Одни дома

      Нил не рисовал, Нил смотрел широко распахнутыми глазами в телевизор, по которому шел мультфильм про дракона. Красное чешуйчатое тело расправляло крылья, взмывало ввысь, рассекало небо, издавало громкий рык… Виктор плюхнулся на пол рядом, отклонился спиной на сиденье кушетки по примеру Нила, заглянул в открытый, лежащий на коленях блокнот.       В блокноте во весь разворот спало сладким сном чудовище, свернувшись калачиком, с доброй мордой, вовсе не нахмуренными бровями роговой чешуи. Морда была прорисована больше, длинный нос и узкие ноздри в особенности, прямоугольные глаза были закрыты, но Виктор был готов поспорить, они были бы по обыкновению серые.       Дракон Нила Блейка был очень очеловеченный, напоминал все его предыдущие рисунки, сохранив один и тот же паттерн, одни и те же черты. Нил спохватился и закрыл блокнот, Виктор отвернулся, но потом вновь посмотрел на красную обложку, стиснутую в крохотных ладонях.       – Офигенный дракон, – сказал Виктор.       – Спасибо, – отозвался Нил.       Они смотрели на экран, где в проплывающего над полыхающим городом дракона кидали копья, снаряды пушек грохотали под визги и улюлюканье толпы.       – Придурки, – усмехнулся Виктор. – Он не собирался их сжигать или съедать.       Нил перевел взор с мультика на него, брови над карими глазами взметнулись вверх.       – Дракон не виноват, что он дракон, – продолжил Виктор. – Такова его природа. Чудовище снаружи – но чудовищем его назвали люди.       – Да, – спустя несколько мгновений согласился Нил.       Он выпрямил короткие ноги, вытянул их вперед, положил блокнот на колени, расслабил плечи.       Виктор прав. Дракон не монстр, его сделали таким… И вовсе он не страшный, он красивый, с чудесными глазами и очаровательно угрюмым характером.       Звуки голосов с экрана перекрывали визги и шум катающихся по полу мальчишек, золотоволосого, худого и долговязого, и ловкого, с каштаново-рыжей копной взломаченных кудрей, доходящего ростом первому до плеча.       Один кидал связанную в петлю лассо гирлянду, второй уворачивался, затем они падали на пол, хохотали, пытаясь вырвать орудие друг у друга, вскакивали, сшибали стулья, и так по новой. Ганнибал не пытался их остановить – это было просто невозможно… Одному некуда было девать энергию, второй, наконец, давал волю чувствам и задору, который просыпался только в присутствии приятеля.       Нил периодически косился на них – когда их фигуры загораживали обзор или оказывались слишком близко, – но беснующиеся Аллекс и Уильям его не беспокоили. Наконец, потные и запыхавшиеся, они сели рядом, рубашка растрепанного Аллекса выбилась из брюк, свисая вдоль бедра, галстук долговязого Уильяма съехал набок.       – Есть хочу, – вздохнул Аллекс.       Внутри Аллекса Серрета была будто черная дыра. Он был мелким и юрким, как хищный зверек, потреблял огромное количество энергии – заряжал искрами дом, бил током тех, кто к нему прикасался. Уильям Густавссон, с меланхоличным лицом и серо-голубыми глазами-озерами расцветал рядом с ним, оживал, как оживают спящие принцессы от поцелуев принцев.       Впрочем, Аллекс был больше похож на рыцаря, боевого и постоянного ищущего приключений на тощую задницу.       Дракон на экране зарычал от того, как воин в доспехах пронзил костяную броню, Нил вздрогнул.       Снег падал белыми хлопьями, плавно, грациозно, Ганнибал смотрел в окно, сцепив руки в замок за спиной. Очередное Рождество в одной и той же компании, растущие на глазах дети разных семей и разных нравов… Кто-то активный, с бешеной энергией, кто-то замкнутый и нелюдимый; кто-то привык к своей участи жертвы, кто-то до сих пор не смирился и хочет бороться, цепляется зубами за любую возможность выжить.       В каждой семье свои законы. В каждой семье свои тайны, свои скелеты в шкафу.       Если хочешь узнать о семье, посмотри на их ребенка.       Двенадцатилетний Нил Блейк одет всегда в одну и ту же одежду, чистую, но теряющую форму от времени, квадратные очки ему уже не подходят, за последний год зрение упало еще больше, он щурится, когда пытается разглядеть что-то вдали. Аллекс Серрет не может сидеть на месте, ерзает и дрыгает ногой, любой с иголочки наряд за несколько минут превратится на нем в лохмотья, если за ним не уследить. Он привык быть шутом и эпицентром урагана, бросается, как в омут, в игры со своим лучшим другом, Уильямом Густавссоном. Уильям похож на прекрасную куклу, дышит неглубоко и тихо, иногда вздрагивает от резких звуков – но если рядом Серрет, его, как пружину, отпускает, он становится ребенком – а не уменьшенным взрослым, с плавными движениями и прямой осанкой.       Виктору одиннадцать, как и Аллексу и Уильяму. Виктор чрезвычайно привязан к матери – и лишь с появлением новых приятелей стал проводить больше времени в компании сверстников. Виктор добр, внимателен, подражает отцу, сам того не осознавая. Отец у Виктора странный – даже с точки зрения Ганнибала, который повидал разных чудаков.       Пожалуй, у Эрика фон Райхенберга скелетов в шкафу было больше, чем у всех ненормальных папаш вместе взятых – и одновременно он был хорошим отцом, заботливым настолько, что опекал Виктора от гиперопеки матери.       Ганнибал отошел от окна, направился вглубь зала, где у кресла был выстроен целый игрушечный городок – с фермой, мельницей и речкой, роль которой играла серебристая змея мишуры.       Малыш Уилл уже не передвигал фигурки охотника и собаки, он созидающим взглядом смотрел на результат творения, серо-зелено-синие глаза не моргали. Ганнибал присел на корточки, сложил ладони под подбородком домиком.       – Как красиво! – молвил он.       Уилл коротко взглянул на него, затем вновь уставился на городок.       Уилл был особенным, он не разговаривал, но по глазам-хамелеонам в пол-лица можно было прочесть очень много. Ганнибалу нравилось читать мысли Уилла, мягко, осторожно, трепетно… Уиллу не нужны были шумные драки и яркие мультики, его напрягали посторонние звуки, отвлекала любая мелочь, он отстранялся, закрывался от внешнего мира, смотрел исподлобья – но лишь потому что большинство времени ему было некомфортно.       В гостях у Виктора ему было комфортно – настолько, чтобы не забиваться в угол, а строить свои творения посреди комнаты, зная, что лишь по неосторожности кто-нибудь сшибет забор или снесет сложную конструкцию звездолета из картона, карандашей и втулки туалетной бумаги.       Уилл смеялся от шуток Аллекса, ресницы его дрожали, когда Уильям поправлял ему шарф, принимал конфеты от Виктора и любил рассматривать рисунки Нила.       Ганнибал был единственный, кто мог прикасаться к Уиллу.       Ему нравилось его трогать, у Уилла были мягкие каштановые локоны, закрывающие полукольцами уши, мягкая кожа на щеках и шее, теплые руки. Ганнибал иногда брал его под мышки и сажал к себе на колени, они вместе разглядывали альбомы по искусству из библиотеки мистера фон Райхенберга, Ганнибал читал ему вслух, наслаждаясь ароматом чистых волос, туалетного мыла, особенного, ни с чем не сравнимого запаха кожи.       Уиллу было шесть, но иногда Ганнибалу казалось, тот понимает все лучше, чем одиннадцатилетние и двенадцатилетние дети, орущие на полу у кушетки, потому что Аллекс решил изображать дракона и предлагал катать на себе каждого по очереди.       Виктор отказался кататься на Аллексе, потому что Виктор был выше всех, а Нил, спустя какое-то время, тоже прекратил дурачиться – и в итоге Серрет с Густавссоном на закорках убежал в соседнее помещение, студию с роялем, по пути свалив что-то из предметов интерьера.       Самым спокойным оказался Дилан. Он ни разу не поднялся из угла, ни разу не оторвался от своего занятия, лишь качал головой, когда к нему с предложением поиграть по очереди подходил каждый из ребят.       Дилан вырезал из дерева какую-то поделку, издалека было не видно, что он сжимает в руках, лишь тихий звук ножа, царапающего брусок, напоминал о его присутствии. Дилану было двенадцать, он сутулился и правое плечо было чуть выше левого, серые глаза были похожи на льдинки, он изредка бросал взгляды на визжащих детей, губы иногда кривились в полуулыбке, затем принимали положение тонкой горизонтальной линии – насколько позволяла расщелина верхней губы.       Дилану повезло, что дефект практически не сказывался на его способности есть и говорить, небо было целым; Дилану не повезло с бабушкой, которая из, очевидно, садистических соображений напрочь отказалась от операции, тем самым определив непростую судьбу внука.       Ганнибал уткнул нос Уиллу в затылок, теплое дыхание щекотало кожу, Уилл хихикал. Через весь зал робким, осторожным, медленным шагом Нил Блейк шел к сидящему в углу Дилану Вермиллиону.       В руках Нила был рисунок, аккуратно вырванный из блокнота. Дилан поднял серые глаза от поделки в руках, только когда Нил приблизился и встал напротив.       – Дилан, это тебе, – сказал Нил, протягивая листок вперед, ладонь его чуть дрожала. – Я нарисовал… для тебя.       Дилан моргнул.       Мучительная пауза казалась вечностью, Дилан приподнялся, протянул руку, забрал рисунок, смотрел на него внимательно, переводил взгляд с мальчика на листок и обратно.       Нил поджал губы, растерянно развел руками, не понимая, что делать дальше, отступил на пару шагов назад.       Ганнибал смотрел на них с любопытством, малыш Уилл тоже смотрел.       – Делать первый шаг самому – это прекрасно, – сказал он. – Но еще прекрасней отвечать на него, искренне и с изумлением.       Нил уже развернулся на пятках и смущенно потупился, намереваясь вернуться на место, но голос, спокойный и безэмоциональный, окликнул его.       Звук был редким, как диковинный цветок, и оттого невероятно ценным.       – Спасибо, Нил, – произнес Дилан.       Кровь хлынула к лицу, уши загорелись, щеки зардели. Нил хватал ртом воздух, едва сдерживал вылезающую счастливую улыбку.       – Не за что.       Он не знал теперь, куда себя деть, он оглянулся, затем пошел обратно к своему месту у кушетки, уткнулся в блокнот.       За окном вечер сочельника продолжал сыпать хлопьями снега, рождественские фонари зажигались в округе, предвкушая долгожданный праздник и чудо.