Хорошие люди

Вереск сам выбирал, с какой скоростью ему двигаться, и Герт решил, что это ещё меньшее из зол. Этот зверь мог бы решить сбросить его, как Флориса, или вернуться в Дрехт — почему бы он ни решил идти по дороге до Авергена, Герт был ему благодарен. Заметил ли Феликс, что он не вернулся? Беспокоится о нём? Руку грел амулет Орана, и под давящим солнцем это было скорее неприятно, но почему-то Герт так и не вернул его в карман. Незаметно ярко-зелёный польдер сменился лесом. Это произошло как в спектакле — Герт поднял взгляд от чёрной блестящей шеи, и вокруг были уже прорезанные солнечными лучами зелёные сумерки. — Ты что, укачал меня? — каркнул он и закашлялся, мучительно прочищая пересохшее горло. Сколько они уже шли по этой дороге?.. Тёплая вода с затхлым привкусом показалась вкуснее вина. Герт пролил её на себя, смахнул капли с куртки и обтёр влажной ладонью лицо. На удивление он не чувствовал ни боли в спине и в остальном теле, хотя ещё недавно она сопровождала каждый шаг Вереска. Тогда ещё солнце нестерпимо светило прямо в глаза… «Уверен? Там можно всяких людей встретить. Ты хоть защититься сумеешь?” Скорцио был прав. Он даже по улицам ходил с оглядкой, пока не узнал, что люди Карла Куницы почти везде, и все они откуда-то знают его лицо. На безлюдной дороге ему должно быть не по себе, особенно после рассказов о том, как здесь теряются почтовые кареты. Может быть, он действительно спутал воду с вином. Может, он сам не заметил, как выпил красное, которое подсунул ему Скорцио?.. Герт вдохнул полной грудью, распрямил плечи, не думая о риске свалиться с седла. Он мог бы ехать так хоть сутки напролёт. И почему он раньше не попробовал верховую езду? Вереск упрямо шёл вперёд, не обращая внимания на поводья. — Ну же, мы же можем тут срезать, — Герт даже похлопал его по шее, и конь встряхнул головой. — Тебе не скучно идти по этой дороге? Когда-то это было оживлённое место, обочины были вытоптаны и кое-где в них виднелись глубокие колеи, оставленные колёсами, брусчатка истёрлась, но всё ещё оставалась крепкой и хорошо прилаженной. Кажется, её клали фата — или мёртвые, если слушать людей из приморских городов. Вереск всхрапнул, вырвав его из мыслей. Герт поднял голову, и что-то мгновенно отпрянуло от них, скрылось где-то в уголке глаза. Конь тяжело дышал, хотя последний час он не ускорял шага. На землю перед ними шлёпнулась розовая пена. — Да что с тобой… Герт хотел было слезть с него — или хотя бы попытаться, он будто врос в седло и больше не чувствовал ног — но Вереск уже тронулся лёгкой рысью. Неужели он настолько сильно дёрнул за поводья? Слишком их натягивал? Что-то было рядом с ними. Чувство безопасности, которое он испытывал, их компанейство — это был не Вереск и не вино. «Тогда фата окружают охотника»,— даже без уроков и репетиций минейр Солер передал, какая неземная лёгкость в их шагах, как они дуновением воздуха оказываются рядом с человеком. — «И он пропадает среди них. Здесь будет декорация, он опустится за сцену, а вы прикроете его собой». Все кивнули. Шея Вереска вдруг вздыбилась перед ним, и Герт едва успел схватиться за луку седла, чтобы не свалиться с него. Развилка перед ними была ему совершенно незнакома; не страшно, что он никогда не видел её — он не помнил, как подъехал к ней. — Тише, тише, Вереск, — только сейчас он заметил, как натянул поводья и торопливо отпустил их, успокоительно похлопал коня по шее, стоило тому опуститься на передние ноги, и снова едва не свалился с него, когда тот взбрыкнул. Очевидно, им нужна была мощёная дорога. Тропа, на которую он едва не направил Вереска, была совсем заросшая, вела непонятно куда — почему он хотел свернуть на неё? Конь запрокинул голову, пятясь от неё, и Герт снова спохватился и отпустил повод. Его обещание не поранить Вереску рот было нарушено уже много раз; у него перехватило дыхание, когда он замечал кровь. — Живой? Фонарь внезапно оказался прямо у него перед глазами, и Герт отдёрнулся от него в последнее мгновение; его лица коснулось тепло от горящего масла. Вереск остановился у частокола, шумно фыркнул, всё ещё нервный, готовый снова сорваться в бег. Вокруг них скакала белая собака, и Герт натянул поводья, опасаясь, как бы конь не лягнул её. — Эй, минейр! Ты живой или фата? — окликнули его ещё раз, и он вздрогнул, с трудом отведя взгляд от тумана, клубящегося на границе между лесом и вырубкой. Уже смеркалось; последний час, а то и больше, снова стёрся из его памяти. — Живой, — с усилием ответил он, и девочка-подросток кивнула, принимая его ответ. — Ворота там, дальше. Эй, пошёл! — она подтолкнула собаку кочергой, и та резво потрусила вдоль частокола, принюхиваясь к траве. От огня в голове становилось яснее — и, наверное, от того, что лес снова оказался в стороне, не закрывал кронами стремительно темнеющее небо. Здесь даже дышалось свободнее, не было странного, непривычного запаха палой листвы, влажной земли и чего-то ещё, чего-то, что ассоциировалось с Церковным островом. Девочке было не больше тринадцати. Герт никогда не слышал, чтобы служки на постоялых дворах разговаривали так нагло и держались так свободно. Она не оправила юбку, заткнутую за пояс, не поклонилась и вдобавок окинула его таким цепким взглядом, будто была готова дать от ворот поворот. — Что, фата прицепился? — спросила она, зашагав вслед за собакой, уже скрывшейся во дворе. Было в ней что-то от Орана. Вереск послушно пошёл за ней, низко опустив голову. Герт теперь увидел, что его бока влажно блестели. — А что, похоже на то? — Тебя как будто от самого польдера гнали. Обнаглели — раньше не совались к дороге, боялись, — она наклонилась и сорвала молодой колосок гусиной травы, сунула стебель в рот. — Хотя раньше тебя бы и не отпустили, раз начали гнать. Туман под деревьями был гуще, чем обычный. Герту вспомнилась узкая тропа, на которую вдруг захотелось свернуть, её сумрачная прохлада… — А почтовая карета здесь давно проезжала? — спросил он, на пробу приподнялся в стременах и, охнув, упал обратно. Штаны отодрались от седла с мерзким треском; ощущения были такими же отвратительные. — Да уже как с пару недель не было, — девочка распахнула перед ним ворота, и он только теперь заметил, что под ними начала пробиваться молодая трава. — Добро пожаловать на наш постоялый двор, минейр. Людей у нас теперь мало, постель вам никто греть не будет. О вашем коне позаботится Петрус. Она даже слегка присела перед ним, явно только чтобы позабавиться. Герту было не до этого — откуда-то воплотился рябой парень с самокруткой в зубах, и нужно было передать Вереска ему. Для этого он должен был слезть с коня, и навряд ли его ноги были способны на такое. Секунду он ещё удерживал равновесие, цепляясь за холку Вереска. Собравшись с силами, сделал шаг к крыльцу, но ноги разъехались в грязи с сочным чавканьем. — Тут грязно, минейр, — кашлянув, сказал парень. Герт молча схватился за его руку и одним рывком поднял себя с земли; на ренгравах остались жирные пятна земли и птичьего помёта. Вереск сочувственно ткнулся мордой в его плечо, Герт хотел погладить его, может, даже потрепать по холке, но все силы уходили на то, чтобы просто удерживать равновесие на подламывающихся ногах. Здесь давно не было постояльцев. Ему стоило подумать о том, зачем кому-то строить постоялый двор на такой гиблой дороге, но Герт едва доковылял до обеденного зала и рухнул за стол, на котором уже стояла тарелка горохового супа. К тёмному от старости и грязи дереву липли руки. Не стоило здесь останавливаться, надо было поехать на коче — почему он раньше не подумал о том, что не зря все используют медленное речное сообщение, даже Феликс старался свои письма и тем более готовый товар отправлять по Дрехту. — Пиво. Варим сами, — девочка снова появилась перед ним, и в тусклом желтоватом свете масляной лампы её лицо показалось гораздо старше, чем на самом деле. С кухни не доносилось ни звука. Герт мало путешествовал, но разве здесь не должно быть больше работников? — Как тебя зовут? — ему хотелось опустить голову на стол и уснуть, мгновенно провалиться в беспамятство, похожее на то, что наступило в лесу, но он зачерпнул деревянной ложкой густой суп, медленно, через силу донёс её до рта. Проглотил, не почувствовав вкуса. — Бэзла. Вытащив откуда-то тряпку, едко воняющую уксусом, она принялась протирать столешницу. — Как ты здесь оказался, минейр? Ты маг? — у неё был чёткий, чистый дрехтский выговор. До города день пути — если уметь ездить на лошади, то, должно быть, даже меньше, но не должна же девочка из глуши говорить как соседка Феликса. Он невесело усмехнулся. Был бы он магом… А что он собирается сделать, когда найдёт Орана? Мальчик может за себя постоять, ему четырнадцать, в нём кипит сила, которая пугала даже Феликса. О чём он вообще думал?.. — Мне нужно в Пальцы. Знаешь, деревня у моря, там ещё две скалы, — он попытался изобразить их, перевернув руку ладонью вверх, но девочка посмотрела на это с вежливым любопытством и отвернулась. — Срочно. — Нет, минейр, надо сделать крюк. Тряпка шлёпнулась о скамью, Бэзла склонилась, остервенело оттирая сидение. Это и вправду нужно было делать прямо сейчас? Суп, кажется, был неплох, мефрау Любек делала хуже, но останавливался в горле из-за уксусной вони. Пиво кислило. Феликс бы сказал, можно его пить или нет, и Оран тоже — казалось, в Пальцах этому учили с малолетства, но никого из них здесь не было. — Это мне решать. Сколько с меня за ночь? Бэзла посмотрела на него чёрными глазами, провалами на смуглом от загара лице. Было в нём что-то от фата. Минейр Солер был бы заинтересован. — Ты завтра не уедешь, минейр. Вот увидишь — я бы и рада тебя спровадить, мне больше работы не надо, но дальше дорога делается ещё хуже. Она встряхнула тряпку, сунула её за завязки фартука, потом обтёрла им руки. На кухне кто-то пел без слов; по залу кралась кошка, почти невидимая в полумраке. Усталость заполняла Герта до краёв, не оставляя места для мыслей. Эта девочка угрожала ему? — Стювера хватит, — сказал он, еле ворочая языком. Кое-как развязал завязки сумки, отыскал в ней кошелёк. Бэзла безразлично сгребла монету в фартук, кивнула на крутую лестницу — можно выбрать любую комнату, они все пустуют. Открыв глаза, он долго смотрел в потолок, дыша сеном и нагретым солнцем деревом. Обстановка напоминала дом его детства — те же ставни с простым узором, самые дешёвые, с болтающимся крючком, из-за которого они, бывало, сами собой распахивались. Стены без плитки, из щелей зимой поддувало, и тогда мама занавешивала их тканью, и та колыхалась таинственно, навевая мысли о призраках и других фата. Должно быть, пол здесь скрипел — когда-то доски были хорошо подогнаны, но время и наводнения оставили между ними занозчатые щели. Одеяло здесь было старинное, тоже как раньше, толстый соломенный тюфяк, не отличающийся от того, на котором Герт лежал. «Падал вчера на спину?» Пальцы Феликса всегда были холодными. Они изучили его шею, потом прошлись по всей спине, задержавшись на пояснице. «У меня был урок с утра, потом обычный, вместе со всеми, и я ещё задержался, чтобы…» «И ещё выступление. Вальдемиро, ты ведь не мальчик. Чувствуешь укол? Чудно. Я больше не дам тебе ту настойку». «Но как я тогда буду работать?» Феликс перевернул его, заглянул ему в лицо, отведя волосы с его глаз. Он любил его — конечно, любил. Руки не могут лгать. Что он ответил? Герт не сразу сумел отбросить от себя тюфяк, хотя рубашка и ренгравы, которые он не стал снимать на ночь, промокли от пота. В нос ударила телесная вонь; он запоздало вспомнил, что не взял никакой перемены белья. Болели даже руки. Он попытался размять сначала одну, потом другую, но это не принесло облегчения. Конечно, и мази у него никакой не было — все банки остались дома в холодной комнате. — Ну, пошёл, — пробормотал он себе под нос и встал на ноги. Сколько раз он уже поднимался так после долгих репетиций? Он выступал, когда у него воспалялись суставы, когда ноги были так неудачно сбиты, что туфли быстро пропитывались гноем и сукровицей из мозолей. Однажды он так неудачно прыгнул, что из него вышибло дух и он ещё неделю чувствовал неотступную ломоту во всём теле. Поездка на Вереске открыла те мышцы, которые танцы упражняли редко, но и к этой боли можно было притерпеться. «Что это?» Феликс сам взял зелёную мазь из глиняного горшка и начал втирать её в его икру. «Хвощ и свиной жир. Бегать ты сегодня не будешь, но должно помочь». Герт добрался до стола с умывальным тазом и наполовину полным кувшином, не удержался и сделал несколько жадных глотков. До чего жаль, что не было у него теперь ни мази из хвоща, ни ловких и умных пальцев Феликса, которые порой умели так размять мышцу, что та на время переставала ныть. Откинув мокрые после умывания волосы, он проверил амулет Орана, сам не зная, каких изменений от него ждал. Локон в нём был мягкий, с золотинкой, которая порой так и вспыхивала под солнцем — Герт погладил его пальцем, не коснувшись засохшей крови, тусклой и крошливой. Обеденный зал был такой же тёмный, как и вечером, но это было ему на пользу. Когда-то здесь бывало много гостей — спускаясь по лестнице, Герт насчитал шесть больших столов вдоль стен, за каждым могли уместиться пассажиры почтовой кареты. И комнат наверху было много, хотя они и были узкими, похожими на гробы, и не в любой было окно. Сейчас здесь был только он и длиннолицая унылая женщина, вышивавшая у узкой полоски света, пробившейся сквозь приоткрытые ставни. Увидев его, она молча отложила рукоделие и скрылась на кухне. Когда он дошёл до своего вчерашнего стола, придерживаясь за стену, там уже стояли миска горохового супа и пиво. — Нас тут пятеро, готовить не для кого, — сказала женщина, поймав его взгляд. Её руки теребили обрепавшийся рукав; кажется, она была беременна. — Давно дела идут так плохо? Суп был даже лучше, чем вчера. По крайней мере, сейчас он мог его распробовать, и вдобавок он настоялся ещё сильнее. — С месяц, — её говор отличался от того, что был у девочки. Всё ещё близкий к тому, как говорили в Дрехте, но скорее его можно было услышать на рынке. — Мимо нас едут, а обратно не возвращаются. Просили магов посмотреть, они приехали, деньги взяли и ничего не сделали. Между ними повисло молчаливое понимание, что случилось с магами. Что, если Оран отправился домой по суше?.. Что, если он тоже остался здесь? И ведь он уже слышал об этом, даже раньше, чем Скорцио рассказал ему про почтовые кареты. Кто-то жаловался, что ему не поставили товар; кто-то говорил про встреченных фата. Над ним смеялись — в Дрехте сложно вообразить себе встречу с настоящим малым божеством. — А потом хозяин наш пропал, — плаксиво сказала женщина, так и стоявшая перед его столом. Герт вдруг заметил, что её рукава и ворот были на деревенский манер отделаны толстой красной нитью — защита от сглаза. — Прямо из своей комнаты пропал. — За самогоном в деревню побежал, — Бэзла вошла через вход для постояльцев, бросила на Герта нечитаемый взгляд. — Ходила смотреть, что с дорогой. Давай-ка доведём тебя до Свала, а там ты или вернёшься в Дрехт, или поедешь до Авергена в обход. Женщина отошла от стола, пробормотав что-то в адрес девочки. На свежую голову та и правда была слишком бойкой — не всякая взрослая будет так разговаривать, даже Фрида, кажется, была поскромнее, хотя Герту не верилось, что он в принципе использовал её имя и скромность в одном предложении. — Ты вообще в состоянии ехать верхом? — поинтересовалась Бэзла, уселась на скамью и сунула в рот целую веточку смородины, достав её из передника. — Вчера еле ходил. «В состоянии». Слово не то чтобы очень учёное, но разве так скажет девочка из глуши, да ещё и в тринадцать лет? — Откуда ты? Тебя что, постояльцы тут забыли? Она нахмурила густые брови, потёрла нос, отведя взгляд в сторону. Стремительные, уверенные движения; взгляд умный, цепкий, почти как у Скорцио с его книжками. — Можно и так сказать, — ответила она, принимаясь обирать следующую веточку пальцами. — А ты любишь везде сунуть нос. Бэзла оказалась дочкой хозяина, и она родилась в Дрехте на Музыкальной улице. Герту подумалось, знала ли её Фрида — он слышал, что та любила детей, несмотря на свою бездетность, и кому-то даже давала деньги на приданое. Ей было одиноко здесь. Зачем её привезли сюда, она не рассказала, да он и не спрашивал — разговор шёл о лесе, о том, как раньше тихие фата подходили все ближе к дороге. «Они каменеют, конечно», сказал когда-то Феликс, когда Герт спросил его о них. «Если боги уходят, то малым божествам не хватает пищи. Слабые растворились, сильные если где-то и остались, то теперь они только тени. К тебе вышла простая коза, успокойся». «Кур они таскали», — сказала Бэзла. — «А потом принялись за людей. Что-то случилось у них, поэтому полезли». — Мы звали магов из города. Может, они что и сделали — подожди почтовую карету. Не помрёт твой мальчик. Герт давно доел свой завтрак, и они с Бэзлой сидели просто так, наблюдая за тем, как по стене медленно полз солнечный луч. — А может, он уже? Бэзла пожала плечами, тяжело вздохнув. С ней оказалось на удивление просто разговаривать, несмотря на её мрачный вид — должно быть, ей было так же одиноко, как самому Герту. Когда он в последний раз отводил с кем-то душу? Должно быть, с Ораном, и странно, что легче всего ему было с подростками. — Ладно, раз ты так рвёшься туда, то давай попробуем. Может… — она оборвала себя, бросив взгляд на приотворенную дверь на кухню. Герт тоже давно заметил, что их подслушивают, но не придал этому большого значения. — Пойду скажу, чтобы твоего зверя седлали. За окном сгущался туман. Поднявшись, чтобы забрать сумки, Герт остановился, глядя на серые плоские крыши сараев и пристроек. Феликс и Оран из семьи трактирщиков; похож ли их родной дом на это? Отсюда вид скорее напоминал переулок, где вырос сам Герт. Казалось, вот-вот отец покажется из-за угла, посмотрит наверх, ища глазами жену и сына. Герт закрыл ставни, и комната погрузилась в темноту. Вереск не хотел выходить из стойла. Герт понял, что что-то не так, когда увидел довольную Бэзлу возле конюшни — руки скрещены на груди, ноги широко расставлены, устойчивая и горделивая поза. Возле её ног снова вился белый щенок, и только теперь Герт увидел, что пятна над его глазами были чем-то нарисованы. — Прочитала, что фата таких боятся. Наши, должно быть, уже поняли, что он безвреден, — она заметила его взгляд и потрепала щенка за мягким висячим ухом. — Твой конь поумнее будет. — Кусается, — пожаловался парень, зачем-то тыча в стойло рукоятью вил. — Вот, минейр, посмотрите! Его плечо уже распухло; из-за красноты было не понять, обошёлся ли Вереск синяком или укусил до крови, но в груди Герта всё равно проскользнуло то холодное, тянущее ощущение, которое всегда появлялось, когда он видел чье-нибудь увечье. — Возьми, — он не глядя нашёл в кошеле пару горсть дуитов, пару толстых стюверов; дал бы и целый гульден («Опять ты не думаешь, что будем есть», слова из того же времени, что и образ отца, идущего домой), но таких денег у него с собой не было. Вереск скалил зубы. Герт попытался подойти к нему, прикоснуться к мягкой коже на носу, но парень предупреждающе выставил руку. — Бэзла, может, ты поможешь? — спросил он, и та с усмешкой помотала головой. — Знает, что вчера вам повезло, — сказала она, и, развернувшись, неторопливо почавкала к воротам. Налетел ветер, на мгновение рассеяв запах навоза и выгребной ямы. Герт вдохнул его полной грудью, а Вереск, едва ощутив его, взвизгнул и попятился обратно в своё грязное стойло. — Я один его оттуда не достану, минейр, — парень (Петер? Петрус? Он ведь уже слышал его имя. Веснушки, рыжеватые волосы — типичный уроженец Вадерхайма) отбросил вилы и закрыл дверцу. — Может, погода не та или ещё что. Никогда не видел такого упрямого зверя. — У нас ещё гость! Крик Бэзлы заставил их обоих вздрогнуть; почти сразу же хлопнула задняя дверь — этот звук почему-то далеко разнёсся в преддождевом воздухе. — Две недели не было никого, и вот уже второй, — Петрус запер стойло, хотя Вереск вряд ли хотел бы сбежать, и пошёл за Бэзлой. Идти по невысыхающей грязи было тяжело после вчерашнего, ноги пускай и привыкли к боли, но Герту пришлось поторговаться с собой, чтобы тоже выйти за высокий частокол. Постоялый двор отвоевал землю у леса, и тот виднелся теперь вдали туманно-зелёной полосой, единым длинным мазком, кольцом, окружившим ощетинившийся частоколом двор. Бурьян сонно качался под лёгким ветром, и было что-то в воздухе, что Герт вчера не замечал, а Вереск, должно быть, почувствовал сразу. Минейр Солер тоже уловил это, подумалось Герту. Так должна была пахнуть его история про фата — лесом, туманом, глубоким вневременным сном и чем-то тяжёлым, железистым. Чем-то тревожным, как буравящий затылок взгляд из самой чащи. — Ты говорила, что по дороге не пройти, а он идёт даже не по ней, — заметил Герт, подойдя поближе к Бэзле. Та резко пожала плечами, не отрывая взгляда от ковыляющей из леса фигуры — белые волосы, рыбацкая куртка, и у Герта дрогнуло сердце. Может, он из Пальцев? Видел ли он Орана? — Я помогу, — решительно сказал он, заметив, что все работники постоялого двора так и встали у ворот, глядя на то, как человек вдали неловко тащится сквозь высокую траву. Белый щенок с пятнами над глазами надсадно лаял, припадая на передние лапы. — Не маг, — сказала женщина, с которой он разговорился утром. — Глянь, Петрус — не маг же? — Не похож, — Бэзла схватила Герта за рукав и удержала его, уперевшись со всей силы пятками в землю. — Хочешь, чтобы тебя сожрали? Стой, минейр. Жить захочет — дотащится. Она сама всё-таки не дождалась, пока старик, прижимающий к груди какой-то тёмный свёрток, дойдёт хотя бы до дороги. Подхватив с земли собаку, сунула её в руки конюху, ненадолго скрылась за воротами и вернулась оттуда, держа наперевес чугунные вилы. Щенок визжал, извиваясь всем телом, и Бэзла походя погладила его по лоснящейся от грязи голове. — Пошли, раз хочешь помочь. Только не лезь вперёд меня. Сейчас она казалась намного старше. Взрослые толпились позади, напряжённо вглядываясь в серое, иссохшее лицо старика, и Герту подумалось, что они запрут ворота, покажись им хотя бы на секунду, что к ним из леса вышел фата. — Они не приходят сюда. Ни разу такого не было, — Бэзла шагала быстро, кломпы шлёпали её по пяткам с глухим ритмичным звуком. — Но у нас раньше и по дороге можно было проехать. И всё-таки — почему тебя не сожрали, минейр? Она круто развернулась к нему, выставив вперёд палец с обкусанным ногтем. Герт почему-то только теперь заметил шрам на её руке — круглое белое пятно размером с дуит. Старик плёлся к ним с надсадным пыхтением, а они стояли и смотрели друг другу в глаза. — Ты же человек. Ты просто человек, — Бэзла прислонила вилы к его руке и ничего не произошло. — Почему тебя гнали, но не тронули? — Может, мы сначала ему поможем? — не выдержал Герт. Не может фата так хрипеть — старик, казалось, вот-вот испустил бы последний вздох. Подувший на них ветер принёс запах пота, болезни и подвала Феликса, от которого в животе всё сжалось в горячий ком. Бэзла ещё секунду смотрела на него, потом так же резко отвернулась и снова начала продираться сквозь траву, не обращая внимания на липнущий к юбке репей. — Ты ещё кто такой? — как бы Герт ни старался её нагнать, она первой поравнялась со стариком. Прислонила грабли к коже, подождав реакции, и только потом схватила его за свободную руку, взвалив его к себе на плечо. — Минейр, возьми это. Холщовая куртка местами была мокрой от пота — так Герт подумал, когда подошёл поближе. Старик вцепился в свёрток так, что он едва сумел вывернуть его из дрожащей руки, и по весу и мягкости вдруг понял, что именно держит. — Бэзла… Она деловито заглянула под отброшенный край пелёнки, кивнула и жестом велела вернуть её обратно. — Дед, идти можешь? Герту подумалось, что это она должна была взять ношу старика, а он бы помог ему дотащиться до постоялого двора, но Бэзла уже уверенно волокла того за собой, успевая ещё ощупывать пятно у него на груди. На её пальцах оставались пятна вишнёвого цвета. Казалось, что старик, отдав свёрток, лишился последних сил — его ноги едва шевелились, голова свесилась на грудь. Вдалеке белели вытянутые лица женщин, Петрус, с трудом справляющийся с беснующимся щенком. — Дай я хотя бы помогу, — забывшись, он слишком сильно прижал свёрток к груди, и то, что было внутри, завозилось под заскорузлой тканью. В нос ударил запах испражнений и чего-то слегка испорченного, будто мефрау Любек забыла убрать в холодную комнату ощипанную птицу. Бэзла хотела что-то ответить, бросила на него яростный взгляд, потом посмотрела вперёд, на работников, ни один из которых не сделал даже шага к ним. Ноги старика окончательно подломились. — Да чтоб тебя!.. — громко шмыгнув, она схватила его за шиворот и поволокла по траве, Герт хотел помешать ей, подхватить тело, но его заразила её торопливость, её страх перед чем-то, чего он ещё не видел. Когда он переложил свёрток на другую руку, на коже остались бурые крупинки засохшей крови. Вся ткань была пропитана ей. Они вдвоём дотащили его до самых ворот. Там уже никого не было — все разошлись по своим делам, прячась от накрапывающего летнего дождя. Бэзла со стоном втянула уже давно не шевелившегося старика во двор, выхватила вилы из рук Герта, зачем-то прочертила ими глубокую черту от столба до столба и села прямо на землю, закрыв голову руками. Герт стоял над ней, трясущейся от усталости и злости. — Он мёртв, — сказал он немного погодя. Дождь усиливался, но они так и бдели над телом, которое перестало шевелиться ещё на дороге. Бэзла молча кивнула, и от этого движения растрепавшиеся косички упали ей на грудь. — А знаешь, что? — глухо спросила она. Герт, укачивавший свёрток, вопросительно замычал. — Я сама буду его хоронить. Они думают, раз я дочка хозяина, то все проблемы мои. Всё я должна делать, а они подождут, пока всё устроится, пока я разберусь со всем, а потом разнесут дом себе на жалованье и сбегут. А я не подписывалась на это. Кто сказал, что я должна это делать? Ненавижу их, ненавижу этих трусливых, подлых, жалких… Она ударила кулаком по ноге, потом ещё раз — уже сильнее. — И конечно, я должна разбираться с этим лесом! — Герт не успел ничего сказать, как она уже развернулась к старику, даже не отряхнув юбки — хотя вряд ли это могло помочь избавиться от размазанной по ней жидкой грязи, рванула ворот рубашки, и тот затрещал, открыв чёрно-бурое месиво. — Смотри! Он резал себя, рана с левой стороны, он шёл по лесу и сам себя резал, и я — ну конечно же, я, не Аделина же, не Петрус, он у нас только рукоблудничать может — я должна с этим разобраться. А я просто хочу домой. Я к маме, может, хочу. Она снова шмыгнула носом, потом всхлипнула, прижав к глазам грязную руку. Герт присел рядом и положил руку на её спину — мелко подрагивающую, тощую, это чувствовалось даже сквозь платье. — А мама где? — спросил он, и этот вопрос как будто осушил источник слёз. Бэзла утёрла лицо и откинула с него чёлку. — Померла. А теперь давай посмотрим на ребёнка, раз уж нам никто не мешает.