Хорошие люди

— Так и будешь валяться? — тень Иво накрыла его, и Оран улыбнулся, не открывая глаз. Солнце сегодня было особенным — тёплым, припекающим до приятного зуда. Земля ещё не прогрелась после долгой зимы, но брошенное на неё одеяло не давало замёрзнуть. — А куда идти? Вокруг бродили козы, Оран слышал, как они шуршат травой и ветками кустов. Иво не шелохнулся. От него остро и пряно пахло животными — даже сильнее, чем от самих коз — и ещё чаячьим помётом, скипидаром, тухлым мясом. Ветер шевелил свисающие с его пояса кости, и они с сухим шелестом тёрлись друг о друга, тихо постукивали, как подношения в храме Рыбохвостой. Челюсть о череп, бедро о связку позвонков. — Пора возвращаться. — Мы же только их пригнали, — Оран всё-таки открыл глаза, сел, заглянув в лицо брата, обращённое к морю. Волны шумели далеко под их ногами; на соседней высокой скале, первом Пальце, светились под солнцем колонны храма. — Что-то случилось? Иво покачал головой. Оран на четвереньках подполз к обрыву — какие маленькие у него руки, все испачканные в земле и траве — взглянул на деревню внизу, игрушечную с такой высоты. Зачем они привели коз на самую вершину Пальца? Лодки отплывали от берега по всегда спокойному морю, кто-то шёл от крабовых садков к домам. На единственной улице никого не было. — Ну и воняет же от тебя, — не удержался Оран, когда порыв ветра вдруг обдал его запахом падали, от которого на нёбе появился горький тошнотворный вкус. — Где ты валялся? Иво молча сел рядом с ним и протянул вырезанную из дерева голову козла. Оран испортил её после разговора с Феликсом, но теперь она снова была целой. Он принял её, почему-то холодную, будто Иво не держал её в своей руке, посмотрел на брата, но того уже не было рядом. Море стремительно темнело, взбухало под порывами ветра; лодки исчезли в волнах — нет, в руках, в синих руках Рыбохвостой. Он огляделся вокруг, потому что нужно было увести коз со скалы, пока она не забрала и их, но они уже лежали бездыханными. Шкуры раздуты от трупных газов, в глазницах роятся мелкие рыбы, выедая черепа изнутри. Оран встал над ними, сжал в руке фигурку козла, попытался придумать, как он объяснит это соседям и семье, и тогда волна накрыла и его. — Не очухивается, — голос был не по-капитански хриплым и слабым. Оран попытался разлепить веки, шевельнуть рукой, хотя бы пальцем, но его как будто придавило к палубе. — Долго мне ещё ждать? Ему ответили, что пьяным мальчик не выглядит, ему нужно время, чтобы прийти в себя, он упитанный, явно не беспризорник — наверное, ему есть чем расплатиться. — …сойдём около Хорна. Как только он очнётся, мы вам сообщим, не переживайте. Не дело его бросать на берегу, верно? — Да уж. Ладно, столько лет его семейку знаю — так и быть, пускай валяется. Лишь бы не помер. — Ты слышишь? — теперь ему на ухо шептал девичий голос. На Орана пахнуло молоком, мылом и почему-то свежей травой. — Можешь спать спокойно. Тебе ещё долго плыть. Дыхание девочки щекотало лицо, но Оран не мог ни отвернуться, ни поморщиться. Чернота за опущенными веками вдруг сгустилась и снова рухнула на него, как большая волна увлекая за собой. — Сейчас плывём мимо деревни, в ней дома с оранжевыми крышами, хотя в темноте их не видно. На доме плющ, он очень старый, у порога висит фонарь со свечками. Теперь огород, там пугало в большой шляпе как у дрехтцев. Большая белая корова — ой, у неё телёнок, один бок чёрный, другой белый. Девочка говорила, когда Оран пришёл в сознание, и с тех пор ни разу не прервалась. На лице снова лежала косынка, кто-то подсунул ему под голову мягкий свёрток, и лежать было бы очень даже удобно, если бы не поднявшаяся от воды мошкара. Сквозь тупую ненавязчивую боль Оран чувствовал, как та роится над его руками и ногами. Не нужно было поднимать головы, чтобы понять, что те покрыты сплошным живым покровом. — Снова лес. Там так черно — наверное, даже малые божества ничего не увидят. У лошади отвалилась подкова, она хромает. Погонщик ругается на неё — слышишь? Он почти не слышал и саму девочку. Сознание, вернувшееся к нему на подходе к безымянной деревне, опять ускользало. Оран попытался удержать его, сосредоточиться на голосах, на ощущении ткани на лице, щекочущей нос при дыхании, на досках палубы под ним, но подул вечерний ветер, и он снова уснул. Почему она сидит с ним на верхней палубе? Должно быть, мужской голос, который он иногда слышал, принадлежал её отцу или другому родственнику, но сейчас она разговаривала сама с собой. Кроме них двоих, на корме больше никого не было. Иногда она звучала совсем как мама. Тогда Оран слышал её голос и во сне. В Пальцах была всего одна улица: широкая, мощеная булыжниками из стен древней крепости. Если идти медленно и смотреть под ноги, то иногда можно было заметить старую, почти стёршуюся резьбу; один камень был странного бледно-зелёного цвета, будто его вынули из узорной кладки и вмуровали напротив дома мельника. Когда Оран был маленький, он всё пытался расшатать его и забрать себе, но мёртвые, вымостившие когда-то дорогу от Авергена до Дрехта, делали всё на совесть. Прошло много сотен лет, но ни один камень так и не сдвинулся с места. Сейчас храмовый Палец отбрасывал на деревню густую холодную тень, и Оран поёжился, сунул руки под полы куртки и огляделся по сторонам. Никого. Даже в домах было тихо, ни дыма, ни женской возни, ни детей, выполнивших свои дневные работы и болтающихся без дела. Где-то хлопала на ветру дверь, из хлева в конце улицы донеслось низкое мычание недоенной коровы. Оран взглянул на ограду своего дома, на крыши трактира и пристроек над ней, и зашагал к хлеву. У ворот хлева возвышались стоги сена, хотя погода не походила на июльскую. Оран приостановился, потёр между пальцами выбившийся колосок тимофеевки, но снова замычала корова, и он торопливо шагнул в полумрак за приоткрытыми воротами. Вёдра уже стояли наготове. Оран безуспешно огляделся в поисках мыла, обтёр руки о куртку — да, попадёт ему за то, что он их толком не помоет, потом поднёс к пёстрой безрогой корове ведро с кормом и ногой подвинул к ней скамейку. Вода для вымени была тёплая, кем-то заботливо подогретая. С непривычки Оран провозился дольше, чем доярка, но опустившая голову в ведро корова не возражала. — Ты уж прости, твоей хозяйки нигде не видно, — заговорил он, чтобы разбавить неловкую тишину. Корова хрупала зерном, потом переступила с ноги на ногу, и Оран замер, пережидая это. Не отодвинулась; он взял с ободка ведра тряпку и насухо вытер её вымя. Соски никак не ложились в руку. Оран смазал их первым молоком, сдул волосы со лба — как там Ламбертина показывала?.. Если бы корова не шевелилась, это было бы большим облегчением, но как назло ей начали докучать мухи. В хлеву было жарко до испарины. Сзади что-то хрустнуло. Оран остановился, прислушиваясь, и тугая белая струя оборвалась. Оборачиваться было неудобно, он только-только приноровился, и ещё несколько секунд подождав новых звуков, он продолжил туго сжимать скользкие горячие соски. В хлеву кто-то был. Позади Орана шуршали лёгкие детские шаги, замирая, стоило ему прислушаться и перестать доить. Два передних соска уже опали; он смазал молоком задние и принялся за них. — Кто это? — окликнул он, не отрывая взгляда от наполовину полного ведра. Наверное, кто-то из соседских детей — они всегда поначалу стеснялись, когда он приезжал домой на лето, зато потом висли на нём целыми днями. — Хочешь пить? Ребёнок молчал. Орану почему-то подумалось, что это очередной сын Руисов — такой же конопатый, как вся остальная семья. Корова переступила с ноги на ногу и подняла голову, глядя ему за спину, обмахнулась хвостом, прибив муху к боку. Руки устали с непривычки, но молока было ещё много. По его спине прошагали два маленьких пальчика, затылок пощекотало тёплое дыхание, и Оран со смешком поёжился. — Здравствуй, — сказал ему на ухо голос мамы. — С возвращением. Из соска брызнуло кислое молоко. Оран ещё с удивлением смотрел на пожелтевшую струю, когда детская рука, вся в иле и земле, вдруг зажала ему рот, полезла пальцами между губ, разжимая зубы. Дыхание за спиной теперь было хриплым, с неживым присвистом. Оран дёрнулся, двинул назад локтем, не отрывая рук от вымени. Нужно выдоить испорченное молоко до последней капли. Он задел ведро ногой, и оно опрокинулось; землю залил густой жёлто-зелёный гной. Корова от такого может даже… Маленькая сильная рука зажала ему нос, скользнула пальцем в приоткрывшийся рот, царапнула стиснутые зубы. В хлеву столько железа — как мёртвые смогли войти? Как он сам смог сюда войти? К нему вернулась зудящая боль, постоянный спутник последних дней. Руки распухли; Оран всё никак не мог ухватиться за соски ни кулаком, ни щипком, как давным-давно показывала Ламбертина, стоя на этом самом месте. Если не выдоить всё, вымя воспалится; корова умрёт, она и так, должно быть, умирает, раз её молоко пахнет так страшно. Ребёнок с голосом его матери разжал ему зубы, и в рот хлынула холодная морская вода, увлекая его за собой от накренившегося хлева, столпа солнечного света, льющегося из окошка под крышей и от смирно стоящей коровы. — О, теперь ты шевелишься, — девочка слегка отодвинулась, пока он откашливался от протухшей воды, которой она пыталась его напоить. — Прости, пива мне не дали, а молоко скисло. — Где мы? Девочка молча пожала плечами. Он впервые видел её так отчётливо — рыжая, такая веснушчатая, что всё лицо казалось оранжевым. Он вздохнул, приподнял голову, но пейзаж был непримечательным — деревья и польдер за ними. — А сколько плывём? День, два? — Завтра в полдень будем в Хорне, — девочка ещё посидела на корточках, покачиваясь вперёд-назад, потом вздохнула и придвинулась поближе к нему, поправив юбку. — Живёте там? Оран закрыл глаза, запрокинул голову, устраиваясь удобнее. Был тёплый безоблачный вечер, когда солнце уже не пекло, но прохлада ещё не заставила дрожать и кутаться, с палубы шёл густой травяной дым, отгоняя насекомых, и лежать на свежем воздухе было хорошо, приятно, несмотря даже на странную тянущую боль посередине спины. Оран попытался припомнить, где заработал такую рану, но мысли путались, переплетались, как языки дыма над ним. — Нет, мы дрехтские. Папа едет на войну. — Вот как? И ты с ним? Кажется, девочка кивнула. Оран открыл глаза и посмотрел на её спокойное лицо, освещённое закатом. — Не боишься? Там опасно, на войне. Можно умереть. Не стоило ему это говорить. Девочка могла расстроиться, и Оран приготовился отвлекать её, приметил первые звёзды на темнеющем небе, чтобы показать ей. Когда-то он хорошо рассказывал истории про них, детям нравилось. — Всегда кто-то должен умереть, — она посмотрела на него светящимися в полумраке глазами, потрогала лоб холодной рукой. — Не бегать же от этого. С палубы доносились голоса пассажиров, кашель, тявканье собак. Кто-то напевал, но слов было не разобрать. Ни один новый звук не прибавился к этой гармонии, но девочка вдруг насторожилась и встала, разгладила шуршащую юбку. — Спи. Тебе, может, и стоило бы побежать. Поторопись, Оран. Он успел проводить её взглядом, но больше ничего не видел. Какая странная девочка, подумалось ему перед забытьём, и какие странные мысли внушает ей отец. Сквозь сон он слышал, как капитан снова приходил к нему, раздражённый и нетерпеливый. Он окликнул его, потом ткнул ногой в бок; тело было вялое, будто бескостное. Спина ныла ещё сильнее, чем когда-то на причале — тягучая, как зрелый мёд, боль медленно растекалась от раны, мало-помалу захватывая грудь и живот. — Притворяется, — донеслось до него. — Чем надо упиться, чтобы валяться три дня? — Надо было выбросить его ещё у Дрехта. Вот увидишь — как только окажемся у Пальцев, сразу же вскочит. — А может, сейчас его?.. Этот-то, поручился за него который, свалил. Как растаял. Мужчины помолчали. Оран слушал их с рассеянным любопытством — да, речь шла о нём, но всё было как во сне или в страшной сказке для малышей, незатейливой, знакомой, но всё равно ещё интересной. Его не выбросят. Ответ капитана заглушил тихий гул и плеск, Орана плавно качнуло как на волнах, и он снова провалился в дрёму. Коча медленно удалялась от него, голоса пассажиров и фырканье лошадей тонули в шелесте камышей. Оран лежал у затушенного костра, неловко разбросав руки и ноги, и в голубоватом утреннем свете всё вокруг казалось холодным, неуютным. Пахло мочой, мухи слетались на объедки — кости от варёной курицы, выплеснутая на землю похлёбка, кусок заплесневевшего хлеба. Щеку что-то кололо. Оран с трудом отодвинул голову — боль в спине ожила от этого движения, плеснула, как вода в корыте, захлестнув затылок и отхлынув к ногам — и увидел, что лежал на яичной скорлупе. Из груди вырвалось слабое кряхтение, ободрало пересохшее горло; Оран попытался отмахнуться от гудящего роя комаров, согнать его с себя, но рука дёрнулась лишь слегка. Желудок не болел, но сквозь туман в голове Оран припомнил, что на коче мучился резями. Почему он оказался здесь? Коча растворилась в лёгком тумане, светящемся в рассветном солнце. За спиной запела первая птица; почти сразу к ней присоединилась другая, третья, закуковала кукушка, и последний человеческий звук растворился в их голосах. Он перевёл взгляд с горизонта на покинутую ночную стоянку перед собой, широкую вытоптанную поляну с кострищами, выложенными камнями. Взгляд скользил по мусору, по срезанному камышу, по маленькой детской куколке, забытой в сборах. Должно быть, ребёнок расстроится, когда не найдёт её при себе, но никто за ней не вернётся. Комары надсадно звенели, садясь на лицо, на уши и шею, перелетали с места на место, отыскивая место поудобнее. Оран выдохнул, отогнав одного, уже почти залезшего ему в нос, ещё раз дёрнул головой и увидел теперь то, что раньше было вне поля его зрения. Перед ним валялась раскрытая буковая шкатулка. Крышка выломана, одна стенка треснула и раскрошилась в мелкую деревянную труху. Кто-то наступил на неё — нет, кто-то со всего маху врезал по ней ногой. На земле поблёскивало стекло пузырьков, белела труха, в которую превратились пилюли для Иво. Он медленно протянул руку к ней, ведя распухшей ладонью по шершавой земле, погладил пальцами занозистый край. Он не смог доставить посылку. Упустил её, дал разворовать, пока валялся без сознания. Зачем разбивать лекарства? Можно было взять деньги, да хоть обувь снять — зачем топтать шкатулку? На глазах от обиды вскипели слёзы, и на них сразу же налетела мошкара; Оран зажмурился, а она всё билась в закрытые веки, и птицы пели так громко, что их голоса отдавались в голове многоколокольным боем. До Пальцев отсюда было не рукой подать, но всё равно недалеко. Если не торопиться, не срезать дорогу напрямик, а пересечь широкую скалистую полосу, отделяющую медленную реку Дрехт от моря, то за несколько часов можно было дойти до деревни. Тропа сначала была почти невидимой среди камней, но мало-помалу она заполнялась песком и превращалась в неширокую белую полосу. Здесь можно было встретить отбившихся от стада коз. Пальцы синели впереди: две высокие изогнутые скалы, покрытые плющом, дальняя увенчана белым храмом Рыбохвостой. Гряда всегда была ветреной, но море внизу лежало плоско и спокойно. Потом тропа начинала вилять, и из-за первого Пальца показывалась деревня со своими лодками и причалом, крабовыми садками, полями неправильной формы и ветряной мельницей, к которой лип чахлый виноградник. Здесь море не наступало на землю так же сильно, как везде; штормов почти не бывало, земля, хотя и каменистая, плодоносила лучше, чем у соседних деревень. В Пальцах жилось хорошо, спокойно. Бывало, что они снились Орану каждую ночь. В последний раз он приезжал сюда, когда ему было одиннадцать. Был июль, небо синело так, что от него болели глаза, над полями стояло марево, которое не мог развеять ветер с моря, такой же горячий, как всё вокруг. Оран уже три года как приезжал к жатве — у Янсенов было самое большое поле и рук не хватало. Коча тогда остановилась ближе к гряде, и Оран слышал море, ещё не увидев его. Он долго брёл по заросшей тропе, взбирающейся всё выше и выше, огибающей скалы и обрывы, напевал себе под нос — облегчение от того, что он ненадолго уехал из Дрехта и дома Феликса было так велико, что петь на самом деле хотелось во всё горло, но вода во фляге закончилась уже давно, и Оран своим детским умом порешил, что если петь тихо, то и пить захочется нескоро. Пальцы и деревня между ними показались неожиданно, и когда Оран увидел их, то сбился с шага и остановился. Землю пересекали медленные ручьи цвета охры. Они сливались вместе и расходились тонкими протоками, перетекали друг в друга тягуче и вязко. Воздух над грядой тоже был медовым и тёплым, Оран поднял руку, и между пальцами на мгновение проявились струи цвета и переломленного света. На языке всё это время была сладость, смешанная с металлом — как он не заметил этого сразу? Сила была в самой земле, в её костях глубоко внизу. Сила текла так же, как кровь в человеке. Над головой пролетела чайка, тяжело хлопнув крыльями, Оран моргнул и ручьи померкли, но если прислушаться, настроить зрение, оттянуть уголки глаз, если совсем не выходит без этого, то они оказывались там же — тяжёлые, неторопливые, старые. Ими можно было согреться даже ночью. Сейчас он ничего не видел и не чувствовал. Казалось бы, ему уже четырнадцать, он почти год специально учился магии — потоки силы должны были показаться ему как на ладони, он должен был почувствовать их кожей, узнать, куда и откуда они ведут, но вокруг было пусто и холодно. Его учили дышать, чтобы настроиться на тонкие планы мира, учили смотреть и видеть. Сейчас он дышал, хотя от этого в груди и спине разгорались угли боли, и тело предательски пыталось уйти от них, вдохнуть поменьше, замереть и переждать; он смотрел, с трудом подняв руку и обметя с глаз насекомых, но видел только залитую рассветным солнцем поляну, тающий туман и небо. Земля погасла. Нужно дойти до дома. Там родные, его старая постель, которую отдали кому-то ещё, но всё равно уступят ему. Иво намешает какое-нибудь своё лекарство, Ламбертина приготовит суп из моллюсков — да даже если не приготовит, неважно, он съест что угодно. Он отоспится, залечит раны, какими бы они ни были, и всё станет как прежде. Земля закачалась под ногами, и он едва не повалился обратно. С ближайшего куста вспорхнула птица, испуганная взмахом его руки; Оран проводил её взглядом, пока она не растворилась в светло-голубом небе. Дома будет хорошо. Там полно детей Анны и Ламбертины — как там звали старших? Нинке, Оскар? Уже вовсю нянчатся с младшими. Оран улыбнулся сухими губами, и они треснули в ещё нескольких местах. Подумать только, он уже не самый младший в семье. Это приходило ему в голову и раньше, но ещё никогда с такой отчётливостью. В Пальцах он давно не ребёнок. Время текло рывками. Оран брёл не разбирая дороги, не пытаясь обогнуть кусты или мелкие овраги, проваливался в свои мысли и снова возвращался в себя уже в другом месте. Ветра не было, его отрезали скалы по левую руку, белые от полуденного солнца. За ними виднелись кончики Пальцев; Оран старался не думать о том, что почти не приближается к ним, что здесь ничья земля, годная только на пастбища, и он никого здесь не встретит. Нужно было идти, передвигать ноги одну за другой, смотреть перед собой и не обращать внимания на глупости. Боль была переносимой. Жара была переносимой. Он спасся из ловушки в таверне, сбежал от Лудо. Он столько лет жил с Феликсом. Он столько лет жил с собой, с холодным морем в голове, которое сейчас казалось испарившимся, оставившим вместо себя только безжизненную соляную равнину. Он дойдёт. Рядом звякал колокольчик. Оран слышал его уже давно, но не обращал внимания. Иногда он отдалялся, иногда замирал. Сейчас он звякал прямо у него за спиной. Оборачиваться не хотелось, и вряд ли Оран вообще мог сейчас это сделать. Под ногами змеилась тонкая неверная тропа, и казалось, что стоит отвести от неё взгляд, как механический завод внутри закончится. Откуда она здесь? Кто её проделал, возникшую из ниоткуда? Его руки коснулось что-то тёплое и мягкое, нагретое солнцем. Что-то шерстистое, что-то с рогами. Руку поддели мордой, она невольно скользнула наверх по переносице, задела глаз, ухо и легла на шею пятнистой козы. — Привет, — Оран видел её краем глаза, идущую рядом с ним. Губы шевельнулись, когда он сказал это, и принесли новую боль к старой. Из горла не вырвалось ни звука, но козе и не нужно было приветствие. Она шла не ускоряясь и не замедляясь, не обращая внимания на растущий вдоль тропы клевер, и у Орана потеплело на душе от её присутствия. Ещё одна живая душа на этом бесконечном лугу. Пальцы теперь были намного ближе. Коза остановилась на выжженном солнцем круглом холме. В какой-то момент Оран просунул руку под верёвку у неё на шее, и только поэтому, наверное, они не разошлись — последние часы блужданий снова выпали у него из памяти, оставив красную боль, медленно поднимающуюся по позвоночнику. Ветер подул со спины, принёс запах скота, чаячьего помёта и скипидара, и Оран вдохнул полной грудью даже несмотря на то, что ему это стоило укола под сердце. Мимо него медленно прошла белая коза, за ней ещё несколько, одна попробовала на вкус рукав его куртки, пожевала и бросила. Он почти что дома. Деревня ещё далеко, он вряд ли дойдёт до неё — всё-таки сбился с пути, нужно было забирать левее, идти прямо на Пальцы, и там начались бы уже очеловеченные места, мостки для рыбалки, огороды — но это уже дом. — Здравствуй, Оран, — Иво подошёл к нему так же бесшумно, как его козы, встал в стороне, глядя на него расширенными зрачками. Кожаный жилет как всегда в помёте; волосы неубраны, где-то заплетены в косицы, где-то нет, где-то украшены нитками и деревяшками, мелкими резными косточками. И руки — мозолистые, грязные, привыкшие рыть жёсткую неподатливую землю. Одна обычная, другая маленькая, неразвившаяся, будто приставленная от ребёнка. — Рад тебя видеть. Оран попытался улыбнуться ему, шагнул навстречу, и Иво поймал его, баюкая прижал к груди, пахнущей землёй, костром и смолой.