Хорошие люди

— Ты когда-нибудь задумывался, Янсен, откуда происходит честь? Минейр Госсенс перебирал самоцветы и склянки с сушёными травами в высоком шкафу, пользуясь тем, что на полки из окна бил пыльный луч света. Тот подсвечивал потёртый камзол, растрёпанный парик — интересно, ректор всегда так небрежен или просто считает, что для академии сгодятся и старые вещи? — Скажите мне, минейр Госсенс. Правая рука ещё тряслась, и он сунул её между коленей, пользуясь тем, что ректор всё равно не смотрел на него. Десять минут назад у него было практическое занятие: конопатый парень с отделения магов медленно, с садистским удовольствием тянул из него силу, пока Феликс поддерживал два других плетения. В виски до сих пор как будто вкручивали тонкий штопор, и Феликс, моргнув, отвёл взгляд от слишком яркого луча. Он позаботится о том, чтобы этот маг мучился такой же мигренью ещё очень долго. — Я видел много молодых людей, Янсен. Таких, как ты — хотя ты, конечно, особенный молодой человек. Ничего хорошего он ему не скажет. Феликс перебрал в голове поводы, по которым его могли вызвать в кабинет, и не будь он таким вымотанным, по его спине прошёлся бы трусливый холодок. — Я пришёл к выводу, что чаще всего честь, совесть и стыд — а стыд, как ты понимаешь, производное от чести и совести — находятся у людей из высшего сословия, — минейр Госсенс взмахнул рукой, не оборачиваясь на него. — Конечно, сейчас происхождение не играет такой роли… Но благородство продолжает существовать, даже если его не ценят. Семь лет в Дрехте. Штопор в висках сделал ещё один оборот, и внутри черепа вдруг вспыхнула раскалённая добела ярость, от которой Феликс покачнулся на своём табурете. Он семь лет живёт в этом проклятом городе, он научился правильно есть, правильно разговаривать — столичные уроды ещё и дразнили его за то, как он говорил раньше. Он ничем, ни одной чёрточкой не отличается от тех, у кого якобы аристократическая фамилия, и старый хрыч Госсенс ещё смеет упоминать его происхождение. — Очень проницательно, минейр Госсенс, — ровным голосом ответил он. Тот хмыкнул, закрыл толстые дубовые створки шкафа и вернулся за стол, зашуршал бумагами. — Твой дар видно с первого взгляда, отличная ёмкость, сила чистая, с ней легко работать. Конечно, твои особенности… — в кабинете ненадолго повисло многозначительное молчание. Феликс, положивший правую руку на колено, когда ректор развернулся к нему лицом, сделал смиренное и виноватое лицо. — Но, думаю, это пройдёт. Тебя нужно разработать. Но твои академические успехи впечатляют ещё сильнее. «Разработать» — это принуждать его отдавать силу, пока он не упадёт. Если у него не выходит переступить через себя и открыться магу, то брать её насильно, чтобы он притерпелся. Феликс ни разу не видел, чтобы хоть кого-то это мучило так же сильно, как его; все как будто не видели в этом ничего особенного. И это сальное слово, которое произносили с полуулыбкой… Он мог бы взять Госсенса за волосы и треснуть его лицом об стол, бить до тех пор, пока не обнажится череп. — Скажи, ты ничего не слышал о ссоре между Наудом Роосом и Лудо Винке? — минейр Госсенс продолжал перелистывать бумаги. Видимо, старший учитель передал ему все табели Феликса и все экзаменационные работы. — Редко увидишь такое подробное эссе. И твой почерк неплох. Тебя могут взять в очень хорошее место. Он писал лучше всех в классе. Феликс отдельно убедился в этом ещё шесть лет назад. — Я думал, они дружат с Лудо, — ответил он, польщенно улыбнулся в ответ на похвалу. Если бы не штопор и усталость, он, может, втайне и почувствовал бы радость, но сейчас он мог только притворяться. — Я постараюсь их помирить. Минейр Госсенс смотрел на него так, будто чувствовал ложь, хотя это было невозможно. Феликс проверял и это. — Лудо недавно потерял отца. Я закрываю глаза на безобидные розыгрыши, но в последнее время они всё чаще переходят черту. Ты правда не слышал о них? Феликс покачал головой. — Кажется, ему подложили сложный чертёж, — сказал он с сомнением. — Вряд ли Науд на такое способен. — Я тоже думаю, что Роос не смог бы составить плетение, которое осушило бы мага. Однако он где-то его взял. Минейр Госсенс не мог ничего знать. Правая рука дрогнула, и Феликс усилием воли заставил её лежать неподвижно. Он просто искра; искать автора плетения нужно на другом отделении. — Будет жаль, если твои друзья и тебя втянут в какую-нибудь переделку прямо перед выпуском, Феликс. То, что произошло с Лудо — вещь непростительная. Ты должен это понимать. Возможно, он никогда не вернёт контакт со своим даром. Он кивнул, потупив взгляд. Лудо получил то, что заслуживал — тощий уродливый стукач, которому незаслуженно повезло, когда в нём обнаружился дар мага. Какая жалость, что для него истощение сил имело такие последствия; откуда о них знать искрам, которые проходят через такое несколько раз в неделю? — Я могу идти? — спросил он, и ректор отпустил его взмахом полнеющей руки. Феликс, не поднимая глаз, подхватил сумку с книгами и выскользнул в коридор. Только там он вздохнул свободно. — Ну что там? Марк и Науд появились позади него, когда он свернул на лестницу, ведущую в библиотеку. Все остальные ждали там, делая вид, будто готовятся к экзаменам. — Что он тебе сказал? Сквозь высокие узкие окна было видно реку и баржи на ней. Феликс поправил лямку, врезавшуюся в плечо, и подсёк ногу Науда своей. — Ещё раз попадёшься, и я сам тебя прикончу, — прошипел он, наступив ему на живот. Науд, приложившийся затылком о ступеньки, только кряхтел в ответ. — Они всё просекли. Говорил тебе подсунуть его незаметно. — Ты ему ребро сломаешь, — пробормотал Марк у него за спиной. Феликс позволил пятке опуститься ещё ниже, прямо в беззащитную мякоть. — Кто-то идёт. Он напоследок пнул оголившийся бок, потом схватил за протянутую руку и помог подняться. Учителям точно не нужно было видеть, как он уговаривает Науда помириться с Лудо. В воздухе стоял металлический вкус рассеянной силы. В жару он становился ещё заметнее — Феликс глотнул мятной воды, но и она не смогла смыть его с языка. Пальцы правой руки покалывало, он попытался растереть их, хотя знал, что это чувство не пройдёт, пока он не восстановит истощённые внутренние плетения. — Ещё двадцать штук, — выдохнул Герман, распрямив спину, утёр пот с лица рукавом и тоже приложился к кружке — правда, с пивом. — После третьего десятка тяжело идёт. Феликс кивнул, бездумно вертя в пальцах бабочку-выбраковку, скрутившуюся железным комком от криво наложенного плетения. — Сейчас бы на реку, да? — продолжал Герман. Вставил накопитель в паз между крыльями, надавил, пока тот не вошёл до конца, потом звякнула спица — сформировал соединительный узел в нужной точке, обозначенной на заготовке выемкой. — И чего я маг? Чинил бы лодки, как отец, дышал бы сейчас свежим воздухом, а не этим. В одной бабочке было четыре плетения. Накопитель — основное, самое простое. Феликс начинал с него, и тёплая от рук Германа заготовка нагревалась по-настоящему, оживая от влившейся в плетения силы. Потом два механизма для передвижения, на них же была завязана защита. Феликс подобрал со стола свой инструмент, упёр его в соединение между брюшком бабочки и крыльями. Горячий зуд стал сильнее — мерзкое ощущение, но всё ещё лучше, чем прямая работа с магом. Потом был центральный узел, тот, что начинался с последнего соединительного. Здесь нужно было работать аккуратнее, проследить, чтобы все плетения соединились как задумано — можно было бы поручить это магу, но они часто не замечали мелкие зазоры, утечки, из-за которых вся сила могла уйти ещё до того, как они отправят партию заказчику. Феликс не видел их, но мог почувствовать. — Вот какой в этом смысл? Ну отправим мы пару ящиков. Они что, герцога свергнут? Всего сто пятьдесят калибров. Чего мы тут сидим-то? — Тебе за них заплатили и заплатят ещё, — он отложил готовую бабочку к остальным, взял следующую, снова начиная с плетения для накопителя энергии. — Я думал, ты болеешь за свободный Зюдланд, — Герман снова утёр пот, гулко зевнул — да, от излишков силы в воздухе начинало клонить ко сну, Феликс тоже начинал это ощущать, хотя и был привычнее к такому. — Что, всё ради денег? — А ты думал, за идею? Герман подпёр щетинистый подбородок ладонью, глядя на то, как Феликс сноровисто отдаёт плетениям силу. У него были карие глаза, как у всех здесь; волосы зачёсаны назад и казались липкими. Однажды он попытался намекнуть на то, что часто между магами и искрами возникали отношения, не прописанные в контракте, и Феликс тогда даже не стал представлять, как это могло бы быть. — У меня предки воевали против Дамана, — сказал Герман. — Одна прабабка даже какому-то их генералу проломила голову черепицей — ну, не прабабка, подальше она, конечно. — Мои договаривались с Рыбохвостой. С тех пор у их берегов не было ни одного шторма — прямо как в Зюдланде до сих пор не бывало землетрясений. Может, здесь и была какая-то связь, может, рыбаки у Пальцев были на стороне заморских императоров, но какая, в сущности, разница? Выбившиеся из косы волосы липли к коже, и Феликс раздражённо убрал их с лица. Взглянул на часы в углу — если он хочет сегодня поработать над другим заказом, надо заканчивать с разговорами. За него ему могли бы даже не платить. Этот клиент был у него почти с самого начала, когда он ушёл от де Воса и стал работать на себя — хотя лучше было бы сказать, на Карла Куницу. Четыре протеза, две руки и две ноги, всё для одного человека. Культи плохо сформированы — видимо, заказчик лишился их не из-за ампутации, проведённой хорошим хирургом, а как-то иначе. Гильзу для протеза делали ремесленники в Дамане, так что ему, к счастью, не пришлось ехать туда, чтобы полюбоваться на ещё гноящиеся раны, но зато он мог подумать о том, как применить онемение, которое вызывали некоторые плетения при прикосновении к коже, и как сделать протезы удобнее. Первые попытки были откровенно слабые, не лучше того, что могли сделать другие, но почему-то клиент не исчезал. Феликсу приходили письма от него, написанные сначала безликим секретарским почерком, письма о проблемах с протезами, с вопросами о них, о том, сможет ли он сделать так, чтобы они откликались на его движения — со сдержанными жалобами человека, запертого в обрубленном больном теле. Несколько лет назад почерк изменился, стал крупнее, небрежнее, с сильным наклоном, и тогда Феликс постарался втиснуть в протез правой руки накопитель побольше. Когда он занимался этим заказом, то чувствовал себя живым. Как будто в цикле из разработки чертежей, сбора калибров и заполнения плетений вдруг находился смысл, который он успел потерять. — Как дела, мальчики? Их обдал горячий воздух из приоткрывшейся двери; Фрида сразу же закрыла её за собой, вложила засов в пазы и обтёрла руки платком. Перчатки она почти никогда не носила — слишком быстро пачкались. Когда-то Феликс думал, что она намеренно портит свою одежду, чтобы ему достались после неё только лохмотья, но вот им уже перевалило за тридцать, а старшая сестра всё так же часто сажала на себя пятна, задевала гвозди и неосторожным шагом рвала подолы. — Почти закончили, — ответил он, взвесил на руке бабочку — та уже напитывалась витающей вокруг сырой свободной силой, даже могла зависнуть в воздухе на мгновение дольше, чем ей полагалось; оптимизированное плетение работало так, как он и надеялся. — Прогуливаешься перед сном? Проходя мимо, Фрида заправила ему за ухо прядь волос, потом заглянула в ящик с готовыми бабочками, глубоко затянувшись самокруткой в тонком дамском мундштуке. Протянула её Феликсу, поймав его взгляд, и он не стал отказываться. — Я тут узнал, что ваши предки были теми, кто успокоил Рыбохвостую, — Герман никогда не отказывался от возможности поболтать с ней; Фриду это забавляло, хотя он был так же не интересен ей, как самому Феликсу. — Впечатляет. — Мои предки варили пиво и рыбачили, — осмотрев их рабочий стол, она отошла к стене и прислонилась к другому верстаку. Из разреза в юбке показалась сумка; Фрида выудила из неё табакерку и принялась сворачивать себе новую самокрутку. — К родословной Феликса мы имеем мало отношения. Так, братик? Усмехнувшись, она вперилась в него чёрными глазами. Это была одна из её любимых шуток — не нужно быть учёным, чтобы понять, что от их отца не могут родиться светловолосые дети. — Хотя, может, мои всё-таки и перемолвились с ней словечком, — продолжила она, когда Феликс не ответил. — Кто знает. А эти для неё так, поиграть на дне. Долго вам ещё? Когда Герман протянул ему последнюю заготовку, его руки дрожали; Феликс заметил, как опухла и покраснела кожа на костяшках пальцев. Ещё немного, и начнёт лопаться — неприятный побочный эффект утечек силы, от которого не спасали даже рабочие перчатки. Табак слегка прочистил голову, но заполнение этих плетений далось тяжело. Он даже едва не испортил один узел, неправильно определив точку входа — сначала дрогнула рука, потом плеснул много силы… Герман хлопнул в ладоши, с облегчением рассмеялся — оба ящика были заполнены, закрыты крышками и заколочены. Фрида одобрительно погладила верхний, затушила о него окурок и мотнула головой в сторону дверей, поймав взгляд Феликса. — Завтра получишь чек за работу, — сказал он вместо прощания с магом, ещё раз промокнул лицо и с облегчением вышел на пускай до удушья жаркую, но хотя бы не наполненную силой улицу. Можно было не беспокоиться о том, что Герман не запрет мастерскую — в сотрудничестве с Куницей было много плюсов, включая то, что несколько рабочих околачивались возле неё не просто так. Фрида забрала мундштук обратно, обтёрла его о рукав свободного красного платья, слишком яркого, чтобы быть приличным, несмотря на прикрытое кружевами декольте, и сунула его в рот, не вставив папиросы. — А хорошо сегодня, — сказала она, пока они неторопливо шли к Церковному острову. От канала тянуло сырым воздухом — слабое облегчение, но даже просто чувствовать запах воды было приятно. — Как Оран? К вечеру на улицах было слишком людно. Феликс отмахнулся от лоточника с вафлями и сразу же пожалел об этом — кажется, нужно было поесть. Остановиться где-нибудь в тихом месте и скрутить себе папиросу тоже было бы неплохо. — Почувствовал вкус денег, теперь считает себя очень взрослым. Они усмехнулись. При всех его недостатках Оран был забавным в своей наивности; Феликс даже чувствовал к нему что-то вроде привязанности, когда рассказывал о нём Фриде. — А мы ведь справились, братец, — вздохнула она, и он кивнул в ответ. — Поверить не могу, что Орану не придётся так же рвать задницу, чтобы выжить. — Он всё ещё хочет пойти в гвардию. — Не понимаю, откуда это у него? Он же видел наших шаромыжников в Пальцах — вот ты хоть раз думал о том, чтобы записаться в солдаты? — Издеваешься? Они задержались у моста, оплетённого диким виноградом. Феликс набил трубку, Фрида, разложив на парапете свои пожитки, скрутила пару самокруток на будущее и вставила одну в мундштук. — Помнишь, как отец гонял одного из них? Сколько я тогда узнала слов, а мне ведь было уже пятнадцать. — Ты в шесть так загибала, что куры падали, — Феликс усмехнулся, не отрываясь от раскуривания трубки. Им удалось обойтись одной спичкой — достижение малозначительное, даже учитывая их цену, но по-глупому приятное. — Родители чуть не тронулись, думали, ты язвами изойдёшь. Солдатик-то был с сифилисом. Феликс хмыкнул, опёрся на парапет, глядя на освещённые закатом крыши домов за каналом. Этого он не знал — скоро после этого случая он вернулся в Дрехт, никому, конечно, не рассказав о нём. Но никаких признаков сифилиса у него до сих пор не проявлялось, он разузнал всё о них вскоре после того, как сходил к своей первой проститутке. — Мальчик весь в нас, — помолчав, сказала Фрида. На Церковном острове распевали псалмы Червю; мимо протащился старьёвщик со своей тележкой. — Хочет жить по-своему. — Дурак он малолетний. Фрида кивнула, тронула его за рукав, предлагая идти дальше. Её мальчики, отобранные и вооружённые Карлом, следовали за ними в нескольких шагах, поглядывая по сторонам. Охрана Феликса была не настолько навязчивой, их сейчас даже не было видно. Может, их здесь не было вовсе. — Два покушения за неделю, — сказала Фрида вполголоса. Храм Рыбохвостой в этот час был малолюден — пара рыбаков и какая-то служанка в белом домашнем переднике. — На Карла тоже. Чуют, что он слабеет. Они медленно обошли кругом среднюю часть храма, держась малахитовых мозаичных стен. Под ногами разбегались волны, полускрытые давно не метённой грязью, на алтаре лежали засушенные ветки шиповника — прошлогодние, конечно. Статуя богини равнодушно взирала на них сверху, освещённая последними лучами солнца, красными на тёмно-зелёном. Головная боль совсем прошла благодаря табаку, рука пускай и ныла, но это было привычное чувство, которое Феликс научился игнорировать. — Иногда думаю — может, уехать? Сколько я уже здесь. Каждый день одно и то же, думаю только как продержаться. Деньги есть, можно купить дом, хозяйство. Женой, наконец, стану. Разве плохо? Он искоса взглянул на сестру. Она всё ещё прихрамывала после того, как её едва не задавила лошадь — до чего странно было увидеть это орудие повёрнутым на них самих. Если бы он верил в судьбу или справедливость, то покаялся бы за тех, кого они убрали таким же способом, но в такое верили только Оран или Вальдемиро. Болезнь Карла как будто старила и Фриду тоже — глаза запали, морщинки стали глубже, и впервые он увидел на её смуглом лице синяки от недосыпа. Раньше Фрида была свежа даже после бессонной ночи. Чего они могли бы добиться поодиночке? Когда она приехала в Дрехт, Феликс отдавал ей своё жалованье, даже искал быстрые шабашки, чтобы она могла поселиться в пансионе поприличнее; потом уже ему была нужна её помощь — работать самостоятельно, без мага, было сложно, первое время его держали на плаву только Фрида и Карл. Без них он бы не справился. По ночам к нему иногда приходила мысль, справился ли он даже с ними. Этого ли он хотел, когда был ребёнком? Феликс не находил ответа и возвращался к работе. Телохранители Фриды стояли у входа в храм, вполголоса переговаривались, бросая на них короткие взгляды. Без охраны Куницы ему и сейчас пришлось бы тяжело — признавать это было неприятно, как будто кто-то уличил его в слабости. — Я переживу, если ты уедешь, — сказал он, прервав затянувшееся молчание. Фрида слабо хмыкнула на это, но ничего не сказала. — Содержать Орана осталось недолго, и в плане безопасности… — Брось, братец, — Фрида хлопнула его по плечу, остановилась у пустой чаши для пожертвований. В ней лежали осыпавшиеся лепестки шиповника; в резьбу набилась старая грязь. — Как я тебя оставлю? Ничего, как-нибудь да выгребем. Она бросила в чашу несколько монет, и темнеющий храм поглотил их звон. Фрида вздохнула, сомкнув руки в замок, посмотрела на лицо Рыбохвостой над ними. — Постарайся не забить Орана. Я понимаю, что ты в нём видишь, но он будет гораздо лучше Германа. Рыбохвостая улыбалась над ними. Полные губы кривились в сонной гримасе — скульптор едва ли видел её, вряд ли даже читал хроники о её правлении. В её лице не читались мёртвые люди, лежащие вместе с ней на дне. Фрида сжала его руку на прощание, Феликс кивнул ей — она была права насчёт Орана. Конечно, тот будет гораздо лучше Германа, и, в конце концов, мальчик ведь не виноват. Если бы его дар достался другому… Если бы он сам был другим, всё было бы иначе. Феликс тоже насыпал мелочи в чашу, та зашелестела о камень и лепестки, луч солнца перечеркнул его руку багровой, как след от линейки, полосой. Экономка встретила его сумрачным кивком, распрямившись у ведра с грязной водой. В доме пахло душной сыростью — он успел забыть, что сегодня мефрау Любек собиралась устроить большую уборку. Вероятно, на втором этаже доски пола уже напитались влагой и разбухли. Феликс поморщился, когда подумал об этом. В подвале было тихо и сухо. Здесь было тесновато, между столами и шкафами приходилось пробираться боком, и центральный узел домашних заклинаний порой покалывал кожу своей концентрированной энергией, но до сих пор, даже спустя столько лет, он не хотел переезжать в мастерскую побольше. *** — Действуй так, как я спланировал, и не выходи из круга, пока я не позволю тебе, — мастер остановился на пороге дома, стоящего посреди запущенного сада, и посмотрел на Феликса с сомнением. — Мне жаль, что это случилось так рано. Тебе стоило бы ещё поучиться. — Я справлюсь, минейр, — Феликс ответил ему ничего не выражающим взглядом, хотя на языке так и крутилось язвительное «А вы без меня нет». На каменные ступеньки падали лепестки шиповника. Ветер холодил лицо, успокаивал зуд в царапинах, ещё не сошедших после знакомства с Карлом. Вокруг не было ни души, даже в доме как будто не было ни плетений, ни людей с магическим даром. Мастер считал его полным идиотом, если развёл такое волнение на пустом месте. — Самонадеянность никогда не идёт на пользу, Феликс. С этими словами его молодой мастер надавил на ручку двери, и то, что было за ней, взглянуло им в лица. — Ещё долю на три счёта. Голос мастера тонул в рёве существа, привязанного к кровати — нет, не к кровати, поправил себя Феликс. Если не смотреть на детали, можно струсить, вон и дверь в подвал так и осталась открытой — мастер точно ожидал, что он сбежит или упадёт в обморок. Их пациент был привязан к стальным скобам, вбитым в каменный пол; металл уже прожёг дыры в его халате, и к тяжёлому мясному запаху чужой силы прибавились запахи тлеющей ткани и кожи. — Ещё одну. Феликс, ты со мной? Здесь было нечем дышать. Он отдал часть силы, и та растеклась по круговому плетению, провалилась в него, как в бездонный колодец — да сколько ещё придётся влить в него, пока оно заработает? Тварь в кровати изогнулась, лязгнула зубами, и мастер всунул между них кусок дерева, потом обтёр её лицо бальзамом. — Четырнадцать градусов правее, двадцать выше. Двух долей хватит, потом замыкай цепь и держи её, — сухо скомандовал он, и Феликс послушался, хотя в груди уже зрела свинцовая тяжесть, мертвяще растекалась по жилам. — Теперь мне. Он ненавидел отдавать силу мастеру. Раз тот такой гениальный, почему не пользуется своей? Он-то не выглядел уставшим, даже наоборот. Близость к больному как будто освежала его. — Быстрее, Феликс. Не дожидаясь ответа, мастер дёрнул её из первого попавшегося плетения, и Феликс невольно охнул, схватившись за руку — боль была такая, будто его прижгли железом. — Здесь нет времени на капризы. Слушайся или уходи, — мастер даже не оглянулся на него. Распахнул пошире халат пациента, пробежался пальцами по его старческому телу, что-то отыскивая на нём. Пробормотал себе под нос что-то на даманском, уже забыв про свою искру, а Феликс вдруг понял, что оседает на пол. Свет ламп мерк, будто тварь высасывала и его тоже — или у него просто темнело в глазах? Если он теперь на полу, то нужные узлы располагаются выше. Холод и тяжесть добрались и до кончиков пальцев, а правая рука вообще, кажется, не шевелилась — пока мастер вправлял узлы и плетения в старике, Феликс забрал из её пальцев свою спицу и потянулся к бездонному заклинанию, повисшему под потолком. Если он выползет из круга, то малое божество попытается добраться до него. Вероятно, ему это удастся — Феликс мельком взглянул на узкую лестницу, проходящую прямо у изголовья кровати. Риск оказаться выпитым был слишком велик, чтобы бежать, пускай бежать хотелось больше всего на свете. — У тебя ещё есть ресурс, не останавливайся, — мастер сказал это ему или пациенту? Тот ответил что-то дрожащим голосом впервые за всё время. Когда они вошли, он только и мог, что хватать воздух как сонная рыба. Тварь снова попыталась ударить по ним; массивный письменный стол морёного дерева раскололся на ровные половины и рухнул рядом с защитным кругом для Феликса, обдав его запахом пыли и земли. Можно уйти сейчас. После таких всплесков она ненадолго утихала — если не мешкать, не спотыкаться о разломанную мебель, то он доберётся до выхода из подвала. Что мастер может с ним сделать? Уволить? По сравнению со смертью это смешно. Плетение над ним набрякло от силы, ещё недавно циркулировавшей в его теле. Он никогда не привыкнет к противоестественности магии. Сколько искр оставило мастера здесь, в этом подвале? Лицо старика быстро серело. Глаза впали, когда-то толстые щёки теперь казались пустыми мешочками кожи. Тварь дышала в своём ритме, беспощадно раздувая его лёгкие, и воздух выходил из них с заунывными механическими стонами. Мастер не мог с ней справиться. А что, если искры не увольнялись от него? Как он уходил отсюда — может, отдавал их на откуп, а сам сбегал, ещё полный сил — их сил. — Ещё две доли мне. Он всё отдал плетению, которое отводило выпады твари от мастера, отвлекало её, не давая сосредоточиться на маге рядом. Мастер требовал от него невозможного. Зачем спасать старика? Кому он нужен? Воздух накалился так, что жёг горло, вставал в нём комком спутанных жёстких нитей. Если бросить его и сказать, что малое божество убило его, прежде чем они смогли помочь, их никто не осудит. Феликс ещё раз оглянулся на лестницу. Узкая, прилепленная к каменной стене, обитой потрескавшимися деревянными панелями; за дверью будет воздух, узкий канал, шиповник. Что с него взять? Если мастер выживет, то молча рассчитает его и отпустит. Он сам дотянулся до протянутой руки и толчком влил в неё силу. Задержался на четыре счёта, отмеряя нужное количество, и снова приподнялся на коленях к плетению, которое наконец-то было наполнено до конца, оставалось только компенсировать неизбежные потери. Мастер бы не стал молчать. Сказал бы что-нибудь о таких, как он, поставил бы его в один ряд с другими искрами, другими простолюдинами, и Феликс не собирался это выслушивать. Он вытянет их обоих. — Хорошо держался, — мастер прервал молчание, повисшее после того, как тварь вернулась в тело старика. Нет, не тварь — малое божество, фата, поправил себя Феликс, полуобморочно привалившийся к стене. Должно быть, какая-нибудь из совсем диких, не имевших отношения к людям. Иво говорил… — Твои предшественники отключались ещё в начале. Он отвязывал пациента от скоб, сам обрабатывал его ожоги, хотя это была обязанность искры. Смочив губы старика, мастер распрямился и зажёг давно погасшие масляные лампы, придвинул их поближе, расцветив красную пелену перед глазами Феликса. — Это был самый быстрый наш сеанс, минейр Цвольф, — обратился он к пациенту, подождал ответа и со вздохом сел на постель, вынув из саквояжа тетрадь для записей. — Обычно его фата бунтовал куда дольше. Мы задавили его силой, и он решил ретироваться туда, где ему самое место. Его голос звучал слишком громко и ясно в стенах этого подвала. Воздух понемногу становился чище и прохладнее, свинцовое ядро в груди согревалось, но мигрень только начинала своё дело. Феликс медленно поднялся, подобрал спицу, едва не упав, но в последний момент скрыв это от слишком внимательного взгляда мастера; убрал с лица растрепавшиеся волосы. Теперь его задачей было аккуратно разрушить заклинание, которое он с таким трудом напитал силой — развеять свою вторую кровь, безвозвратно потеряв её. Болтовня мастера раздражала. — По работе в условиях, близких к боевым, ставлю тебе высший балл. Почти не терял контроля — ты уже сталкивался с фата? Феликс медленно кивнул и всё равно пожалел об этом. Мозг как будто качнулся внутри его черепа, и вся голова отозвалась обжигающей болью. Если бы он отдал чуть меньше… — У моей родной деревни лежбище мёртвых, — сказал он почти что обычным голосом. В горле было сухо, вот и всё. — Брат ведун. — Без дара? Вот как. И как его здоровье? Ему не пришлось искать нужные узлы плетения. Обычно Феликсу приходилось прислушиваться к течению силы, угадывать его, но в этот раз он как будто видел всё своими глазами. Толстые шершавые смычки между узлами; нити, полные переливающейся силы — безупречная паутина, которую мастер создал на ходу, приостановившись на пороге в подвал. Тот ждал ответа. — Он калека. В детстве сильно болел, потом вырос… — Феликс неопределённо взмахнул рукой. Ему не хотелось рассказывать сейчас про Иво. Плетение перед ним было прекрасно — из всего, что он видел в жизни, это заклинание в пыльном подвале было красивее всего. -…очень красивые, — донёсся до него голос мастера. — Редкая удача — родиться и вырасти с такими. Поняв, что Феликс не услышал его, он пояснил: — Твои волосы. Никогда не видел такого оттенка. Мигрень снова вернулась к нему, теперь приведя с собой тошноту. Феликс наудачу ткнул спицей в сияющий узел перед собой, разворошил его, впрыснув в плетение немного силы, чтобы размыть его границы. Взгляд мастера прилип к его волосам, не таким уж и примечательным в полумраке. — Все молились, чтобы они потемнели. Жаль, что они этого не сделали. Сколько времени он провёл с кашицей из ржаного хлеба на голове, чтобы волосы окрепли и стали нормального человеческого цвета… Казалось, этот запах так до сих пор не смылся. Причитания тёток, когда они смывали засохшие чёрные комья и видели, что он остался прежним, их отвращение к ним с мамой, их перешёптывания, когда они думали, что их никто не слышит — никто из тех, кто мог бы понять, о чём они говорят. Плетение растворялось в темноте, и в конце концов Феликс перестал различать его нити. Наверное, он их и не видел — такое восприятие заклинаний редкость даже среди магов, а для него это и вовсе недостижимая мечта. Слишком много свободной силы в воздухе, почти невыносимая концентрация для человека. Ему всё привиделось. Мастер закончил писать, захлопнул тетрадь и вернул её в саквояж. Легко, пружинисто поднялся с места — конечно, забрав столько у искры, он был полон сил. Феликсу хотелось задушить его, растревожить фата и скормить ему. Пальцы притронулись к его косе, скользнули по ней, едва касаясь, и Феликс подавил рвотный позыв при мысли о том, что, должно быть, сейчас происходит в голове у мастера. Этого нельзя было избежать. Лёгкий толчок силы, тёплая, ласковая волна, пробежавшая по жилам; туман перед глазами слегка развеялся и тошнота улеглась. — Спасибо за помощь, минейр Янсен. Мастер так и не прикоснулся к нему по-настоящему. Феликс глубоко вздохнул, помедлив перед тем, как развернуться и выйти из подвала вслед за ним. Конечно, он не мог этого избежать, но сейчас ему подумалось, что он мог бы, напротив, стремиться к этому. Кажется, его мастер был не без слабины — глупо этим не воспользоваться.