, бойко и даже дерзко, но весело. Она как будто бросала вызов, не ему, а всему миру. Он думал, маленькая Тычик в конце концов рассердится. И, возможно, обвинит его в том, что Бурах, Служитель, встал не на ту сторону. Но в нынешнем положении было то, что подкупало её: она получала всё большую свободу день ото дня. Ей не докучали старыми запретами, Уклад был смиренен, как никогда послушен и наполнен ожиданием чего-то нового. Тая же перебирала речной жемчуг в небольшой шкатулочке, там же лежали кольца, которые были ей пока слишком велики, сидела в тканях, привезённых из других городов и ела угощения, которые раньше были ей недоступны. Так же она наслаждалась вниманием, которые проявляли иногда приезжие, она принимала их как маленькая царица и добродушно смеялась над ними, не понимающих древнего языка. Раньше, будучи частью забитого рабочего народа, она хотела внимания и почтения не только от хатанге, теперь её желания исполнялись. Ритуалы и старые привычки потеряли для неё интерес, она отпускала их так же, как грусть о покойном отце: помнила ещё его, но сердце легко забывало утрату. Любопытство тянуло её вперёд, и то, что раньше было для неё иным миром, становилось реальностью. Не просто же так она когда-то, совсем крохой, поднялась на Башню… Он остановился, заметив, что подошёл уже к валунам, очерчивающим кладбище. Солнце начало печь, а он едва ли это заметил, думая о маленькой Тычик, а ведь стоило чуть выше поднять глаза, как лучи ослепили. Скорее нужно было возвращаться домой. Непостоянство погоды делало странные вещи, то распахивало настежь окна, светило белоснежным выстиранным бельём в двориках, гудело сомном голосов, то делало город серым и тихим, только, пожалуй, разноцветные занавеси на окнах, особенно если через них горел свет, пятнами жизни раскрашивали этот маленький мир. Артемий замечал новое, приходя по улицам: расписанные стены домов, углы, плиточки камня. Рисунки были небольшими, палитра скудной, тайные художники рисовали не мелками, а стойкой краской. Вот он замер рядом с домом напротив одного такого изображения, заглядывался в линии белой краски, рассматривая птицу. Цапля? Похоже было на цаплю. Одна тонкая нога была поднята, другой ногой силуэт птицы опирался о землю, линия тонула в траве у крыльца, мягкой и высокой, защищаемой тенью домов от летнего солнца. Когда её нарисовали эту цапельку? Когда вообще такое вошло в моду? Но умиляли мазки, выведенные со старательностью, рисунок был кому-то дорог. Артемий пошёл дальше и увидел, как со двора за ним наблюдал всё это время Пётр. Когда между ними осталось расстояния не больше, чем на вытянутую руку, Стаматин заметил: – С неделю как. – Про этот рисунок или про вообще все рисунки? – уточнил Артемий, заходя во двор. – Про этот. – Я раньше не замечал такого нигде. Интересно найти и посмотреть на первый из них. – Для тебя это едва ли будет трудной задачей. Артемий промолчал, поскольку говорил в шутку, но Стаматин был серьёзен. – Анна у нас? – Да, ты знаешь, кажется, она правда что-то вспоминает. Это не просто кошмары. – Чаще просыпается? – Да. И, знаешь, не приходит, не зовёт теперь, как в начале. Молчит, трясётся под одеялом. Как в прятках, когда нужно сидеть тихо, чтобы не нашли. Я думал о том, чтобы передвинуть её кровать к себе в комнату. – Нет, у тебя там тоже краской пахнет. – Хорошо, – миролюбиво согласился Пётр, – Тогда мою к ней, может, тогда она будет просить помощи, а не сидеть одной до самого утра. Но один я кровать не передвину. – Понял тебя. Сегодня помочь? Пёрт молчал. Они вместе вошли в дом, как по невидимой линии прошли вымыть руки. Тут стало заметно, насколько кожа загорела… это когда успелось?.. за прошедшие месяцы Артемия едва-едва тронул загар. Теперь он даже поднял рукав лёгкой кофты, чтобы сравнить, насколько предплечье отличалось цветом от плеча. И как Ноткину всё это время удавалось не обгореть? – Не сегодня, – сказал Пётр. – Я поговорю с ней, узнаю, как она на это смотрит. Даже если Анна повредилась рассудком, нужно спросить её разрешения. – Ну давай. Зови тогда завтра. А где она, собственно? Анна, оказалось, спала. Как зверёныш, свернувшись в клубочек, закутавшись плотнее в свободную льняную накидку, на полу на пледе и подушках, на которых Мишка сидела с приятельницами и пробовала себя в вязании. Недавно они приходили, и журналы так и лежали стопочкой на полу комнаты. Заметив отца Мишка улыбнулась, оторвавшись от своего занятия, она вырезала что-то из газетных листов маникюрными ножницами, а потом приставила палец к губам и показала на Анну. Ну и правильно, пусть спит. В последнее время её поведение переменилось. Пётр мог бы порадоваться самостоятельности, которая начала всё больше в ней проявляться, только он больше беспокоился, потому что страхов в Анне было всё больше. Артемий спустился обратно на кухню, осмотрелся и поставил на плиту кипятиться воду. Стаматин думал о чём-то, думал, такой тихий, незаметный и сам не замечающий ничего вокруг. Только спустя время, когда из носика чайника пошёл пар, а хозяин дома разлил кипяток по кружкам, он вдруг зашевелился и заговорил: – Ты упомянул когда-то, что если бы Каины строили на другом берегу и рыли там ямы, то не встретили бы сопротивления. – Ну… говорил такое, наверное. Так они могут и здесь… вырыть что-нибудь. – Да, да, – отозвался Пётр рассеянно и поскрёб щёку, а затем как-то устало провёл ладонью по лицу. – Я бы даже хотел, чтобы работы велись здесь. По крайней мере, мой проект. – Это который… яма? – надо же, не отказался ещё от этой затеи. – Это будет не просто яма, это, знаешь ли… сад. – Что – сад? – Я думаю, там будет сад. Ну что ты на меня так смотришь? Я хотел бы наполнить её светом, понимаешь? Чтобы быть в глубине, защищённым от ветра, снега, дождя… и видеть свет, много света. Чтобы смотреть на пол и видеть небо. И хорошо бы при этом не видеть себя. Артемий опустился на стул, не сводя с Петра одновременно и любопытствующего, и настороженного взгляда. – А… при чём тут сад? Пётр уставился на него в ответ. – Как при чем? Надо заполнить это пространство. И я понял, что мне всё опостылело, мучился, думал… а потом представил: сады. И деревья такие, которые тут не растут из-за летних зноев и зимних морозов, кустарники, плоды… – Типа как оранжерея? – Да, пожалуй, да… но больше неба вокруг, понимаешь? – Ты у Мишки это подхватил? – спросил Артемий серьёзно, без осуждения. – Ну услышал про оранжереи от неё, да. Скажешь, это плохая мысль? – Чем же плоха? Не плоха она. Очень даже… эффектно. Я бы хотел это увидеть. – Ласка сказала так же. Она бы очень хотела это увидеть. Надо продумать очень многое, выбрать место… это должно быть безопасным местом. Как… ад наоборот. Только не рай. Артемий едва ли понимал его ход мыслей, но ему было приятно видеть огонь увлечённости в его глазах. Пётр смог, понемногу он отходил от своей боли. Может, это творение и наполнит его сердце бесконечным теплом? Таким, с каким Ласка ходила по кладбищу, разговаривая с мёртвыми. Она – прекрасный и мягкий источник вдохновения. И сравнивать не стоило с призраком Дикой Нины… – И Каины что? – Виктор более заинтересован, чем Георгий. Но пока не решится, где будет сад, я как топчусь на месте… – Придётся подождать, у нас не то что рабочих рук нет, ведь… – он запнулся. Пётр смотрел на него мрачно и как будто обвиняюще. – Умеешь ты спустить с небес на землю. – Просто хочу, чтобы ваш полёт в небеса был как можно лучше подготовлен. Стаматин усмехнулся. – Надеюсь, речь идёт не просто о комфортном мечтании? – Конечно нет. Оба замолкли, оба вспомнили Башню. Теперь, Артемий был в этом уверен, ни одно дерзновение человеческое не пробудит кару, которую не сможет перенести. Как чувствовал себя отец, когда понял, что задушив Первую вспышку, только отсрочил неизбежное? И какими усилиями он и Симон удерживали хрупкий мир? Столько запретов… Ещё более строгих, чем раньше, только бы из земли не выползла Песчанка, всё, что касалось воды и почвы… ведь за время отсутствия Артемия ещё строже стал запрет использования речных вод ни в качестве питьевой воды, ни как бы то ни было ещё. И верно, никакие строящие в относительной близости Бойни не были этому причиной. Конечно, действовал запрет и потому, что Уклад по-особенному относился к наземным бегущим водам, вот и всё. Да ещё человеческое присутствие, стройки, заводы, конечно, отталкивали от идеи испить из Горхона. Спичка вернулся из магазина со здоровенной сумкой. Свежее мясо принёс, свежего хлеба и молока, а Стаматин собрался уходить, проснулась Анна и, капризничая, конечно, но согласилась уйти домой. Там, в конце концов, тоже было достаточно молока, творога и печенья. Артемий наблюдал, как они уходят и думал о том, как помогает человеку забота о другом, и в сердце его зрела уверенность, что всё будет хорошо. Как именно будет, он не представлял, но точно знал, что это будет хорошо. Но в единый миг всё в нём взволновалось и затрепетало. Увидел. А до этого, наверное, даже почувствовал. К дому бодро и стремительно шёл Ноткин, скользнул как тень во дворик, заметил стоящего у окна Артемия и улыбнулся смущённо, но с яркой радостью. Несколько лёгких прыгучих шагов, и вот он уже был дома. Прикасался тепло, приподнялся, чтобы поцеловать губы. Артемий обнял его за плечи. – Я вовремя? – шепнул Ноткин. Его дыхание было учащённым, сам он казался немного заведённым, но пламя переживаний успокаивало смущение. – Как и всегда. Ты всегда вовремя. Ну… можно было бы чуть-чуть пораньше. Новое тёплое трепещущее прикосновение – вспыхнуло на губах, оставив сладость. Он чувствовал биение его сердца, сильное, учащённое, оно билось Артемию в грудь. Второе сердце… пылкое, верное, любящее. Вместе они создавали самый тёплый круг. Вчетвером, собравшись на кухне, они готовили пищу, Спичка спрашивал, что там с болеющей будущей матерью, которую Артемий навещал, и не надо ли переместить её из юрт в какую-нибудь удобную квартирку. Мишку больше интересовало, когда Тая придёт в город, чтобы увидеться с друзьями. Ведь видеться в городе – не то же самое, что в степи, под палящим солнцем. Вместе ели, долго сидели за столом, никуда не торопясь. Было жарко, но приятно, воздух, веющий с улицы, стал влажным из-за нового нашествия туч. Движения у всех были замедленными и размеренными, никому не хотелось вспотеть, а ведь это было самым простым делом. Медленно даже говорили. Артемий чувствовал, как соприкасался с ним коленом Ноткин, и хотя от этого было жарче, хотел, чтобы это прикосновение продолжалось, продолжалось… Прошёл быстрый дождь, стихло ворчание в небе. Они собирали со стола. Артемий только погрузил в умывальник тарелки, выдал Мишке сухое полотенце. Ноткин уже принялся мыть. – Я наел себе живот. Никогда не было живота, а сейчас наел пузо, – вздохнул Спичка. Вид у него был, впрочем, чрезвычайно довольный. – Пузо-то? – Артемий окинул взглядом ученика. Высокий, он всё же был худоват, но едва ли его бы теперь могли назвать «спичкой». – Да, пузо. С усмешкой Артемий схватился за край его кофты и задрал. Едва ли увиденное подходило под эти слова, но оба они шутили. Кожа, покрытая редкими веснушками, только едва выступала вперёд над круглым углублением пупка. Никакого пуза, только здоровый вид человека, питающегося регулярно и хорошо. – Во какое, – со смешком Спичка хлопнул ладонью по слегка выступающей части. Думал ли он раньше когда-нибудь, что сможет есть так много и постоянно? В те времена, когда он был только беспризорником и воришкой. Артемий с улыбкой покачал головой и отпустил кофту. – Ну и хорошо. Можно ещё немного наесть. – На зиму? Не рано ли? – спросила Мишка нарочито серьёзным тоном, а потом прыснула от смеха. Артемий улыбнулся и погладил по волосам, заплетенным в две косички. Когда она шутила – в сердце расцветала особенная нежная радость. Но стоило ей, привлечённой чем-то, подойти к окну, куда приник и Спичка, Ноткин шагнул ближе и мягким движением приподнял край Бураховой одежды. Сердце встрепенулось и взволнованно забилось. Ноткин, алея до ушей, смотрел вниз, на открытую его жадному взгляду кожу. После недолгого изучения сглотнул и отпустил, наконец, пока его не поймал на этом занятии кто-то кроме Артемия. А сердце после этого нескоро успокоилось, предчувствовало, что только этим разглядыванием дело не кончится. – Сегодня мы можем пойти и… собрать вещи, которые у меня остались, – предложил Ноткин, когда начало вечереть. – Приглашаешь меня в своё убежище? Я хочу взглянуть на него. – Я в любом случае хотел его показать. Ну, и там спокойно. – Ты хочешь унести всё? Я могу взять сумку побольше… Но Ноткины, смотревший в сторону, помялся и сказал тише: – Можем пока взять немного… и просто задержаться там, – весь вспыхнул и добавил поспешно: – Если ты этого хочешь, конечно. Можем и не задерживаться, главное, чтобы тебе было хорошо. – Задержимся. На сколько захочешь задержимся. Голову кружило. Артемий совсем не был уверен, что понял его правильно, но встреченный взгляд, горящий и надеющийся, подогревал и любопытство, и удовлетворение от разгаданного предложения. Оставив дом в предсонном спокойствии, они вышли в сумеречный город. Ноткин вёл, держа за руку и иногда торопился, невольно ускорял шаг. Ладони у него потели. От его одежды и волос шёл приятный и терпкий аромат, Артемий вдыхал его и не мог понять, было ли это запахом какого-нибудь интересного мыла или одеколоном. Но гадать долго не пришлось, они пришли слишком быстро. Артемий осмотрел пустующий дом с удивлением. Это же так близко к дому! И тут у Ноткина был схрон? – Знаю, – сказал атаман, как будто читал его мысли, – что странно. Но… мне было важно быть неподалёку от тебя. Так было спокойнее. Вдруг… ну вдруг случилось бы что-то, и тогда я смог бы прийти на помощь. Ну, я так думал. Он поспешно открыл двери. Пальцы у него подрагивали, связка ключей звенела громче, звонче, но едва ли кто-то мог бы наблюдать за ними. – Если бы я знал, что ты совсем рядом… – То что? – Ноткин отступил, пропуская его вперёд, в тёмный коридор. – То хандрил бы меньше. Наверное. И больше бы беспокоился. Внутри пахло тоже приятно. Не такой запах Артемий ожидал уловить в оставленном доме. Покопавшись в памяти, он понял, что не был здесь никогда. То есть вообще никогда. Даже в дни эпидемии этот дом был просто пуст, покинут, никому и дела до него не было. Если и проходил мимо мародёр, то больше интересовался нагруженной телегой и оставленными у порога вещами, и берёг отмычек для тех домов, где недавно ещё жили люди. Понемногу становилось светлее, Ноткин зажёг свечи. Он явно волновался, и не сразу запер дверь, как будто колебался. – Ну, в общем… это оно, это место. Тут я жил днями и неделями… и это место тем хорошо, что на нём не осталось следов… сам знаешь. – Он и сейчас не принадлежит никому? – Ну если только владельцу ключа, – Ноткин выдавил из себя смешок, покачал связкой ключей и бросил на длинный комод, прилегающий к стене. Глаза его оббегали пространство вокруг, словно искали изъяны, а затем обращались к Артемию. – Иди ко мне. Но зов тут же притянул его ближе, а губы вновь обжигало неровным, поверхностным дыханием. Всё волнение, опасение стать неловким и глупым, сомнения в собственной привлекательности – всё вновь смывало волнами восторга и счастья. Безусловного счастья. В ощущении горячего тела и мягких губ, ласковых рук, обхватывающих так крепко, всё возрастало это сладостное предвкушение, которое до этого момента откладывалось и усмирялось. И оно рождало открытое, яркое, бесстыдное и распаляющее сердце желание. И вот его… это самое желание, что раньше получалось удерживать и наслаждаться только обществом друг друга, уже не получилось бы просто остановить. А хотелось столько всего… слишком горячо хотелось! Не упустить ничего, ни одного вздоха, ни единого содрогания в его теле. Вдруг звук… От него в теле всё затрепетало, и в животе сжался горячий ком, сразу опустившийся ниже и разлившийся удовольствием. Это выдох, шумный, безотчётный, вырвался у Ноткина, стоило Артемию запустить руки под одежду и касаться его кожи. Оробев, он замер, но не Ноткин, тот только крепче держал его, а губы, прижавшись сперва к уголку рта, а затем и к щеке, оказались на шее… и от прикосновений, горячих и ласковых в голове снова всё помутилось. Волны, расходящиеся дрожью по коже, уносили всё дальше. Он и не заметил, что под страстным напором оступился и вздрогнул, коснувшись лопатками каменной стены. Замер и Ноткин. Оба постояли шумно дыша, ошарашенные собственной смелостью. Руки Ноткина провели ласково по спине, своим теплом вытесняя прохладу кирпича. – Пойдём наверх? – шепнул он. И Артемий последовал за ним по кованной лестнице, в темноту. Он не видел ничего, совсем ничего, может, потому что глаза медленно привыкали к темноте, а может, потому что он был ослеплён ощущениям, ослеплён страстью, с которой льнул к нему атаман. Поднялись, вошли в дверь по правую сторону. Там было немного светлее из-за керосиновой лампы. – Я сейчас, сейчас, – Ноткин отпустил его руку и зажёг свечи, много свечей. Лампу погасил. В мягком тусклом свете Артемий видел в основном кровать, она стояла по центру стены. Окна были занавешены плотными тканями, ниспадавшими от самого потолка на пол, у противоположной стены стояли шкафы и комоды, на которых, как и на низком столике у кровати, горели в тяжёлых подсвечниках толстые свечи. Стены были выбелены, не то покрашены, не то отштукатурены, под ногами лежал ковёр. Артемий рассматривал всё, понимая, что место это было совсем недавно прибрано и подготовлено. Ни пыли, ни запаха затхлости. И тут раньше Ноткин жил. – За стенкой есть ванная, вода, если нужно будет. И ещё у меня тут питьевая. Вот. Ну и… так тут пока, – после ослепительной вспышки и полета Ноткин, показалось, заволновался ещё сильнее и безотчётно оправлял одежду. Артемий смотрел на него и сам чувствовал этот трепет, боязнь совершить ошибку, но в то же время сводящуюся с ума нежность. И она победила, он шагнул к нему протянув руки и с облегчением вздохнул аромат медных волос, когда Ноткин мгновенно оказался рядом и уткнулся лицом в его плечо. От облегчения и любовного восторга Артемий едва что-то соображал, но прижимаясь щекой к его волосам, проговорил: – Мне нравится… мне всё здесь нравится. – Я… хорошо. Ох, я даже испугался сперва. – Не бойся. Ничего не бойся. – А ты… точно этого хочешь? – Ноткин поднял голову, в мягком свете свечей его кожа сияла, а на щеках так и вовсе пылала живым огнём. Задав вопрос, атаман прикусил губу. – Я хочу чувствовать тебя. И хочу любить тебя. Всеми способами. – Всеми… и я хочу всеми… очень хочу… И вот его руки уже оказались под одеждой, гладили, пальцы подрагивали, но не переставали пускать по спине дрожь и удовольствие. – И я хочу… я хочу сказать, – проговорил Ноткин, следя за Артемием блестящими глазами. Он выдохнул, прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. – Я хотел сказать тебе одну важную вещь. Очень важную. – Какую? Ноткин обнимал всё крепче. – Ты любишь меня, так? – и когда снова посмотрел в глаза, стало ясно, он не сомневался. Не от сомнений он этот вопрос задал. – Люблю тебя. – И раз так, то всё, что любимо мной, нравится тебе? – Да, нравится, – проговорил Артемий немного растерянно, но ни на миг чувство любви не отступало. Он чувствовал себя до одури счастливым. – Ведь все твои привязанности – часть тебя. И всё, что ты любишь – я люблю. Ноткин кивнул, облизнул губы. – Да. И поэтому я хочу, чтобы ты понял. Сейчас. И чтобы это было с тобой и впредь. Я люблю тебя. Всё в тебе вызывает у меня уважение и восхищение. Я хочу, чтобы ты был счастлив, хочу так сильно!.. я сделаю всё, чтобы уберечь твоё сердце… и мир в нём… Артемий не мог насмотреться на Ноткина. И всё же он был смущён его словами. – Ноткин… – И поэтому ты должен любить себя. Любить не меньше, чем я люблю. Не меньше. А я люблю тебя без памяти. Я засыпал в этом самом месте, думая о тебе. Я видел тебя во снах. И когда просыпался, мои первые мысли касались лишь тебя одного. И это и сейчас так. Это не изменится. Сами слова были горячими, и порождали огонь, попадая в самое сердце. Ноткин был гордым, верным, решительным и справедливым, неустрашимым даже перед лицом смерти, это было проверено жизнью. И сейчас он говорил такое… – Люби себя, – повторил он снова, гипнотизируя горящей в глазах. страстью, глубокой и такой сильной, что она едва не обжигала. Завороженный, Артемий мог лишь смотреть. Но разве… разве эти слова не были истинной? И можно ли было любить другого, если не любишь самого себя? – Да. Я люблю себя, – сказал Артемий и почувствовал, что горит искренне. И сказать это оказалось даже очень просто. – И я люблю тебя. Безумно люблю. Ноткин потянулся было за поцелуем, но перед тем, как сумел коснуться губами и лишить Артемия всяких мыслей, был остановлен. Артемий удержал его и добавил: – Но всё сказанное относиться и к тебе. Я люблю тебя. Любишь ли ты себя? Ноткин замедленно моргнул, а затем улыбнулся. – Да. И немедленно был притянут ближе, к горяче сердцу. И восторг вместе со сладостью заполнили всё вокруг, желанный поцелуй был пылким и нежным, немного пряным из-за остроты чувств. Блаженство накатывало, и как будто пружина, в теле сжималось, дрожа, жажда ощущать и отдавать себя целиком – ему. И на этот раз ничем не ограничиваясь. И не было ничего прекраснее, чем чувствовать Ноткина и его отклик, его горячее сердце и рождающиеся в груди стоны. И во всём, в любом прикосновении, и заботливом, и смелом, по-новому чувствовать самого себя и его. И впереди у них – любовь.