Порченная

      Будь здесь сейчас Данте, я бы слезно попросила его добавить еще один круг ада.              Семь месяцев изучения Нэн — это вообще ни о чем. Для таких, как я, нужны годы, если не вся жизнь, чтобы выжать хоть какой-то вменяемый результат. Я ведь только-только узнала свою специализацию, и у меня есть ровно месяц, чтобы придумать оружие и сбежать, а толку пока маловато. Может, все-таки притормозить? Еще поучиться, повынюхивать что-нибудь?       Я усмехнулась, откинув голову на подушку, уставившись в потолок.       Нет.        Иллуми вывернул меня наизнанку, узнал обо мне все, что только можно: о том, что я не отсюда, о моем пребывании в бункере, о смерти друга, и даже лично обучил меня нэн. Удерживать меня здесь дальше нет никакого смысла: в этом нет веселья, нет тянущегося сладкого, извращенного удовольствия и резона — это безумный бред, сравнимый с удержанием скота без дальнейшего забоя. Хисока решит, что Золдик помешался, семья подумает так же, а я вновь, собственными руками, нарисую у себя на лбу мишень.       Склоняюсь к тому, что я просто надоела ему. Он придет и убьет меня, потому что я слишком многое знаю, а таких в живых не оставляют. В этом и крылась причина его быстрого согласия обучить меня азам манипуляции. Другого объяснения я не вижу, по крайней мере, адекватного. Из всего вороха мыслей можно выудить только одно: медлить нельзя.       Я резко встала с кровати, привычно подошла к огромному окну и впилась взглядом в бескрайнее, равнодушное море, оно хищно улыбалось мне, дразня сильными, бушующими волнами.       — Блядские окна, — прошипела сквозь зубы, голос дрожал, я зло выругалась, не сдержавшись. — то в бункере, что в особняке, что здесь… Везде одни и те же грёбаные решётки, только сделаны красочнее, хоть подавай шампанского с клубникой.       Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие кровавые полумесяцы. Я с размаху ударила кулаком по холодному мраморному подоконнику. Боль взорвалась в костяшках острой, чистой вспышкой, но я лишь зашипела, оскалившись, как загнанный зверь. Терпи, блядь, терпи… Я пережила все, что только можно и нельзя. И я переживу вас всех, назло. В груди клокотала дикая, первобытная смесь страха, ненависти и отчаянной, яростной решимости, а потому — либо пан, либо пропал.

***

      В следующие дни я еще раз, как бы невзначай, обошла поместье в поисках новых лазеек. Сказать, что результат меня разочаровал, — это вообще ничего не сказать. Все двери, а их тут с головой, были заперты, кроме столовой, кухни и моей комнаты. Даже выход в сад оказался закрыт: приходилось каждый раз дергать Вейла, чтобы он меня туда сопроводил. Одна я выйти наружу не могла, а ключи были только у дворецкого и хозяина дома, ну соответственно, у Иллуми.             Из окна комнаты, а также во время прогулок по саду я осознала пару вещей. Дом находился на вершине утеса над заливом: внизу о скалы билось море, с другой стороны расстилалось бескрайнее поле, а на горизонте абсолютно ничего. Продукты сюда доставляли вместе с прилетом Иллуми на дирижабле, раз в месяц. То есть сейчас здесь нет вообще никакого транспорта.       Я уверена, что у Вейла есть с собой телефон, чтобы докладывать Иллуми обо всем во время его отсутствия, а также сообщать о непредвиденных обстоятельствах. Правда, таких еще не случалось, да и в головах дворецкого и Золдика, наверное, случиться не может. Звонит он ему всегда раз в день, не чаще, и, скорее всего, по вечерам.       Суммируя все вышесказанное: я не узнала ничего нового — ни лазеек, ни тайных ходов. Я даже не знаю, какой тип Нэн у Вейла, а потому не могу нащупать его слабое место. Не подойти же к нему и не спросить напрямую: «Эй, Вейл, расскажи-ка мне про свою заебатую способность, дружище»?».       От этой мысли я издала короткий, горький смешок, почти всхлип. Я слабо улыбнулась, и улыбка вышла кривая, от такой сдохнуть хочется, а не жить, и пластом рухнула на кровать. Перевернулась на спину, запустила пальцы в волосы и начала яростно массировать макушку, будто пыталась выдавить из черепа эту невыносимую, глухую до дрожи беспомощность.       Даже получив силу, я все так же бессильна. Почему? Ну почему так, сука?! Бог меня ненавидит? Или его вообще нет? Дал такой красивый, яркий, полный всех возможностей второй шанс, а я его, как последняя идиотка, просираю. Сижу в золотой пахнущей говном клетке на краю утёса и медленно схожу с ума, считая дни до того момента, когда Иллуми вернётся и решит, что с меня, пожалуй, достаточно.       Я крепко зажмурилась, до боли в веках.       Мне не было ещё и семи, когда погибла мама. Отец тогда вернулся с работы намного раньше обычного. Я сидела на кухонном табурете, болтая ногами, и что-то сосредоточенно рисовала, и уже не вспомнить, что именно. Меня часто оставляли одну, иногда с бабушкой, потому что всем нужно было выживать, а с ребёнком возиться было некому. В тот вечер папа появился неожиданно. Моё лицо озарила радостная улыбка, но на его лице застыла такая тяжёлая, пустая отрешённость, что даже тусклый жёлтый свет лампы в коридоре казался ярче.       — Мия… — тихо произнёс он, подошёл и тяжело опустился на колени прямо передо мной. В следующую секунду сильные руки прижали меня к себе так отчаянно, что в плечах что-то хрустнуло.       — Папа, мне больно! — невольно вскрикнула я, дёрнувшись. Карандаши посыпались на пол, разлетаясь яркими цветными полосами, наверное, последними радужными пятнами в моей детской жизни.       — Теперь мы с тобой вдвоём… — выдохнул он мне в волосы, сжимая ещё сильнее, словно боялся, что я тоже исчезну. Я притихла, чувствуя, как на шее расползается что-то тёплое и мокрое. Только спустя долгие годы я поняла, что это папины слёзы. — Мама ушла в другой мир. Ей там хорошо… Она будет ждать нас там.       С тех пор в шкафу так и висят её чёрные платья и любимые джинсовые шорты, до сих пор хранящие слабый, почти призрачный запах её духов. На плите навсегда остался последний ужин, приготовленный её тёплыми, уверенными руками, а в коридоре ещё долго валялась её сумка с вещами, будто мама просто вышла ненадолго и вот-вот вернётся.       Папа… я теперь тоже в другом мире, и мне здесь очень плохо.       Я резко, судорожно вздохнула и рывком присела на кровати, яростно стирая ладонью с лица эти липкие, гнилые воспоминания, словно они могли оставить на коже кровоточащие раны. Сердце колотилось внутри, разрывая грудь на мелкие части. Не в силах больше терпеть, я сползла на ледяной пол, чувствуя, как израненное, истерзанное сердце раздирают тысячи острых осколков, вонзающихся глубже при каждом ударе и вызывающих тошнотворные спазмы и жгучие, ненавистные слёзы, которые я так отчаянно пыталась подавить. Я крепко зажмурилась, не поддаваясь слабости, мысленно отрезая себя от стен поместья, от дворецкого, от Иллуми, от всего этого гребаного мира.       Здесь только я. Больше ничего и никого.       Каждый вдох обдирал легкие и сердце живьём. Несмотря на боль, я упрямо, разрушая себя всё сильнее, до скрежета зубов, воскрешала в памяти тот единственный, мучительно дорогой образ. Я пыталась нащупать шершавую кожу ремешка, холод металлической пряжки, едва уловимый, родной запах ментола и ванили. Каждая деталь, каждая торчащая нитка, каждая неровность и трещина — отдавалась в голове острой, пульсирующей болью, будто кто-то вбивал раскалённые иглы прямо в мозг. Во рту пересохло, горло сжало стальным обручем, в ушах загудело, а внутри всё начало гореть.       Руки неистово задрожали, тело начало исторгать ауру против моей воли. По венам хлынул настоящий жидкий огонь, выжигающий сосуды и плоть изнутри. Ладони мгновенно стали мокрыми от холодного пота, мышцы свело жестокой, судорожной болью, когда я, стиснув зубы до хруста, попыталась сжать этот невидимый, бушующий поток и заставить его принять форму. К горлу подкатила горячая, металлическая волна, я лизнула губы и скривилась от отвращения — кровь. Меня начало трясти так яростно, будто я удерживала на плечах весь этот грёбаный особняк. Дыхание превратилось в хриплые, отчаянные всхлипы, в ушах стоял оглушительный рёв, а перед глазами пустились в пляс ядовитые пятна.       Не выдержав этой пытки, я закричала хрипло и надрывно, выплёскивая всю накопившуюся боль с отчаянием. Распахнула глаза и успела увидеть размытый, дрожащий, почти реальный силуэт чего-то прямоугольного… Но он тут же растаял, как дым. И в тот же миг боль, до этого копившаяся в висках, взорвалась внутри ядерным взрывом, разлетевшись по телу миллионами раскалённых осколков. Я рухнула на пол, судорожно разевая рот в поисках воздуха, который никак не хотел приходить. В глазах стремительно чернело, мир проваливался в бездонную пропасть. Кровь густо капала на паркет, а меня безжалостно, с садистским наслаждением затягивало в густой, тошнотворный мрак, сквозь который пробивался лишь один резкий, звонкий и невыносимый звук чего-то падающего под кровать.       

***

      — Наконец-то вы проснулись, госпожа, — раздался рядом чей-то голос.        вяло приоткрыла глаза, попыталась приподняться или хотя бы повернуть голову на звук, но упрямое тело отказалось подчиняться, вестись на этот трюк, и я бессильно откинулась назад, больше не смея брыкаться.       — Я потеряла сознание, да? — хрипло спросила я в пустоту. — Сколько я спала?       — Целый день, — спокойно, почти монотонно ответил Вейл, ставя поднос на тумбочку. Запах травяного отвара ударил в нос, но вместо облегчения вызвал только тошноту.       — Мне бы обезболивающего… Всё тело ноет, — прохрипела я, глядя на пар, поднимающийся от чашки, ожидая пока тот остынет.       Вейл улыбнулся, и я сразу уловила в нем перемену. Это была не та теплая, по-своему привычная мне улыбка, а какая-то дежурная и натянутая. Она не несла в себе ничего хорошего и совершенно не вязалась с его привычным образом. Вся моя фамильярность в тот же миг испарилась, издав внутри мысленный, панический «пуф». Дворецкий тоже заметил, что выдал себя, и поспешил отойти от кровати — сделал резкий шаг назад, попутно забрав поднос.       — Что-то случилось? — нервно спросила я, пытаясь поймать его взгляд. — Это из-за того, что я вчера устроила?       Вейл на секунду опустил взгляд, словно готовясь к чему-то, и я насторожилась. Захотелось тут же вскочить, подойти к нему и заглянуть в глаза, но тело не слушалось, изнывая от глухой боли. Дворецкий посмотрел на меня в ответ. Седые пряди небрежно выбились из его прически, и я оцепенела: ненавижу, когда на меня так смотрят. Этот взгляд никогда не предвещает ничего хорошего.       — Вы очень проницательны, госпожа, — начал он, и с каждым словом его голос становился всё холоднее и твёрже. — В мои обязанности входит ежедневно докладывать господину Иллуми обо всём, что происходит в особняке, включая события вчерашней ночи. Он был немедленно оповещён… и запретил вам любые тренировки с нэн до его возвращения.       Мои глаза расширились, а рот нелепо приоткрылся, превратившись в букву "о". Взгляд медленно прошелся по Вейлу, и злость, догнав мысли, вспыхнула в глазах. Ожесточенные глаза искали чужие, пока зубы затерзали обветренные губы до крови. Я захрипела, пытаясь собрать в себе крупицы спокойствия, но, видимо, чуть-чуть не успела сдержаться.       — Что?! — вырвалось у меня. Кулаки сами собой сжались так сильно, что ногти впились в ладони до белизны. — Он сам сказал, что у меня есть месяц! Сам разрешил тренироваться! А теперь… что, просто так взял и запретил?! А если я на зло ему продолжу, а?       Вейл стоял неподвижно, не дернув даже бровью, крепко сжимая поднос.       — Для случаев неповиновения у нас предусмотрены… соответствующие меры, — произнёс он с явной угрозой в голосе.       — Это полный бред! — сорвалась я, уже не в силах сдерживаться. Голос дрожал от гнева и отчаяния. — Он сам дал мне это задание! Сказал, что я должна улучшить свой нэн, а теперь связывает мне руки?! Я не понимаю, что происходит! Вейл… пожалуйста…       Глаза лихорадочно метались по комнате, продумывая беглые варианты в голове. Я с паникой посмотрела на Вейла, мольба была отчетливо видна в глазах, которых жгло от вот-вот подступающих слёз.       — Дайте мне поговорить с ним. Я думаю, нет, я уверена, что смогу его переубедить. Вы ведь дадите мне телефон? Ну пожалуйста… Я очень вас прошу, Вейл. Мне правда нужно с ним поговорить!       Вейл медленно покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то странное.       — Сожалею, — в полголоса произнес он, глядя в мои лихорадочно блестящие глаза. — Я нашел вас вчера на полу… Вся в крови, холодная, бледная. Поверьте, никто в этом доме не желает вам смерти. Именно поэтому господин Иллуми, не смею утверждать наверняка, решил лично заняться вашим обучением, чтобы впредь обойтись... без подобных травм.       — Никто не желает мне смерти? — повторила я его слова, криво усмехаясь. Я моргнула несколько раз, пытаясь переварить услышанное, а потом меня накрыло волной горького, истеричного смеха. — Этот человек, который сам меня не прочь ломать, вдруг решил меня поберечь? Какая трогательная забота! Бред… Всё это сплошной бред!       Запах трав стал последней каплей. Я резко приподнялась на локтях и опрокинула чашку на пол, это был порыв чистой ненависти, которую я копила весь этот год. Я совершенно не контролировала себя в этот миг, не заметила, как Вейл ушел, и только сухой щелчок поворачивающегося в замке ключа мгновенно привел меня в чувство.        — Он… закрыл меня? — прошептала я дрожащим голосом.       По щекам потекли горячие слезы. По щекам потекли горячие, злые слёзы, я свернулась на кровати, обхватив себя руками, и тихо, надрывно всхлипнула.       Я никогда не смогу бежать.       Останусь здесь навечно.

***

             До приезда Иллуми осталось десять дней. Я сильно похудела, щеки осунулись, лицо потеряло здоровый румянец. Без тренировок, точнее, без самой возможности тренироваться, я откатила назад практически весь свой прогресс. Не то чтобы у меня было желание что-то делать, я просто потерялась в этой наглухо запертой комнате. Торчу здесь будто не пару недель, а целые годы. Даже плакать не хочется, да в целом, вообще ничего не хочется.       Поначалу я не сдалась. Втихую, по ночам, пыталась материализовать то, что наметила, сумку, в которой появлялись бы нужные предметы в зависимости от ситуации. Но стоило закрыть глаза, как всё исчезало. Я не могла воссоздать ровным счетом ничего. Появилось стойкое, жуткое ощущение, что силы пропали. На время или насовсем? Я больше не чувствовала свою ауру, кровь не бурлила потоком при концентрации — вообще ничего не происходило. И только спустя пару дней до меня дошло: Вейл наложил на меня печать.       Я ведь знала, что он тоже умеет «играться» с нэн. Догадывалась, но я и подумать не могла, что его способность окажется такой гадкой… такой блядской, что из-за нее не останется сил даже на гнев и крик.       — Вейл, как долго ты обучался Нэн? — спросила я, лениво мешая ложкой чай и глядя в пустоту. Глупый вопрос? Отнюдь. Мне хотелось знать, насколько глубока моя бездарность даже в этом гнилом мире.       Дворецкий больше не оставлял комнату открытой: он запирал за собой дверь каждый раз, когда заносил еду. Мне это казалось смешным, будто я способна сбежать из особняка, где и без того перекрыто абсолютно всё, включая главный выход. Вейл решил изводить меня до конца, намертво запечатав последнюю створку и обрубив призрачный шанс на свободу. Ну-ну. От таких мыслей даже аппетит пропал, желудок сжался в тугой мертвый узел.       Вейл усмехнулся.       — Вы всё же пытались снова использовать нэн? — задал он вопрос, скорее самому себе. — Именно поэтому я и наложил печать, о чем вы, судя по всему, уже догадались. Что касается обучения… Это было очень давно. Я был так же молод, как вы сейчас, когда нас отбирали и обучали.       Я кивнула, так и не отпив из чашки. Еда оставалась нетронутой, даже аппетитный запах не будоражил желудок. Уголки губ на миг дрогнули, возвращая в прошлое: мне шестнадцать, я сижу на больничной койке. Лысая, худая девочка, в чьих руках дрожит ложка. Тогда у меня тоже не было сил поднести её к губам, и за меня это делали другие.       — Вы исхудали. Это никуда не годится, поешьте, — от его мнимой заботы меня пуще прежнего затошнило. Я демонстративно отодвинулась от тарелки, откинулась на кровать и прикрыла рукой бледное лицо.       — Вейл, прошу, оставь меня сегодня в покое. Дай мне побыть одной, я хочу тишины. Закрой, как обычно, комнату. И окна... окна тоже закрой, пожалуйста, — выдавила я на одном дыхании.       На удивление, дворецкий без лишних слов так и сделал. Но уже у самого порога он обернулся и тихо произнес:       — Завтра нужно обязательно поесть.       Он развернулся и ушел. Ключ привычно звякнул в замке, напоминая о том, кто я здесь на самом деле. Поднос с едой остался возле кровати, словно немой упрек в том, что я рано или поздно сдамся и приползу есть.       — Не слишком ли нагло? — прошептала я, оскалившись, и перевернулась на спину. Переоценив свои силы, я свесила ноги с кровати и просто сползла на пол. Глухо стукнулась головой о ковер и смиренно закрыла глаза. Боль меня даже не разозлила.       — Десять дней, и прибудет король этого мышиного дома, — я устало провела ладонью по лицу, убирая со лба отросшие волосы. — Как же вас вытравить, крыс блядских…       Солнечные лучи ударили в глаза. Я зажмурилась, приподнялась на локтях и вдруг заметила, как под кроватью что-то ярко блеснуло. Подумала, что снова схожу с ума, горячка или марево, но руку было уже не остановить. Пальцы коснулись чего-то холодного, твердого, и я мгновенно прижала находку к груди, испугавшись.       Резко поднявшись с ковра, я села на кровать и украдкой разжала ладонь, разглядывая свою «рыбку». Глаза сперва расширились от удивления, а секунду спустя от дикого ужаса. Я не верила, что то, что я сжимала в кулаке, реально. Маленький стеклянный флакон, внутри которого граммов десять на глаз белого порошка. Неужели это…       — Мышьяк, — беззвучно, одними губами выдохнула я.       Может ли быть, что та моя попытка материализовать сумку вылилась вот в это? Что именно поэтому ушло столько сил и крови, вот флакон и просто выпал из едва сформировавшейся, тут же исчезнувшей ткани? Да ведь по-другому яд бы здесь и не оказался! Откуда ему тут взяться, да и кому, кроме меня, это выгодно? В любом случае — это мой шанс. Я остервенело прижала флакон к груди. Сердце бешено колотилось, но по телу вдруг разлилась теплая и одновременно тревожная нега.       — Боже, спасибо… — глаза мгновенно намокли. Я расплакалась от облегчения и счастья, бросив быстрый, лихорадочный взгляд на нетронутый поднос с едой.

***

             «Если кто-то попытается отнять мою свободу, то я без колебаний отниму и их»

      (с) Эрен Йегерь.

      Солнечные лучи золотили кружевную скатерть, а в воздухе плыл сладкий, манящий аромат свежей выпечки. Я не спеша опустила ложечку в чашку, слушая ее мерный, успокаивающий стук о фарфор. Вейл сидел напротив, и на его безупречной рубашке не было ни единой складки, а лицо выражало абсолютное, беспечное спокойствие. Вокруг столика буйным цветом благоухали алые розы. Я невольно засмотрелась на них, скользя взглядом по острым, прячущимся в зелени шипам, особенно наслаждаясь цветом негодяек.       — Сегодня чудесная погода, не правда ли, Вейл? — я учтиво, одними уголкам губ, улыбнулась дворецкому, после чего сделала небольшой глоток. — Я так благодарна, что ты разрешил мне выйти. Сидеть здесь, в саду, завтракать и просто пить чай… Это настоящее спасение для меня.       — Я сразу одобрил эту идею, госпожа, — Вейл слегка наклонил голову, и в его сухом голосе проскользнули нотки искреннего удовлетворения. — Свежий воздух явно идет вам на пользу. Я несказанно рад видеть, что к вам наконец-то вернулся аппетит.       — Даже чай вызвались налить сами. Благодарю, — отозвался он, когда я пододвинула к нему чашку с ароматным, дымящимся напитком. Мужчина сделал небольшой глоток и благосклонно кивнул в сторону клумб. — Когда вернемся в особняк, я срежу для вас несколько бутонов. Вижу, они вам приглянулись.       Я тоже отпила из своей чашки, чувствуя, как улыбка сама собой становится шире.       — Было бы славно. Знаешь, Вейл, я в последнее время просто обожаю красный. Почему-то именно этот цвет стал мне до безумия мил. Посмотри на меня, Вейл, у меня ведь даже цвет лица улучшился! — радостно защебетала я и снова поспешно сделала глоток. — Давай мы и завтра придем сюда завтракать? Как думаешь? Кстати... я не слишком много сахара положила в твой чай?       Вейл еще раз пригубил из чашки.       — Даже если бы вы переборщили, госпожа, я бы ни за что не признался, — мягко пошутил он, глядя на меня. — Главное, что к вам возвращаются силы и аппетит. Так что я просто не имею права отказать вам в завтрашнем завтраке на свежем воздухе.       Я благодарно кивнула, вновь смотря на розы, любуясь.       После завтрака Вейл, как обычно, отвел Соломию в комнату и запер дверь на ключ. Мысленно он все же возвращался к странному поведению девчонки. Все эти дни она лежала пластом, уставившись в потолок потухшим, мертвым взглядом, а сегодня вдруг, на диво, ожила, повеселела. На щеки и впрямь вернулся легкий румянец, а болезненная бледность отступила. Неужели наконец-то смирилась? Долго же кобыла сопротивлялась, но против воли господина Иллуми не пойдешь — он любого заставит подчиниться. Молодой господин потому и приказал наложить на нее печать, чтобы девчонка меньше брыкалась до его приезда. Вейл был с этим полностью согласен: чем меньше проблем, тем спокойнее жизнь.       Он направился обратно в сад, чтобы срезать обещанные розы. Где-то в глубине души старый дворецкий даже сочувствовал пленнице. У него самого подрастали двое внуков ее возраста, и одна из них — девочка. Жалко ли ее? Бесспорно. Да вот только господин Иллуми именно его приставил к ней потому, что Вейл безупречно умел разделять чувства и долг. Это главное правило, если хочешь выжить, работая на семью Золдик. Один неверный шаг, любое малейшее проявление жалости или непослушания — и сдохнешь на месте, как паршивый пес.       Вейл умирать не хотел. Именно поэтому он никогда не оступался, всю жизнь беспрекословно и преданно служа одной семье. Может, он и вправду был псом — верным, покорным, готовым по первому щелчку выполнить любую команду, но деньги не пахнут, а благополучие собственной семьи всегда оставалось для него на первом месте. К вечеру он приготовил ужин и, подхватив поднос вместе со срезанными розами, направился наверх. В глазах странно мутилось.       «Наверное, усталость, — подумал он. — Слишком долго удерживал Нэн-печать». Но для него это было непривычно. Неужели старость решила заявить о себе так резко? Вейл не думал, что начнет сдавать так скоро. Он медленно, расчетливо поднимался по лестнице, выверяя каждый шаг. Внезапно желудок скрутило резким, глухим спазмом. Поморщившись, дворецкий поспешил достать ключи, чтобы побыстрее покончить с делами и прилечь. Он повернул ключ в замке, распахнул дверь, и в тот же миг застыл. Поднос с грохотом выскользнул из ослабевших рук. Вейл судорожно схватился за горло, хрипя и задыхаясь. Сделал слепой шаг назад, покачнулся, теряя равновесие, и тяжело рухнул навзничь.       — Ч-что… — он не смог выговорить ни слова, ощущая, как стремительно немеет язык.       К горлу подкатила невыносимая, удушающая тошнота. Вейла наизнанку вывернуло прямо на пол, и в нос ударил резкий металлический запах. Сквозь застилающую глаза дымку он панически оглядел себя и заметил бурые пятна крови на ладонях и белой ткани рубашки. Сквозь плотный, давящий шум в ушах до него донеслись шаги. Кто-то размеренно шел прямо к нему. Теряя силы, дворецкий безвольно приподнялся на колени, судорожно хватая ртом воздух.       — Десять граммов... а ты всё еще жив, — твердо произнес девичий голос. Вейл с трудом заставил себя поднять голову. Сфокусировав затуманенный взгляд, он различил перед собой силуэт в белой ночной рубашке.       — Я действительно бездарный материализатор, — голос становился всё ближе, звуча ровно и почти отстраненно. Девушка медленно опустилась перед ним на корточки, пока грудь Вейла разрывало от жгучей боли. — Был бы на моем месте Слава, он, наверное, справился бы лучше. Жаль, что он умер. Я не соврала, когда сказала, что выживу. А вот ты, Вейл, увы, нет.       Чужая рука бесцеремонно скользнула в его карман и выудила связку. Металлический звон ключей больно ударил по барабанным перепонкам. Вейл скривился, чувствуя, как по подбородку бежит горячая струйка крови. Ярость на миг заглушила агонию. Зарычав, он вложил все остатки сил в один замах и наотмашь ударил по лицу эту наглую суку. Что она о себе возомнила?! Соломия от удара отлетела в сторону и повалилась на паркет, на секунду замерев. Она звонко, почти дрожа, рассмеялась. Ощупывая пальцами горящую красную щеку, Соломия поднялась с пола, и в её руке снова издевательски звякнули ключи.       — Как ты смеешь! Ты… ты отравила меня! Да как ты посмела, дрянь?! — бешено закричал мужчина, тут же заходясь в безудержном кашле и исступленно харкая кровью.       Вейл уже задыхался, в глазах плыли темные пятна, но он знал, что никогда не забудет этот взгляд. Глаза прежде никчемной, тихой и по-детски наивной девчонки сейчас светились лихорадочным, безумным торжеством. Он слишком хорошо помнил её другую: как она, сжавшись в комок, летела на дирижабле; как он сам изо дня в день видел новые синяки на её теле; как состригал её редкие волосы. Он слышал её истошные крики, протягивал платок, когда слезы градом катились по опухшим щекам. Иногда он даже ловил себя на глупой улыбке, глядя, как она радуется аромату роз в вазе или ест приготовленный им обед. Но ярче всего в память врезался её взгляд, полный немой мольбы. Взгляд, кричащий о помощи.       «Ты ждала помощи всю жизнь, так и не дождавшись, решив спасти себя сама».       Вейла снова вывернуло кровью прямо на паркет, он нещадно блевал, задыхаясь в своей рвоте. Он зашипел от невыносимой боли, когда тяжелый пинок Соломии пришелся ему точно в бок. Из последних сил старик пытался подняться, доползти, исполнить долг верного пса. Он отчетливо понимал: либо он сдохнет сейчас, либо потом. Золдики никого и никогда не отпускают. Вейл прекрасно это знал. Ему было плевать на себя, он просто хотел, чтобы его сын, невестка и внуки больше никогда не голодали. Он был готов к смерти. Но кто же знал, что его прикончит эта девчонка…       — Прощай, Вейл, — тихо обронила она, выпрямляясь и направляясь к лестнице на первый этаж. — Благодаря тебе я лишний раз убедилась, что людям доверять нельзя.       Вейл судорожно, горлом хрюкнул, его веки машинально прикрылись, а рот удивленно расширился в последний раз. Напоследок он успел заметить ее лицо. Впервые за все это время на нем играла настоящая улыбка — не та притворная, учтивая маска, которую она надевала за завтраком, а чистая улыбка человека, осознавшего, что отныне он сам властен над своей судьбой. В этот краткий миг она была… по-настоящему счастлива.       Пленная птица вырвалась на волю, еще не зная, что разъяренный хозяин уже идет по ее следу.