Одни дома

      Грохот хлопушки ворвался в пространство зала, Виктор ошарашенно выпучил серые прозрачные глаза, конфетти продолжало осыпаться на пол, на кушетку, на которой он сидел, на раскрытую книгу в руках, на вздернутый острый нос. Уилл зажал уши и сжался, Аллекс с Уильямом прекратили смеяться.       Виктор медленно обернулся, строго посмотрел на Аллекса, стоявшего у него за спиной, по-прежнему держащего хлопушку на вытянутых руках.       – Вообще-то это неприятно, – сказал Виктор. – Я чуть не обделался.       – Прости, – вмиг растеряв весь задор, выдавил Аллекс.       – Ты Уилла напугал.       – Прости, – хором повторили Аллекс и Уильям.       Аллекс посмотрел на Уильяма вопросительно.       – Прости, Уилл, – добавил Уильям виновато. – Ты в порядке?       Малыш Уилл Грэм таращился на него с широко распахнутыми глазами, яркое конфетти искрилось в свете люстры, никто не кричал и не дрался, испуг показался иллюзией и быстро растворившимся в воздухе видением.       Уилл робко кивнул.       – У нас есть еще хлопушки, – сказал Уильям. – Они не страшные. Я тоже сначала думал, что они страшные…       Аллекс утвердительно затряс головой, поддакивая, с растрепанных волос сыпались блестки. Все трое мальчиков смотрели на Уилла, он понял, что они ожидают какого-то ответа.       Уилл пожал плечами.       – Хочешь попробовать?       Уильям достал из кармана брюк полосатый цилиндр, протянул Уиллу, приближаясь, тот не сводил глаз-хамелеонов с золотоволосого Густавссона.       Уильяму нельзя было не верить, он был похож на теплое солнышко, на воздушное облачко. Он сел рядом, вложил в ладони Уилла хлопушку, подпирая его своим плечом.       – Внутри – конфетти, вот эти блестящие кусочки, – объяснял он, – и баллон с сжатым воздухом. Когда поворачиваешь основание, воздух резко выходит…       Аллекс таращился на Уильяма с умилением, Виктор не мог определиться, негодовать или расслабиться, поэтому смотрел на каждого по очереди, Нил, наблюдавший за ними издалека, встал с пола и пошел на кухню, где уже начиналась подготовка к ужину.       – Нил, ты вовремя, – обратился к нему Ганнибал, когда увидел на пороге осторожно выглядывающую из проема фигуру. – Нам понадобится твоя помощь.       За окном давно стемнело, огонь камина рассеивал оранжевые блики в обеденном зале, Ганнибал колдовал на кухне над очередным блюдом, ингредиенты для которого была заранее подготовлены по его рекомендациям, Нил сервировал стол и расставлял приборы, принимал тарелки, подаваемые ему Диланом.       Дилан был аккуратен и педантичен, Ганнибал неспроста позвал его с собой помогать с ужином. Нил сперва не решился присоединиться, пусть и заметил, как они вдвоем удалились на кухню.       Оказалось, Ганнибал просто не хотел его отвлекать, потому что со стороны казалось, что тот увлечен рисованием.       Они справились быстро, дольше наводили порядок и вносили финальные штрихи, Ганнибал рассказывал о рецептах, объяснил, почему он в свои шестнадцать лет готовит не хуже шеф-повара известного ресторана, а Нил, в свою очередь, обмолвился, что ему пришлось научиться вести хозяйство в раннем детстве – потому что больше было некому.       Дилан молчал, даже не поднимал головы от рабочей поверхности, орудуя ножом, раскладывая в идеальных геометрических фигурах компоненты блюд, движения были четкими и сдержанными.       Руки у него были красивые, с чистыми ногтями правильной формы и длинными пальцами – если существовал бы эталон красоты для детских рук, то Нил бы голосовал за Дилана, – но с ободранными кутикулами, красными корками, от постоянного нервного отрывания заусенец.       Дилан хмурился, когда Нил смотрел на его руки. Нил порывался сказать, что он смотрит не на поврежденную кожу, а на магию движений… Когда Нил смотрел на его лицо, он тоже хотел сказать, что он смотрит на серые глаза, а не на рот – а если и смотрит, то он его ничуть не смущает.       Из студии доносились хлопки и визги, звуки передвигаемой мебели и редкие аккорды несчастного рояля, на который дети в ряд усадили игрушки, как зрителей, для театрального представления.       Нил редко играл в «детские» игры, но иногда хотелось. Словно прочтя его мысли, Ганнибал промолвил:       – Можете идти, я всех позову, когда будет готово. Самая большая хлопушка спрятана под елкой, только будьте осторожны, внутри нее конфеты, они больно стреляют.       Они покинули кухню, пересекли столовую, чуть замедлили шаг в зале и переглянулись.       – Предлагаю оставить хлопушку до полуночи, – сказал Нил. – Чтоб был эффект неожиданности.       – Согласен, – отозвался Дилан.       Нил улыбнулся.       – Серый серый волк! Страшная зверюга! – вопил Аллекс, вися на Викторе со спины, ноги были поджаты, он то и дело задевал что-нибудь ступнями. – Не ешь мою Красную Шапочку, ешь мою бабушку!       На Аллексе был красный парик из блестящего дождика, Уильям хохотал, держась за живот, лицо его было таким же красным, как маскарадный костюм приятеля. Виктор протягивал руки, наигранно промахиваясь, стараясь поймать ускользающего Густавссона, из-под пластиковой маски волка он плохо различал предметы перед собой.       – Ух, сожру, проглочу, твою мать, я не шучу! – давясь от смеха, отвечал Виктор.       Уилл сидел на колченогом табурете у фортепьяно, болтал ногами в воздухе, глаза сияли от изумления.       Виктор поскользнулся на серпантине от хлопушки, чуть не растянулся на полу, упал на руки, Аллекс свалился с его спины, продолжая орать, чтобы тот не ел его Шапочку.       Нил не знал, ржать ему или плакать, потому что, вопреки всеобщему ликованию, лицо у Дилана, стоявшего рядом, было отнюдь не веселое.       Он развернулся на пятках, направился к выходу из студии.       – Дилан? – окликнул его Нил.       – Мне надо доделать, – равнодушно бросил он. – Хочу успеть до ужина.       Нил хотел было отправиться следом, но передумал, лишь смотрел на удаляющуюся спину в сером шерстяном пуловере поверх наглухо застегнутой серой рубашки.