Отец-одиночка Лань Чжань

      В уютной гостевой хижине стояла тревожная тишина. Не Минцзюэ спал, не утруждая себя раздеванием. Опустошенный неправильным, по его мнению, выбором любимого человека глава клана Цинхэ Не даже обувь не снял, так и завалился на узкую кровать. Рядом сиротливо отсвечивали белыми боками два пустых винных кувшина.       Мэй ушла гулять. Её покои, идеально прибранные, оставались холодными и пустынными.       Заметив Хуайсана, вышедшего на крыльцо, Ванцзи махнул ему рукой, прося подойти.       — Я шел мимо… — начал было и замолчал, осознавая низость своего вранья.       Приятель понял всё без слов. Вздохнув, безмолвно направился к одинокой беседке в глубине густых зарослей остролиста на заднем дворе. Второй господин Гусу шел за ним, уже проклиная себя за спонтанный порыв раз и навсегда со всем разобраться.       В шатком укрытии оказалось холодно, неуютно и очень сыро от летящих капель горного ручья, что, срываясь с каменных порогов, падал на гранитные уступы. Спрятавшись в глубине беседки, Не Хуайсан в упор разглядывал смущенного гусуланца.       — И о чем таком секретном хотел поговорить со мной молодой господин?       — Мне надо встретиться с Вэй Ином. Ты можешь это устроить?       Предложение, от которого всякий пришел бы в ужас, совершенно не испугало гостя, лишь краткая усмешка тронула полные губы. Ванцзи побледнел, задохнувшись от собственных слов, и сжал холодные пальцы в кулаки.       — Что же ты молчишь?       — Почему уважаемый Ханьгуан-цзюнь решил, будто бы я сведущ в общении с мертвыми?       — Кто же, как не клан Не, имеет самых лучших заклинателей, способных призывать души? Ваш храм…       — Храм закрыт и запечатан! После известных вам событий старший брат запретил любому приближаться к нему. Старух-ведьм изгнал, и теперь каждому, кто попробует себя в магии мёртвых, грозит лишение головы. Я не настолько самонадеян, чтобы проверять решимость брата, особенно после сожжения моей коллекции вееров – кстати, весьма дорогих.       — Есть ли иной способ?       — Способ есть, но будет ли он подходящим?       — Говори.       — Можно призвать умершего через вещь, особенно дорогую для него.       — Такой вещи нет.       — Значит, разговор окончен. Нам всем следует отдохнуть.       Так ничего и не добившись от хитреца Не, Ванцзи в раздумьях вернулся домой.       Дети спали, утомленные непрекращающимися увеселениями, и только верный Ян Лин, расположившись на кухне, подогревал на слабом огне куриный суп для супруга. Нежная задумчивая улыбка не покидала его лица. Остановившись в дверях, обессиленно припав виском к косяку, Лань Чжань долго смотрел на супруга, понимая, чего тот ждет от него, но, как ни старался, не мог найти в себе даже теплого слова для приветствия.       — Я не голоден, погаси огонь… Как дети?       — Спят. Я ходил к Сычжую, хотел перенести ему стеллажи и кровать.       — Он не принял?       Ян Лин молча кивнул, в его глазах промелькнуло беспокойство: он не знал, как отреагирует супруг на обиды родного сына. Тот был спокоен.       — Выходит, он не нуждается в мебели. Отнеси это обратно и впредь всё, что Лань Сычжуй отвергает, более не предлагай.       Никто не знал, ведь большинство гостей уже мирно отсыпались в мягких кроватях, набираясь сил перед дорогой, что еще в одном доме произошли события, перевернувшие если не весь мир заклинателей, то Гусу Лань точно: над дрожащим Тан Сианем возвышался Лань Цижэнь, взгляд бывшего главы был холоден и полон решительности.       — Проклятый блудодей, ты сегодня ответишь за все злодеяния! Двадцать лет назад я простил тебе историю с братом, потому как был молод и мне было что терять. Теперь я иной, и за племянника пусть кровь рассудит нас.       Едва дыша от ужаса, глава клана Тан схватил хозяина за рукав.       — Моей вины здесь нет! Ванцзи добровольно пошел за мной в охотничью хижину!       — Врешь!       Старик Цижэнь был неприступен. Его оппонент продолжал, от волнения глотая окончания слов:       — Я и сам пострадал! Кто, как не твой племянник, призвал темного заклинателя Вэй Ина?! Гусу вновь заигрывает с дьявольским культом?!       — Ты унесешь эту тайну в могилу!       — Лань Цижэнь! Не повторяй старых ошибок. Вспомни Лань Юин.       — Не смей произносить её святое имя своими грязными губами!       — Святое? А кто её сделал святой? Не ты ли? Не ты ли удалил дочь из клана, велев ей под покровом ночи бежать на Гору Святых? Не ты ли объявил, что она проведет несколько лет в уединении и молитве за благополучие рода? Зачем было прятать молодую девушку? Лишь для того, чтобы скрыть её грех – связь с одним заклинателем из клана Вэнь! Она была беременной, когда ушла из Облачных Глубин!       — Это ложь!       — Это правда! Ты испугался, что все узнают о её преступной любви, и спрятал дочь, как полагал, в самом безопасном месте. Но Гора Святых стала её могилой! Именно там отец ребенка и нашел её.       — Молчи!       — Он забрал младенца, а Лань Юин…       — …убил, потому что она отказалась уйти с ним…       — Тогда ты так же требовал крови Вэнь, но проиграл и с тех пор никогда не участвовал в поединках. Поэтому тебе не одолеть меня!       — Только твоя смерть! — завершая диалог, Лань Цижэнь уверенно ударил рукой по изголовью кровати, на которой сидел Тан Сиань. — Жду на крыльце.       Мэй было как-то ершисто неспокойно. Бродя по Облачным Глубинам, она возвращалась мыслью к своим недолгим встречам со вторым господином Гусу Лань, припоминала его холодность и безразличие, удивляясь, как могла влюбиться в подобного типа. Его красивое лицо вместе с благородной осанкой, конечно, сыграли немалую роль во вспыхнувшем чувстве, но, увы, оно быстро потухло, оставив тянущую боль одиночества.       Не замечая, куда идет, Мей очутилась возле домов, разместивших клан Тан Тинвэй, присела на одну из скамеек, покрытую чистой циновкой, и уже хотела дать волю слезам, как вдруг заметила сидящего на другом конце скамейки Лань Цижэня, дядю несостоявшегося жениха.       — Приветствую уважаемого учителя.       — Молодая госпожа Не? Что вас привело в столь отдаленный уголок?       — Сама не знаю… Хочу напоследок насладиться видами. У вас очень красиво. Конечно, не как в Проклятой Юдоли, но тоже ничего.       Старый Цижэнь слабо улыбнулся.       — И что особенно понравилось юной госпоже?       Они проболтали почти полчаса… Мэй показалась, что с приезда сюда она не была так свободна и искренна: собеседник не перебивал её, вставляя ехидные словечки подобно младшему брату, и не читал моралей подобно старшему, а только слушал и слушал, лишь изредка уточняя течение её мыслей. Они говорили о Гусу Лань, потом о клане Цинхэ Не, о празднике и даже выборе Сичэня.       — А почему вы не женитесь?       Искреннее удивление девушки немало смутило бывшего главу Гусу.       — На тропе совершенствования моя спутница слишком рано умерла, оставив с новорожденной дочерью на руках, — не видя смысла что-то утаивать, горестно поведал тот. — Я ощущал ценность жизни только в дочери, однако восемь лет назад и её не стало… Теперь остались племянники, в них мои надежды.       — Я понимаю. — Мэй была очарована собеседником, ей хотелось сидеть рядом и никуда более не уходить.       Точеный профиль учителя Ланя, его тихий грустный голос, аромат молодой сосновой смолы и терпкий запах кедра, прячущийся в безупречно белых одеждах, завораживали до колик в животе… Внезапно она поймала себя на мысли, что видит в немолодом мужчине улучшенную копию Ванцзи, и ей эта подделка нравится более, чем оригинал…       — К сожалению, вынужден вас оставить. Благодарю за приятный разговор.       Из темноты к ним приблизились несколько человек, среди них особенно выделялся один, в полном вооружении, с мечом и в броне. Мэй вздрогнула, узнав в воине главу клана Тан Тинвэй – Тан Сианя.       — Лань Цижэнь, — воин заговорил срывающимся от гнева голосом, — ты сказал: лишь кровь рассудит нас. Что ж, прошу прощения, если буду излишне жесток.       Девушка вскочила, непонимающе взирая на происходящее. Её спутник, ничуть не удивившись, успокаивающе заметил:       — Это всего лишь шутка. Мы немного разомнемся перед отъездом – по-стариковски так сказать. Кстати, как ваш уважаемый брат? Мне кажется, ему нужна помощь вследствие изрядного количества вина, выпитого им на свадьбе.       — Шутка? — переспросила Мэй, от всего сердца желая верить, но, видя, как противники разошлись в стороны и обнажили мечи, ей так не казалось.       Опытным взглядом она сразу оценила опасность первых выпадов и внутренне содрогнулась. «Это бой насмерть…» — прошептали сухие губы. И Тан, и Лань не желали дружеского поединка – судя по тому, как взлетали клинки, пронзая воздух, здесь не было места такту или жалости.       Бывший глава Гусу откровенно проигрывал более молодому и сильному Тан Сианю, его движения, пусть и отточенные многолетней практикой, оказывались менее результативными в сравнении с техникой боя противника. Тот уже нанес несколько скользящих ран, и опалово-белое ханьфу Ланя окрасилось безобразными темными пятнами. Легкий доспех, который предусмотрительно надел Тан Сиань, не позволял нанести существенный урон, и потому Лань Цижэнь действовал прицельно, тщательно выбирал момент для атаки, пусть это и несколько замедляло схватку, отбирая у него преимущества внезапности. Изворотливый Тан Сиань, веря в слабость соперника, действовал менее благоразумно, спеша закончить схватку. В какой-то момент после одного результативного выпада кончик его меча чикнул по груди гусуланца, оставляя огромную кровоточащую полосу, начинающуюся от плеча до правого бока. Лань Цижэнь покачнулся, заваливаясь назад, сделал несколько шагов прочь, с губ хлынула кровь. Глупый Тан, забывшись, раскрылся, отводя руки от шеи ради сильного финального удара в голову… Лань Цижэнь не промахнулся.       — Не смей! — Молодая госпожа Не сломя голову бросилась между противниками. — Сначала убей меня!       Смена лиц озадачила разгоряченных схваткой зрителей. Забывшись, они возмущенно закричали:       — Госпожа, отойдите! Дайте бою закончиться!       — Нет! Можете напасть хоть все разом, я не сделаю и шага назад!       А пока они вопили, стараясь переорать друг друга, Тан Сиань внезапно как-то странно зашатался – только сейчас внимательный глаз разглядел бы страшную рану на шее, едва ли видную из-под брони. Жизнь покинула его, и с предсмертным хрипом он рухнул на землю. Сразу несколько человек подбежали к телу, ощупывая, заглядывая в глаза, горько запричитали. Блистательный Тан Сиань умер, захлебнувшись собственной кровью. Но Мэй этого не видела. Склонившись над Лань Цижэнем, она зажимала его глубокий порез на груди и улыбалась сквозь слезы:       — Всё будет хорошо, до свадьбы заживет…       Весть о ранении дяди принес слуга клана Не, стуча кулаками в дверь верховного заклинателя и крича под окнами о случившейся дуэли. Не помня себя от волнения, Ванцзи выскочил из кровати в одном нижнем одеянии. Кое-как запахивая на груди халат, босиком бросился за посланником. Едва не сломав дверь, вломился в покои Лань Цижэня, где уже суетились врачи, во дворе грели воду, кипятили отвар лекарственных трав. Растолкав адептов, упал на колени перед ложем, схватив безжизненную ладонь дяди, прижал к груди – там, где билось сильное сердце. Голубое сияние живительной ци осветило всё вокруг. Стоящие неподалеку люди почтительно замолчали, уступая место семейной магии.       Тонкие веки дяди слегка дрогнули, он с трудом приоткрыл глаза.       — Ну будет, будет… — слабо прошептал, пытаясь оттолкнуть племянника, но тот даже не пошевелился, продолжая вливать в раненое тело все свои запасы живительной ци.       Вскоре сзади раздался взволнованный голос Лань Сичэня:       — Что произошло?       Говорили многое, но все сходились на том, что бывший глава клана, испытывающий неприязнь к Тан Сианю из-за клеветы на брата и племянника, решился на поединок.       — Как же вы с А-Чжанем похожи.       Со вздохом Сичэнь взял вторую руку дяди и по примеру младшего стал делиться оздоравливающей энергией, внутренне содрогаясь от тяжелых мыслей: «Что теперь скажет совет кланов? Нас могут лишить членства в совете, даже изолировать. О чем ты думал, дядя, когда пошел на такое безумие?»       — Это только моя вина, — словно поняв мысли старшего брата, глухо заметил Ванцзи, — я проклятие рода. Будет лучше, если ты изгонишь меня.       — Не глупи! Ты верховный заклинатель Гусу и твоих обязанностей никто не отменял! Служи клану, уничтожай нечисть и твои грехи будут прощены. — Сичэнь не хотел говорить так жестко, но полный беспокойства за дядю даже не заметил, как прозвучали его слова.       В глазах младшего брата сверкнули слезы, тем не менее он сдержался, еще более яростно отправляя по меридианам раненого свою ци.       Сычжуй проснулся поздно – сказалась бессонная ночь на тонкой, продранной в нескольких местах циновке, заменившей ему кровать. Не слыша голосов за дверью, тихонько выскользнул наружу, добежал до бадьи с родниковой водой и принялся торопливо умываться. Мысли метались в голове. Он не знал, как себя вести, что сказать отцу и вообще, хочет ли его видеть.       Проходящий мимо мальчишка сообщил Сычжую о смертельной ране дедушки и что верховный заклинатель оплакивает его в доме учителя. Забыв, как дышать, юный заклинатель сложился едва ли не вдвое, прижимая руки к холодному животу. Ноги стали чужими, никак не хотели идти, а язык залип, оттого из горла вырвалось только нечленораздельное мычание.       Громкий оклик Ян Мао показался ему воплем из ада:       — Что, скрутило?! Нечего было жрать на пиру всё подряд! Вот только попробуй обрыгать наш двор – языком заставлю его вылизать!       Смех его сестры прозвучал даже более омерзительно.       Не желая оправдываться, Сычжуй медленно поплелся к воротам и уже за забором, глухо застонав, сел на землю, давая волю слезам.       Дедушка, вопреки слухам, выжил. Огромную рану на груди пришлось зашивать, и безобразные рубцы изуродовали его тело, однако сильная натура Лань Цижэня победила. Уложенный на высокие подушки, весь в бинтах и повязках, уже через несколько дней призвал к себе Сычжуя, чтобы проверить, как тот сделал домашнее задание. А пока внук разбирал творчество поэтов ранней эпохи, думал: «Сын Лань Юин был его ровесником. Если бы младенец выжил, то, возможно, так же сидел бы рядом и, слегка запинаясь, декламировал бы бессмертные строфы:       И ясному солнцу, и светлой луне       В мире покоя нет.       И люди не могут жить в тишине,       А жить им – немного лет.       Гора Пэнлай среди вод морских       Высится, говорят.       Там, в рощах нефритовых и золотых,       Плоды как огонь горят.       Съешь один – и не будешь седым,       А молодым навек.       Хотел бы уйти я в небесный дым,       Измученный человек».       Лань Цижэнь нахмурился. Настрой Сычжуя ему не нравился: вот уже несколько дней внук приходит к нему печальный, на расспросы отмалчивается. А сегодня он заметил на щеке мальчика тщательно замазанный синяк.       — Как дела дома? Как отец?       — Уехал прошлой ночью – в Дантуне разгулялась нечисть.       — Отчим тебя не обижает?       — Нет. Напротив, внимателен, даже слишком.       — Тогда откуда синяк?       — Не скажу.