Bubble-драббл

Чай обжигает язык. Простецкий чай, раскрученный бессменным уже тридцать лет ведущим телешоу на центральном канале, по факту такой же дерьмовый, как популярный кошачий корм, покупаемый лишь скупердяями, которые своих питомцев не любят. Хорошие товары в рекламе не нуждаются, он это усвоил ещё в первые годы службы. Не той, на которую отправлялся по принуждению — хоть и убеждал себя в том, что сам сделал выбор, завалив сессию, — а настоящей. О которой ему шепнули за столом в чайной, едва у него начались проблемы в спецназе. Про хороший товар знают все, а лучшая реклама качества — отсутствие рекламы купленной. Только честная репутация и, как сейчас принято говорить, реальные отзывы. Остывающая на соседнем столе еда — тоже дерьмо. Годы идут, появляются новые виды, меняются цены — а «запарить бомжик» по-прежнему признак лени или безденежья. Или того и другого вместе. Сейчас даже в поезде предпочитают заказывать что-то существенное, а не скрипеть пластиком, шуршать и вонять на весь вагон сомнительными специями, обливаться кипятком по пути от титана до полки. Он полной грудью вдыхает неистребимый запах, перебивающий даже едкую вонь кислот из рабочей зоны — и улыбается. Для него и то, и другое — родом из детства. Первые не казённые продукты, купленные на первые личные деньги. Грязная однушка в Купчино, доставшаяся от отца, ржавая кастрюля, загаженный и готовый в любой момент рухнуть балкон, безнадёжно ржавый унитаз и капающий на кухне кран. Но — своё. Родное. Личное. Прошли годы. Он изменился. Город изменился. Единственный... друг изменился до неузнаваемости. Кажется, что изменились люди: стали наивнее и спокойнее. Никто уже не боится демонстрировать на улице свой мобильник, детские игрушки спокойно оставляют на ночь в общей песочнице, никто не поднимает панику, заметив в людном месте одиноко лежащую сумку. Будто забыли то, что нельзя забывать. Призрак не узнаёт этот город. Город будто уснул, завернувшись в тонкое покрывало благополучия. Вырванный из дремоты прошлогодним огненным кошмаром, он будто умылся и снова лёг спать, решив, что сожжённые заживо люди, беспорядки и безумец с огнемётами в маске ему приснились. Призрак вздыхает и рассеянно проводит свободной рукой по густой спутанной бороде, неряшливо отросшим волосам. Он бы тоже хотел так думать. Что всё это грёбанный сон. Никто не сходил с ума от горя, получив фальшивую похоронку. Не заказывал у Хольта боевую броню по цене вертолёта и оружия на небольшой партизанский отряд и не шёл в этом костюме «творить справедливость», задолбавшись ждать, пока этот проклятый с рождения город станет лучше сам по себе. Никто не оказывался в экспериментальной психушке в роли никому не нужной подопытной крысы и не замыкался намертво в мыслях о мести. Не превращался в измученную бледную тень полного энтузиазма и вдохновения человека, с которым он буквально в прошлой жизни расстался на перроне под звук пустых обещаний и с кем неожиданно для себя намертво разругался в последней перед Отрядом увольнительной. Ощущение, что Олег всё просрал, заставляет Призрака морщиться, как от зубной боли. Олег умер, упокоился в далёкой пустыне. Призрак долгие годы считал это необратимым. Свыкся. Смирился. И совсем не ждал, что так заноет в груди, когда он спустится по канату в ту звериную клетку, дотронется до покрывшейся пятнами кожи и выцветших рыжих волос. И поймёт, что Серый, кажется, тоже умер. И последнее, ради чего Олег готов был вернуться даже с того света, исчезло, оборвалось, как истлевшая старая нить, делая его смерть окончательной. Зачем вернулся? Почему остался, зная, что всё уже кончено? Ответ прост: отомстить. Олег отомстит Грому — и уйдёт навсегда. А Призрак сможет вернуться в пустыню. Прочь от поглупевшего, незнакомого города, прочь от трусливых, расслабленных, сонных людей. Это давно уже не его мир. Он вернулся, как в старом кино, лишь чтобы завершить самое важное дело. И после вернуться во тьму.