Хорошие люди

— Четыре дуита? — Берт казался разочарованным. — Ты две недели у них мучился, и тебе заплатили всего четыре дуита? — Да Элиас вообще не должен был мне платить после всего того брака, — Оран сдул пену с кружки и сделал большой глоток пива. Его так распирало от гордости после работы, что даже посредственное пиво казалось почти таким же хорошим, как у отца в трактире. В общем-то праздновать было нечего, Оран и так не сомневался, что ответит де Восу на все вопросы о его калибрах. Если бы они разговаривали с Феликсом, тот сказал бы, что с таким справился бы любой неуч, как и с десятком плетений, которые Оран сегодня выдал без брака и ошибок, но после ссоры они так и не помирились. Перед ними положили доску с хлебом и влажно блестящей солёной сельдью, и теперь Берт не устоял перед искушением. Оран улыбнулся и подвинул доску к нему поближе — а поначалу отказывался от того, чтобы на него потратили целый дуит. Голос Феликса в его голове начал было снова перечислять, как мало он добился, но пиво мало-помалу заглушало его, уносило далеко-далеко, где Оран больше не мог его слышать. Туда ему и дорога. — А что там у вас происходит? Виллем не достаёт? Оран взял и себе кусок хлеба, положив на него молодую селёдку. В этом году она появилась раньше обычного и стоила дороже, чем в середине или конце сезона. Но раз он получил свои первые заработанные деньги, то можно и потратиться. — Сегодня его заставили переписывать правила академии, — Берт утёр крошки с губ, отхлебнул пива и рыгнул. — Проходим анатомию зайцев — да, ты ведь, верно, и не слышал, что Носатый вернулся? Его хорошо подлатали, но живых зверей нам уже не дают. — Здорово. Я отправлял ему записку, но он не ответил. Ему до сих пор было стыдно вспоминать тот всплеск. Феликс говорил, что всё улажено, да и Марк упоминал, что минейр Вейбек по большей части отделался испугом, но иногда Орану снилось, как лицо склонившегося над ним учителя вдруг чернело и сползало с черепа, падая в мутную болотную воду. — Раз уж мы тут сидим… — Берт огляделся по сторонам, не увидел никого подозрительного и вытащил из сумки свои записи. — Давай я покажу тебе, что мы проходили сегодня. — Не боишься, что тебя обкрадут? — поддел его Оран, и Берт шикнул на него, рассмешив ещё сильнее. — Смотри, вон тот парень так и ждёт, чтобы выхватить их у тебя из рук! Скорее, придави их селёдкой, тогда ты спасёшь тайные знания магов! Берт молча покачал головой, глядя на его веселье, но Оран видел по его глазам, что и он готов улыбнуться. Пиво оказалось крепче, чем они думали сначала, свет ламп — тусклее, так что из объяснений друга Оран понял только то, что зайцы по своему устройству довольно похожи на лягушек. — Иногда мне кажется, что нас учат впустую. Последние несколько минут они сидели молча, рассматривая аккуратный чертёж Берта — три цвета чернил, линии ровные и плавные, несмотря на то, что он не пользовался линейкой. Они с Ораном даже не приносили их на уроки, зная, что Виллем и его приятели сразу же попытаются их отнять. — О чём это ты? — Берт осоловело взглянул на него, вздрогнув сначала от его голоса, а потом и от колокола, пробившего девять вечера. — Надо идти домой. Отец волнуется. Оран помог ему собрать бумаги, придержал сумку, пока он запихивал их внутрь, стараясь не помять перья в тканевом чехле. Людей в пивной становилось всё больше; поймав взгляд пробегавшего мимо разносчика, он кивнул ему и сунул под пустую доску один дуит. Теперь их осталось три. Жаль, не получится сегодня же купить что-нибудь для Феликса — все лавки уже закрыты, на рынке пусто до завтрашнего утра. Оставалась разве что та булочная напротив их дома, порой там горел свет, даже когда он ложился спать, но едва ли там ещё оставался хлеб. — Так что ты хотел сказать? — Берт перекинул лямку сумки через плечо, одёрнул слишком короткую для него форму и торопливо допил последний глоток пива, пока кружку не забрала прислуга. — Про нашу учёбу. Или напиши мне записку об этом, мне правда надо… — Я провожу. Кое-как они продвигались к выходу. Эта пивная была частым местом студенческих посиделок, и после уроков здесь всегда было людно, но Оран никогда не замечал, что чем ближе к ночи, тем старше и мрачнее здесь становится публика. Кто-то дохнул ему в лицо тяжёлым запахом гнилых зубов; он мельком увидел несколько кошельков, вывернутых и сдвинутых к краю стола. На коленях у красивого черноволосого парня сидела сильно напудренная тётушка — она отняла руку от его щеки, и Оран увидел под ней красную влажную рану. — Идём-идём, — Берт потянул его за руку, и он как во сне переступил через порог. Последним, что он увидел, был прямой и заинтересованный взгляд мужчины, сидевшего у входа. Казалось, тот хотел обратиться к ним, но Берт уже увлекал Орана за собой, и момент был утерян. — Ну и публика. А ты ещё и пялился — что, если бы им это не понравилось? — Проходили же мы защитные заклинания. Оран ещё раз оглянулся через плечо, но пивная уже затерялась позади. Этот человек так отличался от всех остальных, что казался смутно знакомым — или это было действие выражения его лица, полуудивленного, полунедоверчивого. — Да что мы там проходили. Что я с этим сделаю — скажу «ой, подождите, вот я нарисую вам чертёж»? Или «подождите, мне надо три переворота часов, чтобы наколдовать это»? Ну давай, шевелись. Что, понравилась та карга? — Да, то есть нет… Да я не о том, — последнюю фразу Берта он и не расслышал, и только по ехидному смешку понял, что ответил невпопад. — Я о том, что мы же за год ничему не научились. — Ну, ты научился взрывать лягушек и учителей, — после короткого молчания Берт пожал его руку, извиняясь за неудачную шутку. — Но в конце концов, это ведь только первый год. Впереди ещё три. — Мы провели больше времени за прописями и счётом, чем проведём за магией. Это странно, не думаешь? Феликс тоже говорил об этом. Он закатывал глаза, когда видел его домашние задания, давал ему свои книги, но мало-помалу эти порывы сошли на нет. Раньше Оран думал, что брат преувеличивает, говоря о бесполезности учёбы, но сейчас ему начинало казаться, что в его словах что-то было. Теперь он тосковал по попыткам брата чему-то его научить. Синяки и ссадины полностью сошли, шрамы побелели, и Оран скучал — не по ним, а по времени, когда Феликс тратил время не только на работу и Вальдемиро, но и на него. Если за это нужно было платить побоями… — Ну, выпускники же как-то работают. Значит, нам дают достаточно. Не стоило нам так задерживаться. Они давно уже отошли от студенческих улиц и шли вдоль широкого канала, ведущего к портовому району. Берт жил недалеко от южного рынка — десять минут, если идти переулками, и все двадцать, если поберечься и выбрать дорогу посветлее. — Тебя не будут ругать за то, что ты припозднился? Вообще знаешь — иди домой, я сам доберусь, — Берт старался говорить тихо, хотя с тех пор, как они миновали полупустую каретную станцию, на улице не было никого, кроме них. Оставалось только пройти через ещё один перекрёсток, где до утра наливали алкоголь, и можно было считать себя в безопасности. Оран знал про это место после того, как однажды подслушал разговор брата с Фридой — Карл приглядывал за тем, как здесь шли дела, и добился, чтобы власти дали разрешение этой пивной работать ночь напролёт. — Феликсу плевать, где я. Он даже не заметит, если я не приду сегодня, — это была полуправда. Феликс-то не заметит, зато Вальдемиро начнёт гундеть своим мерзким голосом про то, как опасно гулять одному. Орана передёрнуло при мысли об этом. — Всё в порядке, я потом добегу по Торговой до нашей улицы. Берт не выглядел убеждённым, но из переулка вышел старьёвщик, толкая перед собой полупустую тележку, и они замолчали. Орана всегда удивляло то, как стремительно улицы Дрехта и заполнялись людьми, и опустевали. Если был час работы, то на них редко можно было встретить прохожего, тем более праздного, который шатался бы в своё удовольствие. Когда наступал час отдыха, то даже в жару на тротуарах было не протолкнуться — кто-то торопился завершить дела, кто-то совершал променад, лавочники, ещё не заканчивая торговли, выставляли у своих дверей скамьи и сидели на них. Жизнь бурлила до наступления темноты, и потом сразу же исчезала за дверями домов, оставляя улицы пустыми и холодными. — … в общем, Петрус обвинил Гвидо, а Виллем-то не знал, что он скажет, и говорит минейру учителю, что всё сделал я, и учитель… — Берт вдруг замолк, сделав Орану знак прислушаться. — …а он мне говорит, что дорога закрыта. Я ему говорю, что надо мне это лекарство, у меня там дочка горит, а он… — Денег ему надо было. Живодёры. О, а это кто тут у нас? Постойте-ка, ребята. Голоса настигли их, когда они проходили мимо храма Ключа, стараясь поскорее миновать его мрачную чёрную ограду, загородившую свет луны. На Церковном острове почти не было уличных ламп — только у мышиного святого горел тусклый огонёк, освещая ящик, в который подкладывали ненужных детей. По спине Орана пробежал холодок. Однажды за ним уже увязывались матросы, когда он ходил в порт по делам брата; он всё пытался не обращать на них внимания, ускользнуть, затерявшись в толпе, пока его не втолкнули в переулок. Тогда раз ему удалось отбиться благодаря блохоловке, подаренной Феликсом — он вовремя вспомнил про неё, сжал в кулаке, и та сама откликнулась на его силу, откинув матросов на несколько шагов. Сейчас у него при себе ничего такого не было. От людей Фриды он отказался ещё когда только-только пошёл в академию, страшно гордился собой, но посреди пустого и тёмного Церковного острова гордость рассеялась, оставив только сожаления. — Ну подождите, мы познакомиться хотим, — голос был хриплый, плывущий от опьянения. Будь Оран помладше и понаивнее, ещё попытался бы что-нибудь ответить, отшутиться, но сейчас он думал только о том, как бы разминуться с этими людьми на узких улочках. — Давай сюда, — прошипел Берт, затягивая его в густо разросшиеся кусты, и Оран молча последовал за ним. Мужчины шли по той же улице, что и они; должно быть, они едва стояли на ногах, но это ещё не значило, что с ними стоило встречаться ночью. Они показались через минуту после того, как Оран и Берт замерли в храмовом саду неизвестного бога. Эту часть дороги освещала неяркая молодая луна, и в её свете прохожие казались нереальными — то ли призраки, то ли монстры. Ещё живя в Пальцах, Оран порой видел мёртвых, проходящих по улице. Такое случалось, если в храм Рыбохвостой давно не приносили подношений, или если семья забыла про своего предка, отошедшего к ней, или если кто-то недавно умер. Такие мёртвые были больше всего похожи на живых — потерянные, жалобно окликающие родных, запершихся в доме. Казалось даже, что они не понимают, почему их больше не пускают внутрь. Спустя несколько ночей их речь становилась несвязной, ноги плохо держали их, так никого не поймавших, и однажды они переставали приходить так часто. Их нашествие нужно было переждать; если не показываться им, то всё будет в порядке. — Ну и вонь, — прошептал Берт ему на ухо, когда двое скрылись из виду. — Они что, в падали валялись? — Кажется, да, — Оран тоже заметил сладкий запах гнилого мяса, становившийся всё сильнее. Так пахло возле рынка, особенно у рядов попроще, где продавали обрезь за несколько пеннингов, только чтобы не выбрасывать её. Но на Церковном острове таким не торговали, и вряд ли служители допустили какую-нибудь падаль возле своих храмов. — Всё не уходит. — Ладно, пошли, не могу это терпеть. Ещё хуже, чем от лягушек. — Ну Берт… Он хотел сказать, что у его лягушек был большой потенциал, но когда он стал выбираться из зарослей, лица коснулось что-то шершавое. Сначала Оран подумал, что это засохший плод, каким-то чудом продержавшийся на ветке всю осень, зиму и весну, зачем-то сорвал его, но тут Берт выругался каким-то странным тонким голосом, и до него дошло, к чему он прикоснулся. Позади них что-то заскрипело. Ухо Орана обдало холодным ветерком, который пах падалью. Кто бы мог подумать, что в самом центре города они могут встретить подобное существо. Он выронил из руки кусок засохшей требухи, и та неожиданно влажно шлёпнулась на землю. Голосов уже не было слышно, хотя они должны были далеко раздаваться в ночном воздухе. — Это неправда, этого не может быть, Оран, слышишь — этого не может быть, правда? — Можешь вызвать огонь? Хоть бы Берту хватило самообладания не пытаться убежать. Оран, не поворачивая головы, протянул к нему руку, и ему повезло сразу же нашарить рукав его куртки. По спине пробежал нервный холодок, сердце болезненно сжалось; о плетениях и думать было нечего. — Берт, можешь вызвать огонь? Мне лучше не пробовать, она разозлится сильнее. — Кто она? Да это просто кошка сдохла, правда? Откуда на Церковном острове появиться такому? А где ей ещё быть, как не здесь, подумалось Орану. Дерево позади них затаилось, обманчиво тихое, будто они не слышали, как оно просыпается. У этой твари больше нет мест, куда она могла бы отправиться, а здесь её, кажется, кормят. — Не дёргайся, — предупредил он, пока Берт не убедил себя окончательно, что они встретили не вековушу. Нет смысла ждать, пока тот сплетёт заклинание; вряд ли у Берта вообще получится. Пока что она ещё присматривается к ним, незаметно подбирается поближе, медленно смыкая крону и корни вокруг них. Если бежать напролом, схватит сразу же, найдёт способ, поэтому лучше стоять и ждать, делая вид, будто сейчас разыгрывается то же жертвоприношение, что и несколько сотен лет назад, когда вековуш называли иначе. Плетение, вызывающее огонь, было совсем простым, но для него нужна была растопка. Два контура, центральный узел, из которого выбьётся искра, и получится маленький костёр. Оран притянул Берта поближе к себе, чтобы не наделал глупостей, и шевельнул ногой, надеясь услышать шорох листьев. Ничего. Землю вокруг них давно уже заволок густой голубоватый туман, тяжёлый и влажный. Можно использовать конспекты; бумага горит быстро, но ярко. Он ещё раз перепроверил свои карманы. Поджечь фигурки Иво? Он ощупал их, влажные и скользкие, провёл пальцем по рогам попавшейся в руку козы, и отказался от этой идеи. Иво никогда не вырезал их просто так — в них не было никаких плетений, но наверняка он выбрал для них какое-нибудь особенное дерево, плавник, пропитавшийся водой, прибитый волнами к храмовой скале. Он точно бормотал себе под нос, когда работал над ними, творил маленькую магию необразованных крестьян. Если Оран не чувствовал силы в фигурках, это не значило, что их можно было сжечь, как простое дерево. Зеркала позвякивали друг о друга, ставшие вдруг такими блестящими, будто над ними не было угольно-чёрной кроны дерева, закрывшей даже неяркий свет луны. Берт давно уже молчал; Оран дёрнул его за руку, холодную и вялую, и закусил губу, отчаянно пытаясь выбрать между двумя вариантами — попытаться сбежать, утащив его на себе, и быть сметёнными маленьким полумёртвым божком, или попытаться самому разжечь огонь, и разозлить вековушу ещё сильнее, если у него не выйдет. Ещё немного, и оцепенение Берта будет не снять, даже если они выберутся, и вряд ли они смогут сходить к мёртвым и излечиться, как в сказках Иво. Он и сам уже чувствовал, как страх проходит, сменяясь тяжёлой сонливостью, как после долгого дня работы. Сначала встать до зари, вычистить хлевы, покормить животных, потом помочь сёстрам с молоком, потом — к крабовым садкам, на рыбалку, в поле, помочь отцу в таверне. Так приходит хлеб у них дома, и как же приятно сидеть вечером в тёмной комнате, слушать перешёптывания братьев и сестёр, постукивание прялки… Тянуться до сумки Берта было неудобно, Оран уже чувствовал спиной ствол вековуши и не стал рисковать. Никакие амулеты Феликса не сработали, да и были ли они? Как будто тому есть до него дело. Всплеск в академии окончательно разочаровал его, и если у него ничего не выйдет, Феликс вздохнёт с облегчением. Другое плетение, вызывающее огонь: шесть контуров, пересекающихся друг с другом. Узлы сложнее, чем в том, которое они учили в академии, подпитываются от внутреннего плетения мага. Топливо не требуется, но можно спалить брови и ресницы, если плеснуть слишком много силы. Феликс долго пытался научить Орана ему, но в итоге у него всё равно не получилось вызвать огонь на ладони. Туман лез в лицо, такой густой, что улица казалась утопленной в молоке. Оран прищурился, глядя на свою руку, и в ней проступили золотые контуры его плетения. Если верить атласам из кабинета минейра Вейбека, они повторяли рисунок вен и артерий, но сейчас это было неважно. Первые два контура он завершил быстро, работая так же, как показывал Феликс — из центрального узла, а не от ближайшего к глазам. В академии учили по-другому, но там они это заклинание прошли бы только к третьему году, если не позже. Земля вздрагивала под ногами; когда Иво рассказывал про жертвоприношения, то показывал двумя руками разверстую пасть, медленно сжимающуюся всё сильнее и сильнее. Четвёртый контур никак не хотел располагаться в нужной плоскости и сливался с другими, превращая плетение в комок пряжи. Здесь у Орана всегда начинались трудности — ему трудно было вообразить объёмную геометрическую фигуру, и ещё труднее было аккуратно подпитывать свежее плетение, не лишая силы старые и не размывая их слишком сильным потоком. Ствол дерева теперь скрипел, не переставая, раскрываясь навстречу двум замершим жертвам. Феликс чертил ему какие-то замудренные соединения контуров, похожие на декоративные узлы из канатов, украшавшие их таверну. Аккуратно спаять там, протянуть и загладить здесь; Оран хотел бы посмотреть, как брат справился с чем-то таким, будь он магом. Последние слои плетения он налепил уже кое-как, не пытаясь связать их в единое целое, соединённое с его силой одной тонкой нитью. Ветви и корни сомкнулись перед ними, Оран закрыл глаза, подавив порыв то ли сорваться с места и попытаться протиснуться на свободу, то ли осесть на землю следом за Бертом, осторожно, как бабочку, высвободил совсем немного силы, и даже сквозь опущенные веки увидел, как загорелись контуры заклинания. — Берт, пошли, пошли! Ну же, вставай, — правую руку жгло от огня в локоть высотой, и Оран неловко тормошил друга левой, пока ветки вокруг них гневно колыхались, как во время бури. — Берт, подними свою задницу наконец! Он взвалил его себе на плечо, и, слава Рыбохвостой, тот всё-таки мог стоять на ногах. От тепла сонное оцепенение отступало, Оран похлопал Берта по лицу и вздохнул с облегчением, увидев проблеск разума в его глазах. — А как же собака? — почему-то спросил тот, но на разговоры времени точно не было. Оран поправил ремень сумки на плече и поволок прочь от дерева, мазнув огнём по не успевшим убраться с дороги веткам. — Кто кричит? — Берт еле шевелился, и Оран чуть руку не оторвал, оттаскивая его за угол. — Всех же перебудит, и стража придёт. — Никто сюда не придёт, — буркнул Оран, не вдумываясь в его слова. Остановившись и прислонив Берта к стене, он тряхнув рукой разрушил плетение и почесал ладонь, горячую и тяжёлую после минутной магии. Туман сюда не добрался, и только теперь, глотнув чистого воздуха, Оран понял, насколько воняла эта вековуша. — И мы сейчас отсюда уйдём. Ты как, оклемался? Берт не ответил. Оран вытянул его из тени, и внутри у него что-то оборвалось. Пустой бессмысленный взгляд человека, столкнувшегося с богом, неглубокое дыхание и всё ещё настолько холодная кожа, будто они до сих пор стояли под деревом. Он видел такое, когда кто-то нарушал запреты в Пальцах. Некоторые никогда не оправлялись до конца. Пьяниц уже давно не было слышно, и на всём острове они с Бертом были одни. Оран осторожно взял его руки, растёр их, попытавшись влить силу в них, как это сделала бы искра. Феликсу было достаточно просто прикоснуться, чтобы сделать это; Орану пришлось совместить их плетения, и только тогда струйки неоформленной в заклинание энергии впитались в Берта, а не развеялись в ночном воздухе. Тот всё ещё к чему-то прислушивался, и чем тише становилось за углом, тем страшнее это выглядело, но теперь он был потеплее. Было бы у них спиртное… — Ну же, возвращайся, — Оран похлопал его по щекам, молясь, чтобы это подействовало, ещё раз влил силу, уже гораздо больше. — Нам надо уходить, она ведь и так нас может достать. Твои родители волнуются. Пойдём, ну, давай. Ещё долгое мгновение Берт не откликался, и Оран подумал, что придётся тащить его до самого дома. Как объяснить его родителям, что случилось? Как он вообще будет жить, если Берт так и не придёт в себя? Он обтёр холодную и липкую ладонь о штаны, продолжая напряжённо думать о том, что ему же ничего не стоило начать плести заклинание раньше, или вообще не прятаться под этим деревом, что он должен был вытащить их раньше, и тут Берт положил руку ему на плечо. — Ты что, и меня взорвать собрался? — он говорил медленно и невнятно, но у Орана всё равно отлегло от сердца. Если шутит, значит, оклемается. — Пошли, а то в ушах звенит от этого скрежета. Они почти не разговаривали по дороге домой. Оран довёл Берта до его улицы, хотя тот и пытался от него отделаться, и потом ещё проследил за тем, как его маленькая фигурка, спотыкаясь, уходит в глубокие тени домов. Он всё думал о том, почему вековуша была всё ещё жива — если маленьких богов не подкармливать, то те постепенно угасают. Неужели в центре Дрехта кто-то следил за ней? В век магии? И будь они простыми людьми, то она бы сожрала их, это точно. Его всё ещё бил озноб. Зайдя в пустой переулок, Оран подождал, пока мимо пройдёт патруль, бряцая пряжками на форме, и поплёлся к широкой Торговой улице. У него всегда было много сил, поэтому у него даже предполагали синдром искры, но сегодня он истощился больше, чем когда бы то ни было. Вот как, значит, чувствовал себя Марк, когда вечером вставал из-за стола, и его округлое лицо вдруг казалось обвисшим и вялым, как полежавшие овощи. И когда Феликс спал прямо в кабинете, он тоже, наверное, оставался там из-за того, что ноги с трудом нашаривали дорогу. Оран даже дал себе передышку, остановившись на Большом мосту возле ювелирной лавки, опёрся о парапет и долго не отрываясь смотрел на воду. Вот как, значит, живут искры. Его мысли перенеслись к вековуше — странно, что им всё-таки удалось спастись. Иво рассказывал про них такое, что Рыбохвостая, настоящая богиня, а не мелкая выродившаяся нечисть, казалась не очень-то и страшной. Зеркальца на ветвях, куски требухи… Когда-то им приносили в жертву людей, и Орана тошнило при мысли об этом, но вместе с отвращением он чувствовал что-то ещё. Что-то, похожее на жалость. Эта вековуша была похожа на нищего, который попытался стащить кусок хлеба с прилавка, на еле живую от голода бродячую собаку, подъедающую конский навоз. Когда-то она была малым божеством, а теперь… Вот как, значит, они теперь живут. Он ещё несколько раз прятался от ночных прохожих и от стражи, едва не столкнулся с булочником прямо у своего порога — что тот только забыл на улице в такой час — и с облегчением закрыл за собой дверь, окунувшись в тепло затопленного камина и живых, заполненных до краёв плетений. Когда он только подходил к своей улице, колокол пробил полночь, в доме было темно и тихо, и Оран постарался разуться как можно тише. —… ты меня вообще не замечаешь, — голос Вальдемиро донёсся до него посреди фразы, и следом за ним послышались шаги на лестнице. Оран замер было у первой ступеньки и юркнул в гостиную. Чего ему точно сегодня было не нужно, так это общения с Феликсом и его приживалом. — Поговори со мной. — У меня работа, Герт, — притаившись в углу, Оран увидел Феликса в ночной одежде, волосы распущены по плечам. — Избавь меня от своего нытья. — Но Феликс, я же… — Ты мне надоел. Дверь в подвал скрипнула, открываясь, и белый силуэт растворился в темноте за ней. Щёлкнули замки, потом снова шаги по ступеням, и когда всё затихло, Оран услышал, как на втором этаже Вальдемиро тяжело вздохнул, развернулся и закрылся в спальне. Для надёжности подождав ещё немного, он как мог бесшумно прошёл к себе, стащил с себя одежду и растянулся на кровати, уставившись на расчерченный луной на квадраты потолок. Они даже не заметили, что его не было дома.