Хорошие люди

— Фата — они лёгкие, как ветер, как туман, как эти, как их, — Марсио защёлкал пальцами, пытаясь вспомнить слово, и Филип издевательски повторил этот жест у него за спиной. Все переглянулись с насмешкой; Вальдемиро тоже не удержался от улыбки, хотя и постарался подавить её. — Одуванчики. А ты? Ты дух или корова? — Я человек, — Ильза вскинула голову, отвечая Марсио своим особенным взглядом, который проявлялся, когда она была зла на несправедливость. — Если минейр Солер не видит этого, то он недалеко ушёл от кровавого герцога. — Вон из класса. Его тон не был страшным, он не поднял голоса, но после этих слов в воздухе, и без того скованном муторной жарой, повисло тяжёлое молчание. Никто не шевелился. Филип перестал гримасничать, и даже на улице не было никакого движения. Всё замерло, пока Ильза не хмыкнула и не вышла из освещённого горячим, почти что июньским солнцем класса. Молчание всё длилось, громкое, пульсирующее в ушах. Потом его заглушил шелест шагов — Магрета, которая теперь была не примой, смещённая южанами со своего трона, Ринеке, Паулина. За ними потянулись другие, которые тоже чем дольше репетировали фантазию Солера, тем больше неприязни вырабатывали к нему. Тот стоял посреди класса, одетый в потёртые серые штаны и рубаху, даже сейчас не сгорбившийся, не ссутуливший плеч, хотя было видно, как этот бунт навалился на него. Даже его даманские питомцы, трое человек с одинаковой выправкой, аккуратными кукольными плие, его лебеди с чёрными глазами — даже они просто смотрели на него, не шевелясь и не пытаясь отговорить других остаться. — Слышал, фата вырастают из земли, — первым заговорил Скорцио, и все сразу же обернулись на него; если бы такое произошло с Вальдемиро, он бы не знал, куда себя деть от смущения, а Скорцио даже не запнулся. Может быть, у него было больше привычки к этому — на замечания Вальдемиро внимание обычно не обращали, и он прекратил их делать. — Может, в этом месте будут удобнее скользящие шаги. — А ты теперь и знаток сказок, и хореограф, Эрколе, — Марсио вдруг устало усмехнулся, отбросил с лица волосы, липнущие ко лбу, и отошёл на два шага назад, беря себе место для комбинации. Вальдемиро вздохнул с облегчением — гроза не до конца миновала их, пустые места у станков били в глаза, но хотя бы урок продолжится и можно будет сделать вид, будто ничего не случилось. Эрколе, вдруг подумалось ему. Какое странное домашнее имя, совсем не похоже на Скорцио. Может быть, среднее?.. В Дамане любят, когда у человека много имён. Иногда ему казалось, что у Марсио больше расположения к тем южанам, которые уже были в труппе, чем к тем, которые приехали с ним. О вадерхаймцах говорить не приходилось — те и не пытались сделать вид, будто хотят с ним работать. В первую же неделю пошли разговоры о дивертименто, собрании сольных номеров, чтобы каждый получил минуту на сцене. Вальдемиро застал несколько истерик, и самой страшной был тихий сухой плач Кинтины. По ней было не сказать, что она умеет плакать — по-монашески строгая даманка с недлинными, но мускулистыми и прыгучими ногами, та не попыталась заговорить с труппой, когда пришла на первую репетицию, и держалась в стороне даже от своих. Интересно, о чём тогда договорились Марсио и Кинтина, подумал Вальдемиро, пока повторял за Солером последовательность шагов и поз. Многие названия он слышал впервые, как и остальные люди из Вадерхайма, поэтому их то и дело останавливали, напоминая, что здесь нужно изогнуть корпус, или перевести ногу, или что-то ещё — голова после таких репетиций болела больше, чем ноги. И всё равно в неё лезли мысли о постороннем. Почему Скорцио иногда так переглядывается с их хореографом, будто ведёт с ним неслышный другим разговор? Что теперь делают остальные — разошлись по домам? Сидят в задней комнате и обсуждают, как избавиться от Солера? Должно быть, теперь это нетрудно сделать. Нелюбовь к даманцам становится всё крепче. Сколько прошло времени и долго ли осталось? Эта мысль вспыхнула перед глазами, когда Вальдемиро приземлился на больную ногу и едва не потерял равновесия. Феликс всё-таки настоял на том, чтобы он обматывал лодыжки перед уроками, и это помогало, хотя с непривычки ноги казались чужими, будто отнятыми у трупа. Ничего, он хотя бы может танцевать, Марсио ещё не выгнал его, даже определил его место на сцене и, кажется, примерял на него что-то ещё; и всё-таки сколько ему ещё сегодня осталось терпеть? Рубашка липла к спине и под руками, в открытые окна вместо воздуха лился жар нагретого города. Не помогали даже мысли о фата и их балах под луной. Все, кто ушёл, были в задней комнате, даже женщины, которые теперь снова переодевались отдельно. Пробираясь между чужими ногами, скрытыми в складках ренгравов, Вальдемиро вдруг ощутил, что на него смотрят пристально и выжидающе. — Что, нравится он вам? — прямо спросил Филип, глядя в глаза Скорцио. Тот пожал плечами и отвернулся, так же поступили и даманцы. Вальдемиро оказался единственным, кто не сделал вид, будто оглох или торопится переодеться. Хотя снять промокшую от пота одежду очень хотелось, как и выйти из душной, редко проветривавшейся комнаты. — Не хотите работать — не работайте, — как мог миролюбиво сказал он. Кто-то фыркнул; Вальдемиро опустил взгляд и стянул с себя сорочку. — Не хотим плясать под дудку даманца, вот что ты хочешь сказать. Чего он такой наглый, я не понимаю. Мы что, его чем-то обидели? Минейр Солер мог слышать его голос. Филип говорил всё громче, и Вальдемиро увидел, что некоторые даже и кивают на его слова. — Мы с ним вежливо, а он думает, что ещё в своём Дамане перед императором скачет. А у нас тут власть народа! С этим можно было поспорить. Мало кто из магистрата был по-настоящему простым человеком: аристократии в Вадерхайме почти не осталось, но если послушать Феликса, то она по большей части просто перелицевалась в торговцев или владельцев цехов. Вот почему столичный театр ещё жил и не опустился до уровня заведений на Музыкальной улице. От него чего-то ждали. Вальдемиро затянул шнуровку ренгравов, застегнул две пуговицы — в дневном свете они переливались прозрачными камнями, но сейчас были едва видны. Он должен поддержать труппу, сказать что-то однозначное, простое. Разве не этого ему всегда хотелось — чтобы остальные заметили его и ждали от него слова? Ему вдруг вспомнилось, как во время лодочной прогулки они с Феликсом наткнулись на стаю водяных птиц — там были и утки, и лебеди, и в тростнике виднелись колпицы. Застигнутые врасплох, те на секунду уставились на них ничего не выражающими чёрными глазами, и почему-то Вальдемиро тогда пробрала жуть от той стаи, от мига перед шумным бегством от человека. Сейчас впору было бежать ему. — Может, ему и стоит быть помягче, — сказал он, и от этих слов у него во рту остался мерзкий привкус. Может быть, Марсио Солер должен был сначала завоевать расположение труппы, и уже потом кинуться к своим фата, может быть, не нужно было так цепляться к Ильзе, может быть, они были правы, а он нет. Его не могли беспричинно возненавидеть. Что Вальдемиро мог сказать против остальных? Его ответ не удовлетворил труппу, но от него отстали. Ринеке даже кивнул ему — редкое событие, обычно тот делал вид, будто перед ним пустое место, даже если спотыкался об него. Домой он поехал в экипаже. Ему повезло застать Чернушку на станции, но от усталости у него не было сил ни на что, кроме как влезть под чёрный верх кареты и закрыть глаза. Солнце сегодня было таким ярким, что слепило даже теперь, красное-красное пятно под опущенными веками. Ему нужно было ответить иначе. Что ему бы сделали, скажи он, что Марсио Солер не виноват в месте своего рождения? Что Ильзе шлёпается на пол как лягушка, что не все могут солировать? Хореограф как хореограф, не хуже других. Хотя бы не требует взяток и не пристаёт к танцорам. С ним и так никто не считался. Когда он только приехал в Дрехт и поступил на службу, то старой труппе не было дела до новичка; потом состав менялся, люди приходили и уходили, а он так и остался позади всех. Всегда у самой стены, неслышный, неинтересный. Что изменилось бы теперь? Его предали бы остракизму вместе с даманцами? Это было бы даже ожидаемо — в конце концов, Вальдемиро не вадерхаймское имя. Карета сегодня ехала особенно тряско и муторно. Кучер ругался, замахивался кнутом то на Чернушку, то на кого-то влезшего к ней под копыта, и единожды даже ударил, и Вальдемиро затопила новая волна отвращения к себе. Чего он стоит, если ничего не сказал даже сейчас? Дорога стала ровной, не уходящей вниз к польдеру, и Вальдемиро по теням и звукам понял, что они вот-вот остановятся у дома Феликса. Сквозь занавеси было видно швейную мастерскую, которую держала полуслепая хозяйка; когда она отдавала заказанные платки, то рассказывала, что в молодости она за месяц сплетала столько кружев, что ими можно было одеть невесту с ног до головы. Улицу перечеркнула длинная, узкая тень — голубиный шест молодого Ланга. Птичьи клетки смотрели из всех окон его дома, и если бы не хорошо сплетённое заклинание, то вокруг крепко пахло бы помётом и табаком. А так прохожих разве что оскорблял сам вид дома и его хозяина. На углу, где дети подражали взрослым и их азартным играм, Вальдемиро вдруг услышал голос Орана. Тот сжав кулаки стоял перед мальчиками выше и крепче него, но по его спине было видно, что он не готов к драке. Кучер остановил Чернушку рядом с детьми, но те сначала были слишком увлечены своей ссорой. Если проехать мимо, Орана могут избить; у него может случиться приступ этой его странной болезни. Вальдемиро показалось, будто от него уже веет сладким запахом мертвечины и палых листьев, будто он почему-то очень маленький, меньше, чем должен быть четырнадцатилетний мальчик. Обычно Оран не казался таким — на самом деле ещё немного, и он перерастёт Феликса. Смотреть на него было неприятно, что-то было не так, а потом Оран оглянулся и ожёг Вальдемиро своим обычным тяжёлым взглядом. Ветер развеял запах гниения, оставив только нагретую солнцем реку, свежую зелень и вспотевшие под одеждой тела. Конечно, он не отступил и не поехал с ним. Когда Вальдемиро предлагал это, то не надеялся, что Оран послушается — по всем законам это было бы бегство, позор, уж лучше вступить в драку с тремя и проиграть, а мальчик был по-Янсеновски гордый. Хватило того, что от вмешательства взрослого все как-то растеряли пыл, и Вальдемиро был уверен, что когда карета свернёт за угол, то мальчики разойдутся по своим делам, обменявшись последними оскорблениями. Возможно, часть ругательств придётся на его долю; Вальдемиро потёр вдруг покрасневшие уши, и ему почему-то вспомнилось, какой незнакомой ему показалась спина Орана. Будто на картинку в книге вдруг наложили другую. — Как театр? — жара выгнала Феликса из подвала, и это было главным её достижением. Конечно, он часто бывал не в духе, и они больше сидели в тишине, чем разговаривали, но после недель запойной работы даже это было хорошо. — Второй состав, — ответил Вальдемиро, выравнивая кломпы на подставке, прошёл в гостиную. Он вдруг полностью ощутил, как все эти прыжки разбили ему ноги. Должно быть, чулки уже присохли к мозолям, и без крови их теперь не отодрать. — Ты бы знал, что там творится… Может, Феликс был не так богат, как другие (хотя не сказать чтобы они сильно добивались внимания Вальдемиро; случайные букеты не в счёт), может, не слишком внимателен, но сейчас он помог ему сесть в кресло и принёс тёплой воды для ног, обтёр лицо влажным платком, и всё это без лишних слов. Чего стоили такие мелочи? Он ни разу не бил его. Конрад Тол, его предшественник, позволял себе такое — да, он платил взносы в театр, покупал одежду, костюмы для выступлений, и это для него окупало толчок, заламывание руки. Иногда — удар в солнечное сплетение, если Вальдемиро в чём-то отказывал. Часто — грубость в постели. Кто он такой, чтобы его беречь? Для Конрада он был чем-то вроде собаки или лошади. Вальдемиро заметил Феликса, когда тот прощался с Федде, новым любимчиком хореографа. Тогдашний их постановщик любил находить в кордебалете неогранённые алмазы — так он выражался, хотя поиск обычно заключался в том, чтобы сжать чьё-то бедро сильнее, чем требуется для исправления позы, или в тихом предложении остаться после репетиции и постараться получше. Очевидно, что Федде уже принимал это предложение; Вальдемиро тогда приостановился у кулисы, глядя на него и на бледного, усталого мужчину перед ним, и задался вопросом, знает ли тот об этом. Ему стало страшно за Федде. Однажды Федде пришёл с разбитым носом. Вальдемиро тогда сам густо пудрил синяк на скуле, так что сразу всё понял. Этот мужчина тоже бил его. Потом Федде ушёл от него, получил собственную вариацию и скоро нашёл себе нового покровителя, а Феликс Янсен обратил взгляд холодных безучастных глаз на Вальдемиро. Если он не может постоять за себя, то заслуживает побоев. У Конрада отобрали его магазины, просто пришли и предложили за них во много раз ниже их настоящей цены. Конрад согласился, а потом начал пить. — У минейра Тола сейчас проблемы, — Янсен подошёл к нему после спектакля. Весь в чёрном, хмурый, избегающий смотреть в сторону Федде, смеющегося в компании хореографа и нескольких женщин. Тогда Вальдемиро ещё не знал о том, что скоро карета, в которой Федде и его покровитель поедут домой, вдруг перевернётся, и у каждого в ней сломается шея. — Я не разбираюсь в этом, — взгляд Янсена пугал, и Вальдемиро оглянулся в поисках хоть кого-нибудь, к кому можно будет обратиться и избежать этого разговора. — Спасибо за цветы, они были… — Белые тюльпаны были из моего сада. Почему он прицепился именно к нему? Почему выбрал самого неказистого человека во всей труппе? Почему не девушку, не кого-то моложе, свежее? — Спасибо. Мне было приятно, — Вальдемиро кривил душой. Конрад сегодня не пришёл; в последние полгода он вообще не интересовался театром, и поэтому к нему теперь липнут такие люди. — Думаю, минейр Тол отделался слишком лёгким испугом. Подобных людей страх надламывает, и чтобы они потом не досаждали другим, их нужно убирать. Вальдемиро вдруг ощутил холод стены за спиной. Всё это время он пятился, сам того не зная; спокойное лицо Янсена всё ещё маячило прямо перед ним. Нет, пожалуй, он не лип. Понятно, чего он искал, но его взгляд ни разу не опустился от глаз Вальдемиро. — Я всё ещё не понимаю, о чём вы. Я не вмешиваюсь в такие дела, и если честно… — Вы заслуживаете другого, минейр Вега. Я большой ваш поклонник и надеюсь, что вы примете мои чувства, — его кто-то окликнул, Янсен слегка склонил голову набок, услышав своё имя, и поклонился. — Рекомендую снять комнату у Рыбной площади. Там недавно освободилось хорошее жильё, полностью безопасное. Хорошего вечера. — Что, и до тебя добрался? — Вальдемиро вздрогнул от голоса Хортензии у себя над ухом. Он всё смотрел на Янсена, который разговаривал с чиновником из муниципалитета; а ведь им можно было залюбоваться. — Ты будешь пятым, если я не ошибаюсь. — Что, важная шишка? — он впервые говорил с ней, божеством дрехтского театра; Хортензия общалась только с равными себе. Вальдемиро вдруг ощутил слабость в коленях, какую ощущал перед первым выходом на сцену. — Не особенно. И знает об этом, — она усмехнулась, облокотившись на колонну. Её платье было похоже на живое пламя от свечей — волшебная ткань, колышущаяся от каждого движения воздуха, то облегая её фигуру, то снова скрадывая от чужих глаз. Было ли такое платье приличным и достойным? Не больше, чем открытые ухаживания мужчины за мужчиной. — Подумать только, уже согласен на тебя. Смотри не упусти. Конечно, она смеялась над ним. Вальдемиро не ожидал ничего другого. Комната у Рыбной площади стоила слишком дорого. Он проверил её скорее из праздного любопытства, чем правда собираясь съехать от Конрада — в конце концов, кому он нужен? Кто согласится её оплачивать? Ему уже двадцать два, а он всё ещё… — Добрый день, минейр Вега. Янсен стоял позади него, придерживая за плечо мальчика, точь-в-точь свою копию. Сын? Нет, слишком взрослый — должно быть, брат. Волосы такого же холодного пепельного цвета, цепкие прозрачные глаза, и взгляд у них был даже мрачнее, чем у старшего. Солнце как будто на мгновение перестало греть, а потом Янсен улыбнулся. До чего же он был красивым. — К сожалению, у меня сейчас нет времени, но можете оставить вексель на моё имя, если квартира вам подходит. Хозяйка дома знает меня и всё устроит как полагается. Оран, пошёл. Вальдемиро зачем-то кивнул ему, проводил их взглядом до угла. Вот, значит, как выглядел этот человек в юности. Он мог бы стать танцором. Он переехал в чёрно-белый дом Янсена спустя два месяца. Его никто не торопил, вексели оплачивались без напоминаний, и никто не досаждал ему лишними визитами. Этот человек оказался спокойным, трудолюбивым и заботливым. Вальдемиро показалось, что он влюбился ещё раз. — Ты слишком строг к нему, — в ушах ещё звучали слова Орана. Проклятый даманец. Ест за двоих. Он так и сидел в низком кресле, опустив ноги в остывающую воду. Пахло грязными чулками, лавандой и чёрной травяной мазью, и ещё чем-то. Может ли пахнуть стыд? Ему нужно прекратить врать. В конце концов, это уже становится опасным. — Слишком много о себе думает, — Феликс раскраснелся, руки сжимались и разжимались; Вальдемиро старался не смотреть на них. — Отправить бы его в Пальцы… — Ничего, пускай не любит меня. Я же ему не брат, — Чем он заслужил это? С первого дня в этом доме Оран ненавидел его со всей страстью, какая могла уместиться в ещё детском теле. Вальдемиро когда-то нравилось наблюдать за тем, как он заучивает свои уроки. Пока Оран не замечал его, то был славным ребёнком. Добрым, старательным, так восхищался братом. Его нельзя было не полюбить, но взаимности от Орана он так и не получил. — Он должен проявлять уважение, — Феликс снова опустился перед ним на колени, обтёр его ноги, бережно промакивая язвы чистой тканью. Только что он чуть не ударил мальчика; Вальдемиро видел и другое — как Оран получал подзатыльники, пощёчины, как его руки были исполосованы линейкой в кровь, как он однажды забился в угол, прикрывая голову, потому что Феликс был так зол, что мог убить его, а в воздухе стоял запах плесени и тины. Пальцы Феликса умело нанесли мазь на раны, забинтовали ступни Вальдемиро. Потом он поможет ему дойти до спальни и принесёт ужин в кровать, и если уговорить его, то останется с ним там на ночь. Как в этом человеке могли сочетаться такая заботливость и такая жестокость? Однажды он поднимет руку и на него. Вальдемиро знал это с того дня, как впервые увидел ссору между братьями, и старался не думать об этом. Пока этот мужчина не трогает его; пока всё хорошо. — Пожалуйста, будь к нему мягче, — он опустил руку на голову Феликса, на его волосы, которые пушились от влаги, как их ни причёсывай. — Он уже взрослый. Не надо с ним так. Феликс молча усадил его за стол и ушёл на кухню греть ужин. Не чурается домашней работы, щедрый; Вальдемиро опустил голову на сложенные руки, надавил на веки так, что перед взглядом замелькали круги. — Угадай, как мефрау Любек нарезала овощи в суп, — окликнул его Феликс с кухни. — Как обычно, на четвертинки? К счастью, она хотя бы хорошо чистила и мыла продукты. Почему-то Феликс отказывался найти кухарку получше и так и продолжал приглашать эту женщину; наверняка из-за работы на Куницу. — Ты не поверишь. Там целый вилок капусты. Ни одного надреза! Вальдемиро не сдержал смеха, и Феликс тоже, кажется, улыбался. Это было понятно по тому, что последние лучи солнца вдруг стали гораздо теплее.