Отец-одиночка Лань Чжань

      Сичэнь занемог в середине лета: разгоряченный, напился холодной воды из протекавшего рядом с полем ручья и к вечеру слёг. Началась лихорадка, с сильным жаром и обмороками.       Половину ночи старший брат лежал неподвижно, чем сильно испугал Ванцзи, неотлучно сидящего в ногах и неустанно обтирающего больного холодной водой. Время от времени он прикладывал ухо к груди больного, чутко вслушиваясь в приглушённый стук сердца. После полуночи начался бред, любимого брата стали сотрясать безобразные судороги, тот сбрасывал одеяло, рвал на себе одежду, бился затылком о жесткое ложе и горько стонал.       — Простите А-Чжаня! Умоляю, простите! — хрипло кричал не раскрывая глаз. Лихорадочный румянец пылал отсветом утренний зари на заострившихся скулах. Несмотря на жар, пальцы несчастного оставались очень холодными и бледными, ими он сжимал руки Ванцзи, едва ли не ломая ему кисти. — А-Чжань виноват, но не надо его казнить!       Умирающий словно вернулся в тот ужасающий день и час за часом переживал его самые страшные мгновения. Сходя с ума от беспокойства, Второй Нефрит то и дело выбегал на крыльцо посмотреть, не прибыл ли дядя с единственным последним лекарем клана, вот только отчаявшегося заклинателя встречали лишь сумрачное небо с мутной луной. Едва не плача, он бросался обратно в хижину, падал на колени перед лежавшим навзничь больным и, схватив его ледяные ладони в свои, пытался дыханием обогреть зябнущие руки.       — Потерпи, А-Хуань, потерпи ещё немного!       Волосы, мокрые от жара, разметались по подушке, дыхание сбилось, крупный холодный пот катился по лбу. Сичэнь хватал потрескавшимися губами воздух, словно хотел его съесть, бредил не переставая:       — Брат! Беги, спасайся!       Сжав в замок холодеющие пальцы старшего, уткнувшись лбом в стиснутые ладони, Ванцзи принялся истово молиться. В детстве он выучил много коротких прошений к предкам и сейчас, глотая непролитые слезы, взывал к Лань Аню и Лань И.       С первыми лучами солнца дверь резко распахнулась – на пороге хижины стояли запыхавшиеся Лань Цижэнь со стариком Лю, лекарем, и взъерошенный Сычжуй. Увидев отца на коленях, с лицом, искаженным страданием, мальчик, забыв о былых обидах, бросился к нему, обнимая, пытаясь успокоить. Тот, не замечая ничего, погруженный в молитву, только и мог, что в сотый раз повторять:       — Спаси его, Лань Ань, спаси!       Дядя оказался более хладнокровным. Решительно отодвинув мятущегося племянника, опустился рядом, взял вялую руку главы клана, принялся выслушивать пульс. На лбу обозначилось несколько глубоких морщин. Вошедшему лекарю коротко бросил:       — Сильная простуда. Больного следует перенести в Гусу.       Многоопытный знахарь не был столь поспешен. По примеру бывшего главы сначала тоже выслушал пульс Сичэня, затем, аккуратно орудуя деревянной палочкой, открыл рот больному, осмотрел его язык, горло, ощупал бока и грудь, смешно выстукивая двумя пальцами особо заинтересовавшие его места.       — Боюсь, всё не так очевидно, — наконец вынес вердикт и, пряча глаза, добавил: — Не могли бы мы поговорить наедине?       Лань Цижэнь похолодел, но смог удержать лицо невозмутиммым.       — Ханьгуан-цзюнь идет с нами, мальчик пусть останется здесь.       Втроем они вышли из хижины, плотно притворив за собой дверь. И тут старший член семьи Лань, не выдержав, взмолился:       — Не томите, доктор, что с моим племенником? Это же обычная простуда – да?       — Это не простуда.       — Тогда что же? Хватит тайн, говорите, заклинаю вас!       — Глава клана отравлен.       — Отравлен?! — одновременно вскрикнули оба Ланя, не веря услышанному.       — Я сожалею.       — Как? Каким образом? Кто осмелился? — дядя смущенно принялся бормотать себе под нос, бледнея и дрожа всеми членами.       Верховный заклинатель, напротив, превратился в непрошибаемый обелиск, и только воспаленные от бессонной ночи глаза сверкнули бешеным огнем.       — Неправда! Я и брат ели с одного стола! Как он мог отравиться?       Лекарь печально вздохнул.       — Увы, дело не в еде. Скажите, пил ли уважаемый Цзэу-цзюнь воду? Например, из ручья или горного источника?       — Да, но мы брали воду там много раз и все здоровы! Если желаете, я отведу вас к тому месту, и вы убедитесь в чистоте и прозрачности воды.       — Это ни к чему. Уверен, что там уже всё в порядке. Лишь раз в столетие в день летнего равноденствия горные ручьи, текущие с горы Юнь, становятся смертельно опасны и буквально на несколько мгновений.       Ванцзи почувствовал, как земля уходит из-под ног. Теряя силы, он опустился на камень возле хижины, не отрывая с запинающегося лекаря встревоженного взгляда. Лань Цижэнь оказался не в лучшем состоянии: его бил нервный озноб, руки дрожали, он поминутно то развязывал, то завязывал пояс, словно тот мог ему чем-то помочь.       — Абсурд, — спустя несколько минут выдавил из себя Ханьгуан-цзюнь, — это лишь старая легенда.       Задыхаясь, хватаясь за сердце, дядя простонал в ответ:       — Нет, это правда! Раз в столетие Божественная Тысячелетняя жаба роняет ядовитую слюну в ручей, стекающий вниз с горы…       — …а тот, кто выпьет ту воду… умрет, — невольно продолжил младший Лань и закрыл рот ладонью, кусая себя за пальцы.       Лекарь, кряхтя, сел рядом, сочувственно положив руку на плечо.       — Мне очень жаль. Я был готов к любому исходу, но здесь, простите, ничего не могу сделать. Безусловно, сильный организм главы клана и его Золотое ядро сейчас борются с ядом, однако исход этой схватки предрешен: Лань Сичэнь умрет.       — Жертвоприношение! — глухой рык дяди был подобен голосу преисподней. — Мы принесем кровавую жертву! Жизнь за жизнь!       Бывший глава вдруг поперхнулся, резко наклонившись вперед, захрипел, лицо перекосилось, и он упал навзничь. Ванцзи едва успел подхватить дядю у самой земли.       В гулкой тишине хижины теперь слышалось не только тяжелое дыхание Сичэня, но и стоны Лань Цижэня. Скорчившись, на полу беззвучно рыдал Сычжуй, вытирая катившиеся слезы грязными кулачками.       Заварив в кипятке сухие травы, лекарь прикладывал горячие компрессы к затылку неподвижно лежащего старшего Ланя.       — Уважаемый господин Лю, вы уверены в своем диагнозе?       Усталый целитель без слов поднес к свету тонкую палочку, которой он проверял рот больного, – конец деревяшки был черным, словно обуглившимся.       — Это священное дерево Ямэ, оно меняет цвет, если человек принял какой-либо яд. Я положил дощечку на язык уважаемого главы клана, и она стала черной… не розовой, не бледно-желтой. Даже если бы её цвет стал ярко-алым, я бы и тогда смог подобрать противоядие, но здесь я бессилен.       — Есть ли какой еще способ подтвердить ваши слова?       — Извольте. — Лекарь, достав тонкую серебряную иглу, проколол палец больного. Добыв таким образом несколько капель крови, собрал их в круглую бронзовую чашу. — Смотрите, молодой господин. Я сейчас вынесу ее наружу, и вы убедитесь.       — Не надо. — Верховный заклинатель вдруг нервно схватил лекаря за запястье. — Я сам.       Пройдя мимо бьющегося в рыданиях Сычжуя, вышел и, подняв чашу, подставил её под яркие лучи утреннего солнца. Капельки, мирно покоящиеся на дне бронзового сосуда, вдруг вспенились, превращаясь в отвратительно темную вязкую ци. «Это правда, — Ванцзи повторил слова дяди, — всё правда».       Вернувшись, он неожиданно спокойным голосом спросил, сколько продержится старший брат.       — Пять дней, учитывая его сильнейшее Золотое ядро.       — А дядя? Он поправится?       — Если его не беспокоить, то, думаю, месяца через три паралич отступит. Его сердце приняло слишком много испытаний – не удивительно, что оно подвело в столь страшную минуту.       — Они умрут? Да? — Грязный, задыхающийся от слез Сычжуй подполз к лежащему на тонком матрасе бывшему главе клана, обнял ноги, уткнулся носом в длинный подол его ханьфу.       — Никто не умрет, вытри сопли! — Ванцзи даже не попытался утешить сына – напротив, сказал грубо, жестоко и, уже обращаясь к лекарю, спросил совсем другим тоном, мягким, проникновенным: — Я могу доверить вам больных? Ненадолго, на пару дней. Вы же присмотрите за ними?       Старик Лю почтенно склонился перед Ханьгуан-цзюнем. Желая выдержать торжественность момента, важно произнёс:       — Я сделаю всё возможное. — Тут вдруг чисто человеческая жалость уступила место доводам рассудка и на лице знахаря отразилась горькая тревога. Заикаясь от волнения, он схватил Ванцзи за локоть. — Второй господин, что вы задумали?!       Вызволив руку, тот холодно заметил:       — Разве я не хозяин своему слову или вы плохо слышите? Никто из них не умрет. Сычжуй!

***

      Не успело солнце войти в зенит, как двое заклинателей, отец и сын, сошли с летящего меча на окраине Гусу. К удивлению мальчика, родитель повел его не к дому, не к жилищу дедушки и даже не к жене дяди, а бросился к неприметной тропинке в молодом бамбуковом лесу. Сычжуй вприпрыжку несся за ним, не задавая никаких вопросов.       Вдали показалась старая хижина, стоящая посреди мелкого озера, густо заросшего камышом и осокой. Тогда отец остановился.       — Побудь здесь, я скоро вернусь за тобой! — Он обернулся и, заметив волнение на грязном измученном личике ребенка, смягчился, присев, притянул его к израненной груди, обнял. — Верь мне, сынок, я всё сделаю как надо. — Коротко чмокнув в лоб, скрылся за деревьями.       Скучая, Сычжуй подобрал несколько камушков и принялся кидать их в озеро, грустно наблюдая за их исчезновением среди тонких лопастей кувшинок. В душе мальчика по-прежнему царило смущение, слишком глубоко запали ему в сердце слова родителя «Ты его отец!». Зачем он так сказал зловещему призраку Вэй Усяня? Зачем соврал? Не может быть Сычжуй его сыном! Он Лань, до мозга костей Лань! И всё же сказал… Почему? Что скрывает отец? Может быть, ответ на все вопросы лежит сейчас в той заброшенной хижине? Почему отец не взял его с собой? Боится? Как боялся бабочки из свёрнутого листа бамбука, которой он играл на горе Луаньцзан?.. Но сколько бы ни напрягал память, Сычжуй не мог припомнить ни одного эпизода из детства, разве что добрейшее лицо старой бабушки со смешными морщинками на щеках.       Юный адепт задумчиво бродил вдоль берега озера, пачкая изящные белые сапожки в густой глине.       — Лань Сычжуй!       Резкий окрик отца вырвал из задумчивости. Подхватив длинные полы нежно-голубого одеяния, мальчик бросился назад, найдя родителя под раскидистым деревом.       — Я же просил не удаляться. Идем. По дороге сделаем остановку в селении.       Летать на мече Сычжую было не впервой, но всё же он по-прежнему сильно волновался и жался к отцу, кутаясь в длинные рукава его одежд. Нынешний полет осложнялся сильным боковым ветром, оттого меч раскачивало и держаться на нем с каждым мгновением становилось всё труднее. Порывы ветра вскоре пригнали сизые дождевые тучи, пошел мелкий холодный дождь.       — Надо переждать непогоду. Там. — Отец указал на мелькнувшие внизу крыши хижин, повелев мечу резко опуститься вниз.       Вскоре они сидели в маленьком домике на окраине когда-то многолюдного поселения, сейчас словно вымершего. Лишь изредка в дальних жилищах мелькал свет масляной лампы.       Растопив очаг, Ванцзи согрел воды из протекавшего за домом ручья, заварил зеленый чай с ароматными травами, подогрел холодный рис и разложил хлеб. Они поели в полном молчании. Насытившись, старший вынул из рукава свиток дорогой белой бумаги, тонкую кисть и тушеницу.       — Я напишу письмо, — серьезно пояснил, — запечатаю его именной печатью. Письмо для тебя. Ты его откроешь в день своего совершеннолетия, не раньше. В нем ты найдешь ответы на все свои вопросы.       Голос отца был печален, без привычной холодности. Окунув кисть в густую тушь, он сосредоточенно принялся выстраивать иероглифы в ровные, идеально выверенные строки.             Сычжую вскоре стало скучно, но снаружи лил такой дождь, что выйти погулять вряд ли получилось бы, потому мальчик вынужденно сидел в хижине, подкидывая в очаг найденный здесь же валежник.       Ближе к ночи отец закончил писать длинное послание. Как и обещал, плотно запечатал едва просохший свиток и протянул сыну.       — Убери подальше, дяде и дедушке не показывай.       — А они поправятся?       — Без сомнений. Ты их спасёшь.       — Но как?       — Ты принесёшь противоядие. — Покопавшись в походной сумке, Ванцзи извлёк пузырек из толстого стекла с плотно запечатанной крышкой. — Возьми, а когда Божественная Тысячелетняя жаба обронит слезу, лови её на лету и как можно быстрее неси вниз с горы, в хижину к дяде. Отдашь слезу лекарю, он знает, что с ней делать.       — Понял, — с готовностью кивнул мальчик, пряча пузырек, перед этим проверив, насколько плотно прилегает крышка.       Отец вдруг сгрёб его в охапку, неловко прижал к себе, целуя в висок и макушку.       — Замёрз? Сядь ближе, я согрею тебя, у нас впереди длинная ночь.       Немного поворочавшись, Сычжуй поудобнее устроился на груди отца, но, не выдержав, снова спросил:       — Тысячелетняя жаба очень страшная?       — Немного. Однако тебе не стоит бояться, ничего плохого она не сделает.       — Расскажи о ней, а!       — Изволь. Во времена, когда еще не было людей, существовал лишь хаос океана с обитавшими в его глубине существами, не подчинёнными никому, и два мира: мир богов и мир демонов. Небесный император решил захватить неведомые силы. Положив на колени гуцинь, он сыграл мелодию призыва. Заслышав чудесные звуки, из глубин океана поднялось много мистических существ – тех, что миллионы лет жили на дне. Очарованные волшебным напевом серебряных струн, они вышли на сушу и поклонились Небесному владыке. Из них Небесный император назначил двенадцать хранителей земли, двенадцать хранителей воды и двенадцать хранителей огня. Каждый божественный зверь отвечал за вверенную ему область – так Гусу, например, до сих пор находится под покровительством Божественной Тысячелетней жабы, что живет на вершине горы Юнь.       — Тогда почему она отравила дядю?       — Не перебивай. — Ванцзи слегка нахмурился, но не выпустил сына из объятий. Согревая его своим телом, продолжил: — Люди часто приходили к Божественной жабе с мелкими жизненными заботами, требовали от неё исполнения мелочных, низменных желаний, а чтобы та была сговорчивее, приносили жертвы. Поначалу это были фрукты, собранные в плодородной низине, цветы, свежая рыба из озера Лунного дракона. Со временем просьбы становились всё бесстыднее, а жертвы обильнее и изощрённее. Каждый проситель старался перещеголять другого в ценности подарка, пока однажды жабе не преподнесли в качестве дара молодого раба. Ей так понравилось человеческое мясо и кровь, что впоследствии она отказывалась помогать людям без обильного кровавого подношения. Поток жаждущих получить желаемое в обмен на смерть жертвы уменьшился, всё реже появлялись люди у её пещеры, вынуждая жабу голодать. И тогда бывшая покровительница стала вредить людям Гусу. Целых сто лет она держит во рту слюну, напитывая её ядом, а затем в день летнего солнцестояния, самый длинный день в году, роняет её в источник. Выпив той воды, человек умирает. Мы с братом были слишком беспечны: работая допоздна, даже не вспомнили про многолетние предупреждения. Я напоил брата отравой из своих ладоней…       — Почему же за столько лет никто не убил Тысячелетнюю жабу?       — Она бессмертна.       — Значит, дядя всё-таки умрет?       — Нет. Мы принесем жертву, а она в обмен уронит жемчужную слезу. Та слеза – самое мощное противоядие на свете. Как только слеза покажется в уродливой глазнице, не зевай – хватай её!       — А где будешь ты?       — Далеко… но это не значит, что я брошу тебя. Ты всегда будешь моим любимым сыном.       Сычжуй отлично понимал, что отец опять что-то недоговаривает, а переспрашивать постеснялся. Закопавшись в его одежды, уткнул нос в нижнюю рубашку и удивился, не чувствуя жёсткости пластины лунного дракона. Вместо сияющей брони под щекой билось сильное, нежное, любящее сердце. Неужели?.. Зачем? Неужели ради него?!       — Я тоже… люблю тебя, папочка, — засыпая пробурчал, вдыхая запах родного тела.       А Ванцзи еще долго гладил его по голове, время от времени осторожно касаясь губами виска.