... И взгляд в будущее — это любовь

Сон отпускал неохотно. Было так тепло… Артемий чувствовал себя защищённым, укутанным и укрытым от всех несчастий заботой. Лежал, свернувшись в клубочек, так, как давно не мог улечься из-за своего большого тела. Еле разлепил глаза, но было темно, свет едва пробивался сквозь одеяло. Тогда он заворочался, выпутываясь, но действовал неловко, а одеяло было таким большим, он едва сумел, перебирая руками, найти край. Наконец вынырнул из тёплого вороха, уставился на проём окна широко раскрытыми глазами. Ничего не видел, ослеплённый, пока не проморгался. Ком встал в горле. Исидор стоял у стола, рядом с окном. Подписывал склянки для тинктур и баночки с перетёртыми в ступке травами. Спина его темнела на фоне окна и рисунка обоев, которые Артемий помнил с детства, даже запах был таким, как… как раньше. Сколько раз в детстве он пробуждался от дневного сна и видел это? Тогда он ещё не знал ни внешнего мира, ни страшной эпидемии. Что же это? Вот Исидор отставил баночку, вздохнул, написал на листке бумаги пару слов, взялся за очередную склянку. Но вдруг замер. Тусклый свет, сперва показавшийся таким ярким, начал тускнеть и мерцать, неровно освещая плечо и бритую голову. Всё размывалось перед глазами, и когда Исидор обернулся, его лицо было тёмным, расплывающимся пятном. – Артемий, – позвал отец мягко. Тут всё в глазах потемнело, осталось только светлое пятно окна. Слёзы побежали по щекам, тёплые и солёные, как кровь. И с губ Артемия сорвался зов, короткий, ёмкий, пришедший из самых первых лет его жизни. – Папа?.. Это был не голос, а почти писк, высокий и пронзительный… голос ребёнка. Но вместо того, чтобы замереть, оторопев, Артемий протянул руки, совсем маленькие, к отцу. – Папа! Руки Исидора Бураха, родные руки, обняли его, они были едва тёплые, но их сила успокаивала. Отец вытирал с лица Артемия слёзы. – Тише, тише… а то разбудишь его. Сердце не задавалось вопросами, оно знало твёрдо, кого не хотелось беспокоить и будить ни в коем случае, поэтому слёзы понемногу высохли, а Артемий, прижавшись к отцу и иногда шмыгая носом, сопел. От отца пахло знакомо: защитой, знанием, травами… пожалуй, не твирью, но… чем-то похожим. И почему-то очень пахло землёй. – Всё налаживается, – проговорил Исидор, обнимающий сына. – Ты теперь видишь? – Да, отец, – ослабев после вспышки боли и неверия, Артемий сидел, закрыв глаза. Он, маленький, прижавшийся к отцовскому боку, был почти беззащитен. Почти. И ему было очень радостно. – Я снова тебя вижу. – Да. – Я боялся, что никогда… потому что я сделал… – Я знаю, что ты сделал. – И поэтому я думал, что никогда не услышу тебя. И не поговорю с тобой. И что тот сон вообще был просто сном, – снова к глазам начала подбегать влага, но руки отца развеивали тучи. – Чш-ш, сынок. Я говорю с тобой. Я слышу тебя. Я всегда слышу тебя. Не все чудеса исчезали, и Клара… Или не Клара?.. в общем, она тогда была не права, после смерти всё не заканчивалось просто так. Не могло закончится. В мире столько всего… столько всего было: видения, предчувствия, возможность проникнуть в чужие сны, призрачные стражи-звери… – И на кладбище… слышал? – Слышал, – отцовская рука, такая большая для маленькой кучерявой головы Артемия, гладила по затылку. – Это нужно было пережить. И ты пережил. Сперва – во время чумы. Теперь – после всего совершённого. – Я не мог поступит иначе, отец. – Я знаю. Ты принял единственно верное решение. Артемий не шелохнулся, обдумывая. – Ты сказал бы так в любом случае. Что бы я ни выбрал. – Ты все знаешь, – отец улыбался, эта улыбка была в голосе, таком тёплом, хотя его тело всё же было каким-то почти неестественно прохладным. – Твое решение не могло быть неверным. Всё потому, что это было волевым решением. – Воля сделает любой выбор правильным, – повторил Артемий и успокоенно выдохнул. – Да, это так. – Просто ты взрослел. Взрослея, мы смотрим на свои поступки другим взглядом. Ты стал отцом, ты знаешь, что на тебе лежит теперь и другая ответственность. Они теперь тоже Бурахи. Пока отец говорил, голос его почти убаюкивал. Артемий становился всё спокойнее, всё менялось. Отклонившись и посмотрев в лицо своего родителя и наставника, Артемий понял, что может смотреть ему прямо в глаза, не поднимая головы. И отец уже не был таким большим и сильным по сравнению с ним самим, его ладонь на плече уже не была такой уж большой. – Они будут счастливы, – и голос стал ниже, он уже воспринимался как свой. – И ты будешь. – Я валял дурака всё это время? – спросил негромко, вспоминая. – Пока думал, был ли шанс найти другой путь и… без потери или хотя бы обойтись меньшей жертвой. Но Исидор смотрел участливо и мудро. Его лицо было так спокойно, даже безмятежно, и не бросался в глаза даже сероватый оттенок кожи. – Сомнения не делают тебя дураком. Если бы не сомневался – скорее стал бы им. Ты знаешь, что благополучие одного нередко кроется в несчастии другого. Ты знаешь. Когда сталкиваются слишком непохожие друг на друга силы. – Да, это слишком часто так и есть… – А ещё ты врач, ты хирург. Для этого порой нужно быть беспощадным. Артемий нахмурился. – Чтобы спасти… а я убивал. И людей убивал. И в этом самом доме… – он хотел оглядеться, но ладонь отца легла на щеку и удержала. – Я знаю, сын. Я знаю. – Я не берёг жизнь саму по себе… иначе… иначе хоть и не тех троих, но остальных отпустил бы. Я мог избежать схватки, мог, – если бы не пришёл мстить за то, что посмели разграбить дом отца, те люди, что шарились по дому его детства, были бы живы. И Брага… с этими своими приятелями… Он мог не убить. Но убил. – А ещё, – продолжил отец, – ты держался тени, чтобы не вступить в схватку с ночными грабителями. Не спешил резать всех мародёров, встреченных на пути. А когда нельзя было избежать столкновения, не ты ли намеренно бил слабее, чем мог, потому что мог убить? Бил слабее, когда тебя самого не жалели. Как, он знал?.. сразу перед внутренним взором вставали воспоминания о тёмных улицах и перемазанных в белом лицах, о запахах в заколоченных домах и едком дыме потухших костров. Отец усмехнулся. – Я знаю всё, сын. – Мне хотелось бы избежать лишней крови… – Лишней ли? – Ты думаешь, мне следовало так поступить?.. не зря я их убил? Но кто я такой, чтобы решать?.. – Ты Артемий Бурах. Знающий линии. Знаешь линии тела, знаешь линии мира, – и до того, как Артемий успел возразить, добавил: – Что было бы, если бы Брага остался в живых? Ты знаешь? Нет, он не знал наверняка, но в его сердце вспыхнула тревога, он вдруг подумал, что этот Грифов склад, оставшийся убийцам, был слишком близок к складу с флажками… когда произошло бы первое столкновение? И чем бы оно закончилось?.. – Ты знаешь, – сказал отец. Его глаза проникали в самую душу, в самое сердце. – А те, другие? Сколько бы они совершили зла, прежде, чем всё закончилось бы? А если бы выжили, остановились бы? Иногда приходится быть безжалостным, мой мальчик, правосудию тоже нужно быть безжалостным. Иначе это будет уже не правосудие. Иногда кто-то должен всё взять в свои руки, и я был совершенно спокоен, зная, что ты всё сделаешь так, как надо. Ох, Артемий бы не пережил, если бы случилось страшное, если бы воинственные двоедушники… конечно, он встал бы перед своими товарищами и держал бы удар первым… и подумать об этом было страшно. Не нашлось слов, чтобы ответить. Отец обнял его, Артемий подался вперёд, держась за отца… теперь он казался меньше сына: уже плечи, уже торс, руки были сильными, но… не такими сильными. Артемий с особенной ясностью понял, что его отец и правда был стар… его состарили даже не прожитые годы, а все те раздумья, споры с Симоном, балансирование между Укладом и Городом. В остром приступе сострадания Артемий обнял его крепче и почувствовал, как перед глазами всё снова начало расплываться. Поэтому он закрыл глаза. Столько всего ещё можно было сказать, о стольком спросить, но всё это казалось не таким важным, как объятие отца, как его едва ощутимое, но тепло… и они молчали, только сидели так, и иногда слышали как тихо, словно сквозь вату в ушах, шуршит что-то. Что-то извне. И так – пока не начало казаться, что физические ощущения скуднеют. – Я люблю тебя, сынок, – сказал отец, похлопывая его по плечу. – Я тебя люблю, отец. Всё начало меркнуть, колебаться, начали пропадать кровать, стены и пол, только за отца он пока держался. Но что-то извне, беспокойное и горячее, пробуждало, сердце хотело откликнуться тому, кто был там, за этим пространством видения. Артемий отпустил. И увидел, пока ещё мог видеть, тёмные глаза отца, в которых смешивались и гордость и надежда. А потом всё в мире перевернулось. Артемий, пробуждаясь, смотрел вверх, смаргивая солёную плёночку слёз. Он лежал на спине, окружённый теплом, над ним замер Ноткин. Его обеспокоенное лицо белело в полутьме, глаза ловили бликами тусклый предутренний свет. Столько в них было тревоги! Артемий сморгнул и поспешил успокоить, хотя сам ещё не очнулся ото сна: – Всё хорошо… хорошо… просто мне снился отец. Ноткин приник к нему, начал осыпать горячими поцелуями всё лицо, пробуждал, вливал с каждым касанием яркое чувство жизни. Слёзы, едва застившие глаза, испарились. Рассвет наступал медленно и неумолимо. Артемий лежал, прижатый к груди Ноткина, прямо к его сильному сердцу, и его биение, такое отчётливое, расслабляло. Ноткин не засыпал. Он был стражем теперь, осторожно перебирал пальцами волосы на затылке Медведя, ласкал, убаюкивал. И глаза снова начали слипаться под тихое мурчание, сверху ли?.. над их подушками, кажется. – Это был хороший сон, просто… – бормотал в полусне, зная, что Ноткин чутко вслушивается в его голос. – И это был не сон. Не просто сон. Мы не хотели тебя будить, извини. – Не нужно так говорить, не за что извиняться. А ведь отец с самого начала говорил… – Я разбудил тебя. – Я сам проснулся. – Из-за меня же? – Да. Но это хорошо, – Ноткин вздохнул, поёрзал и посмотрел вниз, как раз тогда, когда Артемий поднял к его лицу глаза. – Главное, что всё хорошо, да? Ты спокоен? – Спокоен, – накатила зевота, и Артемия снова прижали к горячей груди сильные и ласковые руки. Они продолжали его гладить. – Тогда поспи. Поспи ещё, моё сердце. Артемию показалось, он ослышался, но сон накатывал до того сладкий, что бороться с ним не хотелось совсем, и он уснул, обнимая атамана, охраняющего его сон. Как легко оказалось говорить, когда за руку держал, поддерживая, человек столь удивительный, сильный и любимый. Артемий только закончил рассказ-воспоминание, взглянул на него и вдохнул тёплый и влажный воздух. Днём прошёл быстрый мелкий дождь, солнце заволокло тучами, но оно пробивалось сквозь них едва светящимся кругом с рассеивающимися очертаниями. Ноткин слушал, в сосредоточении поджимал губы и хмурился. И крепко держал за руку. – И ты, – сказал он осторожно, – думал о том, что теперь там, внизу? Шли неспешно, по едва виднеющейся среди травы тропинке. Бойни по левой стороне не давали забыть ни на минуту о сказанном. Пройти снова туда? Туда и вниз, по влажным, содрогающимся проходам, к самому сердцу? Артемий замер и смотрел вблизи на это возвышение, подобное какому-то… окаменевшему давным-давно огромному телу. – Там… теперь завалы… – Если бы их получилось разобрать. Артемий опустил взгляд, вновь находя опору и успокоение для своего сердца. – Не знаю. Но если бы там просто была бы земля… Просто почва, то, может быть, это было бы хорошо. – Там почва, – уверенно заявил атаман, переплетая их пальцы. – Глина, песок... И всё. И это хорошо. Это было очень мило и важно. Разве приятно думать о том, что где-то под ногами, под корнями немногочисленных деревьев, под камнем дорог, находилось недвижимое большое сердце? А Ноткин рассеивал своей уверенностью все сомнения. Он также добавил: – Если хочешь, я найду способ и спущусь туда. – Не нужно. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Оба улыбнулись друг другу и пошли дальше, теперь не придерживаясь тропинки. – А ты правда думаешь, что это было сердце? – спросил Артемий, подумав. Он не знал, что именно описала им тогда Виктория, может, делилась только ощущениями и смутными видениями. Едва ли она могла видеть то же, что и он. – Ты сказал: сердце. Значит, да, сердце. Почему я должен думать иначе? – Сам не знаю. Я себе едва ли верил. Что тогда, что теперь. Теперь вообще… – он замолчал и приложил ладонь к груди. Что говорило его сердце теперь? Билось равномерно, спокойно. Вот оно, там, и никуда не пропало. Ноткин ступал очень тихо, если бы не тепло тела и сила его руки, то ощущать его присутствие было бы тяжело. Как тяжело было услышать шаги, шелест стеблей и листьев. Но всё-таки дыхание было слышно, оно стало неспокойным. – Скажи это. – Что? – не понял Артемий и снова остановился. Остановился и Ноткин. – О чём думаешь прямо сейчас. Скажи мне. Он просил и смотрел своими колдовскими глазами. Вид в него был решительный, а Артемий вновь думал о том, как он был красив и почти не верил себе, тому, что они вместе шли к кладбищу, говорили о важном и немыслимом… в горле пересохло. – Там меня разделило пополам. Одна часть – с руками, ногами и головой, а другая… вот, – и он постучал ладонью по груди. – Я не знаю как об этом говорить. Я не хочу ничего скрывать от тебя. Но что мне сказать? Вот оно, бьётся. Чувствует. Я чувствую. Но что было тогда там? С чем я говорил? И было ли это вообще чем-то реальным? – Ты думаешь, оно теперь стало инородным? И ладонь атамана опустилась поверх его руки. – Оно таким не кажется, но когда я об этом вспоминал, то… как сказать?.. я чувствовал себя заложником или предателем. Глаза Ноткина потемнели, наполнились болью. Артемий хотел заговорить снова, сказать, что он не должен был вспоминать о недавнем прошлом, но Ноткин прикрыл веками бушующий в глазах пожар чувств и попросил негромко: – Можешь меня поцеловать? И земля снова уходила из-под ног. В жарком объятии и осторожном прикосновении губ страх бледнел и исчезал, за ним уходила тревога и боль. Вот это чувство – полное соединение души и тела в едином стремлении – излечивало от переживаний. Они немного увлеклись. Звякнула о заклёпки на поясе бутылка молока, которую Ноткин чуть не уронил, но всё же удержал. Это помогло обоим протрезветь. – В конце концов, – шепнул атаман, упираясь лбом в его плечо, – у тебя есть ещё одно сердце. Оно любит тебя полностью, всегда. – Второе сердце?.. А моё устроит тебя в качестве Второго? – Это моё желание. Я хочу, чтобы оно было моим. – Оно твоё, – горячие выдохи касались груди сквозь одежду. С минуту слова не шли на язык, не было уверенности, произнести ли то, что всё крутилось в голове или молчать. Но лучше сказать, чтобы боль скорее ушла. – Я не виню тебя за те слова. Не будь слишком суров к себе. – Знаю, что не винишь. Ещё знаю, что повернуть время вспять и заткнуть самого себя тоже не получится. Но не думать об этом нельзя. Моему второму сердцу было больно – это мучительно. И это было не всё, что причиняло ему страдания. Артемий обнимал и, казалось, не только тело чувствовал руками. И слушал, слушал, страстно желая быть самой чуткостью. Но казалось, он уже знал ответ. – Ноткин… ты же не думаешь, что твоя жизнь была мне менее дорога, чем жизнь земли? Атаман рывком поднял голову, так резко, будто кто-то его толкнул. И свободной рукой стиснул ткань на спине Артемия так, что она вот-вот затрещала бы и могла порваться при новом резком движении. – Я не… ты не подумай! Я не собирался ставить перед тобой этот вопрос. Выброси его из головы, я не прошу на него отвечать. Не отвечай! Но слышалось в каждом слове, в каждом звуке почти отчаянное желание узнать и одновременно с этим затаённый страх. Тот страх, что тянул за собой чувство вины. – Твоя жизнь была дороже, – а он всё равно сказал, прямо и спокойно. – Я не говорил об этом при Виктории, но уже тогда знал, что ответил бы. Я боролся за твою жизнь. Я отвоёвывал её снова и снова. Не только потому, что ты был в списке отца. Мне было важно это, потому что ты был едва ли не первый, кто принял меня без упрёков, кто прямо смотрел в глаза. Тогда это было так важно для меня… я сам едва это понимал. И я был очень напуган, когда Пижон сказал, что ты, возможно, заболел… "Только не это". Вот что я думал: "только не это". Не сводящий с него глаз Ноткин тихо выдохнул, наконец моргнул, а потом прильнул осторожно и мягко. Даже робко. – А я ведь тогда был таким придурком. – Нет. Чего это ты вдруг? – Был. И до недавнего времени им и оставался. Придурком полным. – Ноткин… – Я ведь хотел казаться независимым в твоих глазах. Крутым. Типа. Чтобы сохранить это чувство… равенства между нами. Да ещё столько всякой чуши нёс, не понимая сам себя. И ты ещё иногда как скажешь "малыш". Хоть стой, хоть падай. Артемий стоял растерянный и смущённый. – Да я вроде как… ко многим так обращался. Это же не только "маленький" значит, не только "младший"… но и вроде ласковое слово. Тёплое. – Тёплое и ласковое – нужно, но другое. Как то, что Ноткин произнёс, обнимая его ночью? — Хорошо. Я тоже думаю, что нужно, моя любовь. – Так лучше, – в голосе Нотина он услышал улыбку. – Так очень хорошо. – Найдём ещё больше ласковых слов. – Угу. Когда они вновь пошли по высокой траве, лицо Ноткина, будто освещённое изнутри сиянием, розовело. Ветер сбросил с листьев и стеблей дождевые капли, но штаны по низу всё равно были влажными. Только это едва ли ощущалось из-за яркого чувства тепла в теле. На кладбище было не так тихо. Колокольчики чуть позвякивали, хотя в воздухе утихли стремительные порывы, и особая, почти торжественная почти-неподвижность царила в этом месте. Кладбище стало больше, свободных пространств меньше. И везде были протоптаны тропинки, они испещряли землю как линии паутинки. Артемий и Ноткин замерли у могилы Исидора Бураха, а потом не сговариваясь присели, на траву у почти сровнявшегося холмика. В молчании Артемий взял из рук атамана бутылку молока, открыл её и понемногу начал вливать в землю. Влажная почва пила жадно, и лишь к самым последним, скрывающимся с неохотой каплям, в небольшом углублении собралась лужица молока. Артемий смотрел, как впитывается влага, сонно мигая. Ему вспомнился сон, и тепло с тихой печалью окутали плечи, сутулящуюся спину, склонённую голову. Призрачное объятие чувствовалось и сейчас. Принятие, поддержка, бесконечная мудрость и умение слушать и слышать – это приходило в голову и сердце при воспоминании об отце. Артемий взглянул на Ноткина, сосредоточенного или задумчивого – не понять, потому что глаза, выражавшие так много, были прикрыты. Но стоило атаману поднять голову, он уже был совсем иным. И приобнял так, что в груди всё задрожало в тихом восторге и благодарности. И всё же они пока молчали, разбирали с осторожностью и жаждой первооткрывателей, как менялся между ними сам воздух, как протекали незримые нити от одного к другому. Небо серело. В городе залаяли собаки, эхо доносило их звонкие голоса до кладбища. Артемий положил руку на землю, а потом поднялся, за ним и атаман. – Пойдём? – и сам повёл Бураха обратно, через тропинку, идущую от сторожки. Ветер поднимался, на измученный за жаркие месяцы город снова надвигался дождь. В степи едва виднелись ручейки, вливающиеся в Жилку, но если август будет и дальше радовать дождями, они наполнятся водой. Артемию показалось, что Ноткин зябко повёл плечами и обнял его крепче, не сбавляя хода. – Не холодно? – Нет, сейчас хорошая погода. – Мне показалось… хм. – Не показалось. Но это не от холода… а чёрт его, может, это оно и есть, только не про физический холод. Не хочу в Управу. И Ноткин тяжело выдохнул, прикрывая глаза. Да, там ждали, ему нужно было ещё отвоевать своё право выносить решения, не привлекая Каиных. Но то, как он прижался крепче к боку Артемия, говорило лучше всяких слов, как ему хотелось вернуться с ним домой, взять Мишку и уйти всем вместе к детям, слушающим зачитки сказок и романов под аккомпанемент шуршащего за окном дождя. – Мы будем ждать тебя. И спасибо, что сходил со мной. – Ну что ты, – Ноткин улыбался. – Конечно я хотел быть рядом. Это тебе спасибо, что… рассказывал. И со Стариком я хотел поговорить, ну, мысленно. Он ведь твой папка. Лай приближался. Вместе с ним и голоса людей. – Мне жаль, что… мы не можем вот так же сходить к твоему отцу. Ноткин вздохнул, качнул головой, от чего на лоб упали прядки медных волос. – Война всё-таки. Я смирился. Да и мы с ним, как Башню эту построили, не были так уж близки. Не думай о грустном, – и подтолкнул играючи бедром. – Я хочу, например, думать об ужине… Или, может, я успею заскочить к вам в общежитие… О, вот бесы, они за мной идут. Остановились, прислушались. Впереди качнулись травы, в них пробежала серая тень. Голоса приближались, и не оставалось сомнений в том, что это двоедушники искали своего атамана. Слишком уж стремительно и уверенно они приближались. – Ну почему бесы… скорее следопыты. – Да, те ещё… – Ноткин прижался виском к его плечу. – Я буду скучать. – Сам хочу скорее всё это разрешить. Думаю теперь, так ли оно мне нужно?.. нужно. Понимаю, что нужно. Хочу защитить вас, их, город. Только нужно не спешить, не хочу сам стать тираном. – Ты не станешь, – Артемий не мог скрыть удивления в голосе. – Приятно. Не хочу стать отталкивающим… обнимешь меня крепче?.. Артемий исполнил эту просьбу с удовольствием. Ноткин вздохнул, на этот раз с явным наслаждением. – Нельзя ведь совсем оградить от ошибки, – продолжил он. – Контроль – это тоже тирания, так ведь? Чрезмерный контроль. И это будет душить их… я не хочу становиться таким, не хочу сажать их на цепь. Ошибаться будут, причинять боль друг другу тоже будут. Даже если от этого не тело пострадает… – Ты правда очень строг к себе. Ноткин помолчал. Обдумывал что-то. А затем сказал, поспешно, как будто время было на исходе: – Вспыльчивый я, сам же знаю. Поэтому думаю, что нужно отвести на раздумья, это точно самое важное, время. Не хочу действовать как Сабуров… я не допущу таких ошибок. При этих словах он поморщился, вздёрнулась по-хищному верхняя губа, обнажая крепкие зубы, крупные клыки. – Точно не допустишь, – вставил Артемий, зная, что атаман недолюбливал коменданта за его ошибки. И не в последнюю очередь – за давнее подозрение к невиновному в смерти отца Артемию, но обвиняемому в этом ужасном преступлении. – Мне будет у кого спросить совета. И у тебя… могу ведь? – Обязательно. Ноткин приподнялся на мысках и поцеловал улыбающиеся губы. – Ловлю на слове, – и в самого губы загорелись ярким цветом. – Пройдёшь с нами, пока по пути? И вот уже от полузаброшенных Сырых застроек к ним шли товарищи, приподнимая руки в приветствии и издалека советуя торопиться. Они манили их за собой, подбрасывая мячики резвящимся четвероногим. Понемногу начал накрапывать дождь.