Хорошие люди

Иво выстругивал из кости длинную, изогнутую фигурку змеи, удобно откинувшись на ствол молодого вяза. Козы бродили вокруг поляны, обустроенной им по своему разумению — трава примята, в центре яма для костра, с воткнутых в землю палок свисают вещи деревенского шамана и пастуха. Над Ораном покачивалась связка заячьих лапок, и он рассеянно следил за ней, лёжа на шерстяном плаще Иво. — Ты удивился, когда увидел меня? — горло ещё драло, но молчать было невозможно. Оран облизнул губы, повернул голову к Иво, даже не поднявшему взгляда. — Ты не изменился. — Я знал, что ты придёшь, — Маленькая детская рука размеренно срезала с мосла тонкую стружку; то ли кость была коровья, то ли лошадиная, непонятно. — Отправил за тобой Хёги, чтобы ты не заблудился. Пей ещё. Сначала он давал Орану воду с солью, заставлял пить, пока его не вывернуло, и потом ещё немного — Оран протестовал, сипел, что он не отравился, не нужно чистить ему желудок, но тогда Иво затыкал ему нос и вливал в рот ещё. Потом он ушёл, оставив его трястись в мокрой одежде, а Хёги легла рядом с ним, положив тяжёлую голову ему на грудь. Теперь он пил смесь из козьего молока и яиц, и Иво время от времени подходил к нему, рассматривал его, слушал дыхание и подливал в деревянную чашку отвары то из одной бутылки, то из другой. Вкус у питья стал мерзким уже после первой добавки, но Оран послушно пил — не хватало ему ещё и это пролить на одежду, от него тогда будет за версту вонять кислым молоком. — Когда мы пойдём домой? — он задержал дыхание перед тем, как глотнуть ещё лекарства, но это не особенно помогло. Оперевшись на локоть, он подождал, пока волна из желудка не уляжется обратно, рыгнул, и Хёги посмотрела на него жёлтыми бесстрастными глазами. Иво покрутил фигурку, очистил ногтем впадинки глаз от пыли, потом принялся перебирать другие кости, шурша и постукивая ими друг о друга. — Скоро и нескоро. — Это как? — Оран улыбнулся, и смазанные жиром губы даже не потрескались от этого. Иво как всегда говорил загадками — хотя это всё равно лучше, чем его припадки. — Да, прости, что не привёз лекарства — Феликс передавал, но произошло столько всего, я всю дорогу лежал полумёртвый, и их, ну, ты понимаешь… Иво посмотрел на него ничего не выражающим взглядом. Его зрачки так и оставались широкими, хотя солнце светило прямо ему в лицо, и чёрными, как ночное небо между звёздами. — Ничего, Оран. Главное, что ты здесь. Иво всё не отрывал от него взгляда, и Орану вдруг вспомнилось, как он боялся его в детстве, когда тот вдруг падал на землю и начинал биться в судорогах и прорицать про всё гадкое, что было у людей вокруг, про то, что они делают в одиночестве. Или как он просыпался ночью и видел его над своей кроватью, бескровное лицо с мрачными чёрными глазами, что-то ищущими в нём и как будто находящими. Как однажды Иво взял его за ногу и держал над тёмно-синим морем вниз головой, смотрел и не отпускал, пока не прибежал Хендрик и не подхватил его, вырвав из маленькой детской руки. Он отвёл глаза и смотрел на круто изогнутые рога Хёги, пока Иво не заговорил. — Рыбохвостая забыла про договор, — сказал он, и от этого по спине пошли мурашки. Оран сам, не дожидаясь напоминания, нашарил чашку и сделал долгий глоток. — В Пальцы вернулись мёртвые. — Но сейчас даже не солнцестояние. И как она забыла — она же богиня, она не может, — Оран подождал ответа, взглянул на Иво, обвязывающего отпиленный козий рог верёвкой. — Не может ведь? Договор был старше, чем свобода Дрехта, его заключили ещё даманцы, когда Вадерхайм был их колонией. Рыбохвостая забирает к себе после смерти всех светловолосых людей, получает подарки в храме, обряды, первое пиво, а взамен её мёртвые не входят в дома и не топят лодки. Убивают только тех, кто вышел на улицу ночью и не взял с собой железо. Это даже не было обременительно, просто маленькие предосторожности. Не откликаться на зов умерших, даже если те зовут по имени, просят впустить, согреть; не заплывать туда, где дно моря не усеяно ржавым железом; время от времени то сплетать венок с шиповником для храма, то приносить свежий хлеб — всё просто, буднично, как другие домашние дела, как вся жизнь, размеренная, всегда одинаковая, удобная. Рыбохвостая сдерживала бури, и в её морях они не случались — ветра дули всегда ровно и неопасно. — Юле утащила младшего Ламбертины, — равнодушно отозвался Иво. — Старый Ягер давно не приходил домой — его дочка постаралась. Приходят даже сюда, зовут меня по ночам. Оран сел, оперевшись о Хёги, и охнул от знакомой боли, будто кто-то вставил в него раскалённую кочергу и провернул её, шершавую, красную от жара. Но холодок, пробежавший по затылку, был сильнее боли. — Ты говорил с ней? Ты ведь можешь — что она говорила? Иво пожал плечами. Он огляделся, сорвал колосок овсяницы и вставил его в сложный узел. — В гарнизоне часто стреляют. Приходили недавно к нам, требовали провиант — ничего, мёртвые их быстро отогнали. Хоть какая-то польза. — Они что, в них стреляют? Как Иво мог так спокойно говорить об этом? Там ведь могла быть Юле, и маленький красноглазый Кай из детей мельника, и ещё те, кто умерли совсем давно. Оран попытался отыскать в лице Иво то же возмущение, которое чувствовал сам, но тот почесал нос, отмахнулся от хвоста вставшей рядом козы и продолжил связывать вместе свою конструкцию из веток, костей, рогов и травы. Над холмом плыло стрекотание кузнечиков. Козы лежали в тени от кустов, подёргивая шкурами, когда на них садились мухи. — А гарнизон всё там же, где раньше? Иво кивнул, и Оран со вздохом почесал ладонь сквозь пропитанную мазью тряпку. Руки зудели, как и лицо; зверобой и ромашка помогали не мгновенно. Феликс бы придумал что-то получше, но теперь он был так далеко, что казался выдумкой. Было ли теперь что-то кроме Пальцев, или жизнь в Дрехте была долгим муторным сном под палящим солнцем? Оран снова тяжело вздохнул. По крайней мере, Феликс был не таким помешанным, как Иво. — Знаешь, иногда мне начинало казаться, будто всё это на самом деле неправда, — сказал он. — Рыбохвостая и всё остальное. В Дрехте в неё не особенно верят. Если бы я там умер, то меня похоронили бы в земле. Иво снова посмотрел на него. Мошка села на уголок его глаза, но ещё долгую секунду он не замечал её. — Феликс бы отправил тебя домой. — Кто, наш Феликс? Да он первый же и не верит, — губы все никак не растягивались в настоящей улыбке. Иво был сам не свой — что, если он просто свихнулся? Свихнулся ещё сильнее, чем раньше? Оран щедро добавил в свой голос беззаботности и тот вдруг стал плоским и детским, заискивающим. — Ему стало бы лень возиться, я его знаю. — Он лучше других знает, что то, что сделала наша мать, не должно повториться. Иво опустил голову, зашуршал фигурками, раскладывая их перед собой широким полукругом. Козы, жуки, рыбы. Маленький ребёнок, поджавший ноги к животу. Самая свежая фигурка была червём, а не змеёй. — О чём это ты? Губы пересохли, и он облизнул их таким же сухим языком, поморщившись от вкуса жира, которым они были смазаны. Не верить же ему в эти сказки, правда? Он взрослый образованный человек, он маг в конце концов. Иво уклончиво повёл плечом. Теперь Оран видел, что тот делает — костяную корону, венок для чьей-то большой головы. Кое-где сохранилось мясо и хрящи, и чем дольше он смотрел на всё это, тем неприятнее ему становилось. — А то ты сам не знаешь. Часто вокруг магов всё гниёт и тухнет? — Это синдром искры. Если у мага очень много сил, то происходят как бы всплески, выбросы — не знаю, как объяснить. Иво с усмешкой покачал головой, завязал ещё один тугой узел, оплёл его колоском овсянницы. Это чтобы отвадить мертвецов? Как эти пришлые из гарнизона вообще посмели стрелять в мёртвых? Оран ещё раз почесал ладонь, потом содрал с ладони тряпку и прошёлся ногтями прямо по жирной плёнке. — Надо поговорить с ними. Они просто не понимают — ты объяснял им, что это наши мёртвые? Как вообще можно поднять аркебузу на чьего-то предка? А маги у них там есть? Может, из-за этого Рыбохвостая… — Ничего ты им не объяснишь. Я сказал нашим сидеть по домам, не ходить по одному, а эти пускай сами. Иво себе на уме. Оран часто слышал это от других, что Иво не думает о других, не считается с ними, безразличен к ним. Что когда он нужен, то его не найти, он знает, что понадобится и потому уходит. С ним нельзя оставлять детей и стариков, потому что это он убил Лотту, а не лихорадка. Иво думает только о земле и о Пальцах. Оран даже защищал его перед другими — сейчас от воспоминаний об этом у него покраснели уши. Каким же дураком он тогда себя выставлял. «Иво вас лечит», «Иво говорит с Рыбохвостой». Как же. — И что тогда? — теперь было ясно, что нет смысла о чём-то спрашивать, но он всё равно спросил. Был бы он здоров… На пробу пошевелил ногой, даже не пытаясь подняться, и спина сразу отозвалась всплеском жаркой боли. — Что делать-то? Иво молча привязывал фигурки к венку. Поднял его, окинул взглядом — грубый, некрасивый, такой же, как его создатель — потом снова принялся оплетать кости травой. Кузнечики все так же надсадно стрекотали вокруг них. Солнце клонилось к вечеру, часы на ратуше Дрехта пробили бы сейчас часов пять или около того. Если Иво не хочет вмешаться, то ему придётся сделать это самому. В гарнизоне должны быть маги, хотя бы один — они ведь сторожат границу с Мехельбургом, вдруг даманцы решат вторгнуться через удобную и тихую бухту Пальцев. Нужно поговорить с ними, всё объяснить, потом найти способ утихомирить мёртвых. В гарнизоне полно железа, так что все вместе они загонят их в море, а там придумают ещё что-нибудь. Нужно только набраться сил, придумать, как убедить военных… — Можешь ещё раз посмотреть мою спину? — на это Иво ведь может сгодиться? — Что там? Он, не дожидаясь ответа, подлез рукой под выпростанную из штанов рубаху и притронулся к ране. Пальцы скользнули по смазанной жиром коже, очертили правильный круг — вот как, значит, выглядело то плетение, такое маленькое и простое — и надавили на что-то мягкое, что-то склизкое, что-то пролежавшее под водой многие недели. — Милостивые боги, — выдохнул он. Кажется, он коснулся кости — что-то твёрдое и гладкое посреди тухлого мяса. — Мне не больно. Совсем. — У тебя там всё оплавлено. Истлело. Боль — она глубже, — Иво наблюдал за ним без сочувствия, отложив венок на колени. — А что с плетениями? Ты можешь их видеть? — надо добраться до гарнизона, чтобы его посмотрел кто-то получше деревенского шамана. Жаль, нет рядом Феликса… — Там всё в порядке? Иво пожал плечами. Оран ещё пытался прочитать в его лице, что тот думает, должен же тот хоть что-то думать о нём, но Иво был даже хуже Феликса. Ему было всё равно. — Там ведь всё зарастёт, так? Ещё одно пожатие плечами, но теперь Иво зашевелился, подполз к нему, легко опрокинув на колючий плащ. Оран уткнулся в него лицом, всеми своими ссадинами и расчёсанными укусами, и зло зарылся в него ещё сильнее. Какой же он слабак. Какой неудачник. За что с ним так? — Тебе нужно отдохнуть, Оран, — донёсся до него голос Иво. Спину похолодила мокрая тряпка, потом пальцы брата ловко обмазали края раны чем-то густым, припекающим — козьим жиром, конечно, и какими-нибудь размолотыми в порошок травами. — Поспи. До вечера ещё далеко. Как бы он ни пристраивал голову, обломанная кость продолжала колоть его щеку. Что-то щекотало лоб; Оран отмахнулся от травинки, но та снова вернулась в то же положение. От земли шёл промозглый холод; пахло густым туманом, поднявшимся от реки. Перед ним стояла женщина. Разлепив глаза — он беспробудно проспал несколько часов, солнце уже почти зашло за горизонт, очертило всё красными отблесками — Оран взглянул на неё, простоволосую, одетую в белое холщовое платье, и сначала выдрался из костяного венка. Тот цеплялся за него, впивался в щёки и уши, что-то запуталось в волосах, и Оран дёрнул за них со всей силы, и тогда фигурка червя разломилась на две половины и упала на землю; венок оказался тяжёлым, тяжелее, чем казалось, когда Иво крутил его в руках. Когда Оран отбросил его в сторону, тот жалобно заскрипел, как какое-то мерзкое, но беспомощное животное. Женщина продолжала смотреть на него. Ветер шевелил её светлые волосы, свисающие до бёдер, лицо тонуло в тенях, но Орану и не нужно было его видеть. — Зачем ты взяла ребёнка Ламбертины, мам? Он опёрся о дерево, к которому его прислонили, и с усилием поднял себя на ноги. Спина ещё болела, но это была далёкая, приглушённая боль, как колокольный звон из-под воды, как голос Рыбохвостой, тонущий в буре. Всё вокруг казалось таким же далёким, как эта боль. На ветке висела глиняная фляга с пивом. Оран хотел было взять её, промочить пересохшее горло, но его качнуло в сторону, и он едва удержался на ногах. Женщина шагнула к нему, будто захотев поддержать. Они могут просить выйти к ним, могут манить, подкупать, уговаривать. Они могут признаваться в любви. Они даже выглядят точь-в-точь как до смерти, море не вредит им: Оран сейчас видел её так чётко, что у него ныло сердце. Она так же приходила к его кровати, чтобы убаюкать его; мягкие, как непряденая шерсть волосы светились под луной, лицо казалось белым и молодым. Будто не было всех лет в семье Янсенов, четырнадцати родов, работы с зари до зари. Как сильно она его любила… — Помнишь меня? Я Оран. Они зовут к себе, чтобы потом наброситься, когда подойдёшь ближе. Чтобы рвать тебя зубами и ногтями, пока ты исходишь на крик, потому что смерть не приходит, даже когда раздирают живот, ломают рёбра, чтобы добраться до органов. Они любят сердце и печень; и пока твой мёртвый ест тебя, из темноты идут остальные. Её рука была холодной и мягкой. Оран улыбнулся, сморгнул с глаз слезы — руки совсем как после стирки, она потом ещё отогревалась у огня, пока дети развешивали бельё. Можно было попробовать отогнать её, вызвать огонь, да хоть плеснуть сырой силой, ошпарив её, но в нём силы больше не было. — Жаль, что ты больше не говоришь. Она сделала ещё несколько мелких шажков, положила ладони ему на щёки. Неужели он перерос её? Из её горла вырвался сдавленный звук, какое-то курлыканье, как у совсем маленьких детей или у глубоких стариков, она со значением посмотрела в его глаза, и он обнял её за худые плечи, такие же холодные, как морское дно. Выстрел смёл её, опрокинув на землю, и он не успел её удержать, прежде чем сам едва не упал от приступа головокружения. Грохот аркебузы прокатился над берегом, и Оран запоздало вздрогнул. Всё лицо было мокрое; он торопливо утёр его рукавом. — Эй, парень! Живой? Голос донёсся с вершины соседнего холма — шагов тридцать, не меньше. Оран кивнул, уставившись себе под ноги — на мамином саване виднелись чёрные дыры от камней, тело под ним было изранено. Вот что делает оружие с ними. — Прости, мам, мне нужно идти. И тебе тоже. Возвращайся в море, ладно? Она подняла голову на звук его речи, ещё раз посмотрела в его лицо. Её глаза раньше были другими. — Подними руки, если живой! — Давай добью его, видишь, он белобрысый. Ещё один мертвяк. Рядом с аркебузиром стоял ещё один мужчина, опустив руку с большой рогаткой. Небо позади них было уже тёмным, ночным, и пока Оран медленно выполнял приказ, солнце успело скрыться в море, и последние лучи перестали освещать их. — Я живой! Не стреляйте! Помедлив, мужчины начали широкими шагами спускаться с холма. Позади зашуршала ткань, что-то хрустнуло — Оран скосил глаза и больше не увидел мамы на земле. — Что это? — аркебузир остановился в пяти шагах от него, указал дулом на обломки венка. — Деревенский? — Ис, чего с ним говорить? Он сейчас наплетёт нам такое, что до завтра не распутаемся, — второй мужчина был легче него, кожаный жилет военного болтался на его сухой груди. Не отрывая взгляда от Орана, он поднял руку и медленно почесал её о чёрную щетину. — Могу потрогать железо, они этого не любят, — Оран даже шагнул к ним навстречу, но те сразу же отступили. — И у вас фитиль не горит. Вы так не выстрелите. — Вот умник попался, — хмыкнул аркебузир, прибавил ещё что-то, но Оран не разобрал из-за тягучего западного акцента. Не Дрехт и даже не соседние провинции: иностранец. — Чего это ты тут с трупом обжимался? Шаман? Оран помотал головой. Стоять прямо с поднятыми руками было невыносимо, грудь и спина горели, но ещё хуже было судорожно придумывать затуманенным умом подходящее враньё. Военных донимают мёртвые: чудо, что его ещё не убили из рогатки, только завидев цвет его волос. Иво не стремился им помогать, аркебузир зачем-то спросил про него, и нужно ответить что-то правильное, что-то убедительное. Иво оставил его здесь на откуп мёртвым. Он позволял всякому иностранному отребью палить по ним. Он притащил его сюда, как жертвенного козла, опоил и обрядил, чтобы он здесь умер. Оран понял это сразу же, как проснулся, но только сейчас в нём разгоралась злость. Вот же падла. — Я знаю, что надо делать, чтобы они ушли, — выпалил он. По холмам пронёсся ночной ветер: наступило время детей Рыбохвостой. Ис оказался из Энглы, как и половина гарнизона из пятидесяти человек наёмников. Все сплошь аркебузиры, странно пришёптывающие на некоторых словах, но в остальном говорящие вполне прилично, не то что даманцы. — Не был дома уже пятнадцать лет, — говорил Ис, когда они шли между двумя длинными рядами палаток. Гербен, уроженец востока Вадерхайма, шёл за ними, и Оран затылком чувствовал его жёсткий недоверчивый взгляд. — Думал, что всё, последний год и хватит с меня, но тут этот Зюдланд… — Кого это вы привели? — голос донёсся из полумрака. Между палатками горели костры, висели лампы, но кольцо людей, постепенно сомкнувшееся вокруг троих, казалось чёрной волной, замершей во время своего бега. Пахло готовящейся едой, дымом, человеческим потом; выстиранное бельё трепетало на ветру, будто ещё один ряд людей, но уже одетых в светлое. — Нашли парня у берега. Вроде живой — говорит бодро, железо подержал. Оран стоял тихо, сунув руки в карманы. Под ладонью изгибалась маленькая тонкая кость, которой там раньше не было. Он нашёл её, когда уже следовал за Исом, вытаскивать её, чтобы рассмотреть, было опасно, но и так понятно, чем она была. Иво подсунул ему детскую челюсть. Вот, значит, откуда появляются коренные зубы. Они лежали в кости, как семена в подсолнухе, гладкие, и, должно быть, очень белые. Ребёнок Ламбертины? Кто-то другой? Нужно было выкинуть её при первой же возможности, но она как будто приросла к его руке. Стрелять по мёртвым глупо, вот что он скажет. Это ещё и преступно, всё равно что осквернить могилу. Лучше принести к берегу железо, ветки шиповника — он уже отцвёл, но это ничего, растение-то прежнее. Нужно найти причину, почему Рыбохвостая перестала исполнять контракт, и для этого… — А ничего, высокий, — его тронули за плечо, и Оран поднял взгляд, уткнулся им в небритое лицо незнакомого мужчины. — Не хочешь записаться в армию? Приходить сюда было опасно. Гарнизон появился у Пальцев много лет назад, и тогда в деревне стали сильнее следить за детьми и девушками. Все мечтали стать военными магами, офицерами, получать жалованье хороших ремесленников, пенсию, стать на ступеньку выше в обществе, но в армию простых людей никто не хотел. Даже Оран больше мечтал о гвардии. — Мне ещё нет шестнадцати, — уклончиво ответил он, шагнул в сторону (ноющая боль в ране на секунду стала резкой, колющей; дыхание спёрло), и рука соскользнула с его плеча. Самое плохое, что может произойти здесь: его заставят остаться. Ещё вариант: им воспользуются. Если деревенские сидят по домам и в Пальцах ходят мёртвые, вряд ли солдатам есть с кем развлечься. — Голодный? — Ис снова появился из теней вокруг, отодвинул мужчину в сторону. Лицо приветливое, доброе — стоит ли доверять? — Пошли, там брат Гербена наварил. — А ведь ему всего пятнадцать, — сказал кто-то сзади, но Ис не услышал. Рядом с ним приходилось говорить громче обычного — аркебуза оглушала его год за годом. Оран сделал вид, будто тоже не услышал. — И так есть нечего, а ты ещё рот привёл, — Герберт уже сидел у маленького скудного огня. Топить здесь было нечем, до леса не находишься. Оран молча сел в стороне от остальных мужчин, уставился на свои руки. Они уже были нормального размера, и кожа теперь отходила от них тонкими белыми пластами. Сидящий у костра мальчик одних с Ораном лет опустил голову ещё ниже, и редкие тёмные волосы занавесили его лицо от взгляда. Рядом с ним булькала жидкая похлёбка на свиной шкуре — желудок голодно сжался, когда ветер обдал Орана её запахом. — Давай, уважь. Ради тебя ещё одну миску добыл, — Ис передал ему похлёбку, и та перекочевала через несколько рук к нему. — У тебя ещё немного и глаза внутрь завалятся. — Не стесняйся, — хмыкнул кто-то, и Герберт растянул губы в улыбке. Оран взглянул в глаза Мартену, на секунду увидел в них фальшивую пустоту загнанного зверя, и сразу же они снова закрылись волосами. К спине липла мокрая от пота рубашка, хотя по лагерю ходил зябкий ветер. — А можно сейчас поговорить с офицерами? — С Эрманом-то? Он вдрызг пьяный ещё с обеда. Сиди, не бойся. Весь дрожишь. На него опустилась тяжёлая куртка, подбитая мехом, и Оран не решился скинуть её. Лучше никого не злить; в нём говорило то же чувство, которое наполняло взгляд Мартена. «Хочешь в палатке задницу морозить? С крестьянами обниматься?» О чём он вообще думал, когда хотел стать военным? Он ведь уже знал про гарнизоны. «Будешь по полгода стоять у границы и отбиваться от мух. Геройство несусветное. Оран, не будь дураком». Похлёбка была жирной и несолёной, но он всё равно подумал, что не ел ничего лучше. Она была полна вкуса подорожника и пастушьей сумки, корни лопуха хрустели на зубах, сладкие, как хорошая морковь. Оран зачерпнул гущи грубо выструганной деревянной ложкой и присмотрелся — а может, это были и корни камыша, не разобрать. Мартен где-то раздобыл и дикий лук, нарвал листьев вяза, и это скрадывало нехватку мяса и крупы. — Эрман-то на нормальном довольствии, — проворчал кто-то, кого Оран не видел. — С чего это мы не можем потрясти селян? — Можем и потрясти, — отозвался Ис, утёр усы и взглянул на Орана. — Что, есть у вас там богатеи? Есть-то есть, да только вам что с этого, подумалось Орану. Янсенов можно было назвать богатеями, и ещё его дед укрепил и высокий забор, и двери в сараях. В их бухту заходят разные люди, и у всех появляется такой вопрос, когда они видят Пальцы. «Хочешь попрошайничать и мародёрствовать? Девкам юбки задирать? Вот это пойдёт на славу Вадерхайма, Оран». — Там мёртвые ходят. Вам туда нельзя. Может, поэтому Рыбохвостая их выпустила? Чтобы не допустить грабежей? Нет, такое её не заботит. Он вдруг почувствовал, как куртка на его плечах сдвинулась от чьего-то прикосновения; Оран дёрнулся, пытаясь поймать юркую руку. — А это что? Он не успел выхватить кость у Мартена из рук, и стоило его пальцам разминуться с ней, как тело налилось свинцовой тяжестью. Оран безразлично подумал о том, что ему надо отдохнуть. Герман поднёс челюсть к костру и выронил её со вскриком отвращения, ударил каблуком, и Орана шатнуло от усталости и какого-то странного тянущего чувства в груди. — Так и знал, что ты с ними якшаешься. — Да придушить, как щенка. Голоса эхом отдавались в голове, будто она вдруг стала пустынным храмом. Оран даже видел его сквозь всполохи костра, чужие руки, хватающие его за шиворот, сквозь лица с нечитаемыми выражениями — высокие колонны из зелёного камня, мозаика на полу. Протянутая из темноты ладонь, перечёркнутая узким лучом. Мартена уже не было рядом. Это была его кость. Иво дал её ему, чтобы… Оран поднял руку, чтобы потереть лоб, но её сразу же завели обратно за спину. Иво дал её ему. Она была для него. Пока она лежала в его кармане, всё было хорошо. Может быть, мёртвая пришла за ней? Море шумело совсем близко, ветер принёс с собой брызги пены. Кто-то водил руками перед лицом, будто плетя паутину; Оран усмехнулся бы от того, как странно и забавно это выглядело, но смех замер в груди, залитой чем-то красным и горячим, как расплавленный металл. Он запоздало понял, что ему снова больно, и сейчас это было к лучшему. Значит, не придушили, значит, ему не будет холодно лежать в засыпанной землёй могиле. — Завтра Эрман решит, что с ним делать. Хорошо его припечатал? — Не сдвинется. — А если его сожрут — нам же лучше. Завтра разровняем этот проклятый храм и заживём наконец. Оран закрыл глаза, поняв, что давно уже ничего не видит перед ними. Ночи в Пальцах даже летом бывают холодными.