Хорошие люди

Кто-то плакал рядом с ним, кто-то маленький. Оран долго лежал на жёсткой койке не открывая глаз, надеясь, что скоро всхлипы прекратятся, кто-нибудь позаботится о ребёнке, но они становились только громче, эхом отражались от стен. Он ведь самый младший в семье. Откуда взялся ещё ребёнок? Оран открыл глаза, и темнота под веками сменилась глубокой зеленью сна. Это место не было его домом, хотя кровать точно была его детской, с цветами и листьями, любовно вырезанными отцом, с потемневшей от частых прикосновений головой коня, за которую Оран любил держаться, когда засыпал. Вокруг неё плескалась пустота. — Что случилось? — его голос тоже вернулся к нему эхом. Он свесил с кровати ноги, потёр глаза — как давно он не спал в настоящей постели?.. Соломенный тюфяк уже таял в черноте, растворялся в ней, как мука в воде. — Где ты? Плач стал сильнее. Ребёнок был уже большим, лет семь, не меньше. Оран встал, и по ногам прошёлся зябкий холодок. Впереди что-то белело, и он пошёл на свет. Когда он оглянулся, кровати уже не было, и сзади колыхалась непроглядная зелёная пустота. Сколько бы он ни шёл, ребёнка не было видно. Плач звучал совсем близко, только руку протяни, и Оран пытался нашарить источник, выудить его из темноты, но каждый раз рука зачерпывала только здешний вязкий воздух. Почему он плачет? Почему он так горько плачет? — Я хочу помочь. Дай мне тебя утешить. В этом сне голос звучал плоско и странно, будто принадлежал кому-то другому, а не ему. Оран остановился, попытался снова различить ускользающую белизну, и та вдруг сжалась, оформилась в две маленькие фигуры, стоящие друг перед другом. Сначала ему показалось, что старший облил младшего ягодным вареньем, но из красноты проступали глубокие фиолетовые кровоподтёки, нижняя половина лица опухла так, что даже глаза казались косыми, кое-как натянутыми на раздутое лицо. Из груди гарпуном торчал железный прут, и Оран едва не наткнулся на него, когда ребёнок развернулся. Волосы точно как у него, такие же светлые, глаза как у мамы и Феликса, чистые, будто светящиеся изнутри. Он никогда не встречал его. — Что с ним случилось? — в груди всё перевернулось, когда он встал на колени и заглянул в его искажённое лицо, в безвольно раскрытые губы, за которыми смутно белели раскрошенные верхние зубы. Старший мальчик надсадно всхлипнул, и Оран вдруг понял, кого видит перед собой. Маленький Феликс. — Он сам, — Оран едва разобрал слова в уродливых грудных рыданиях. — Я не хотел, Оран, прости меня, прости, что не уследил. Младшему как будто не было больно, только в глазах стояли крупные чистые слёзы. Оран коснулся его руки, тронул лицо, налившуюся болезненным жаром щеку, и под его пальцами хрустнула размолотая в труху кость. — Оран, прости меня, это я должен был напороться, это из-за меня, это всё я, прости меня… Слёзы переполнили глаза мальчика и хлынули по щекам, по красно-белой рубахе, по рукам Орана, холодные, как морская вода. Феликс обращался к нему. — Ты не виноват в том, что случилось. Оран одной рукой обхватил плечи младшего, протянул вторую к Феликсу, но тот всё ещё смотрел только на ребёнка перед собой. Темнота заволакивала его, тихим отливом относила всё дальше, и скоро было уже не разобрать ни слов, ни плача. Вода плескалась уже у бёдер. Оран как мог осторожно отвёл прут в сторону, притянул к себе маленькое неподвижное тело. Волосы щекотали его лицо, и он только теперь понял, что из его глаз тоже льётся холодная морская вода. — Не бойся, — прошептал он, когда на его спину легла детская ручка. — Я тут, больше ничего не случится. Он прижимал его к себе, пока они не растворились в наступающем море. Исчезать было совсем не больно, разве только в груди ныла сквозная рана, нанесённая много лет назад. Скоро не стало и её, и остались только волны. Кто-то набросил на него холстину, когда он спал. От холодной земли тело было одеревеневшее, неповоротливое; Оран в несколько попыток сел, попытался потянуться, и только теперь увидел остатки верёвки у своих рук. Её концом обмотали шест, поддерживающий палатку, и узел белел даже в темноте, крепкий, надёжный. Потом верёвка начинала темнеть, из неё растрепались волокна, и то, что обвивало когда-то запястья Орана, уже расползлось от старости. Снова всплеск. Оран неверяще тронул обрывок верёвки, свалившийся с него, когда он спал, и тот тоже рассыпался под его пальцами. Он снова что-то может. Поднял голову, сощурился, пытаясь рассмотреть плетения — здесь ведь был маг, когда его связывали, тот должен был сделать что-то, чтобы он не сбежал. На секунду что-то сверкнуло, Оран прищурился, до боли вглядываясь в единственную искру в темноте, но снова подул ветер, парусина палатки зашевелилась, и искра исчезла. Просто звезда и старая ткань. В лагере что-то лязгало на ветру, слышался храп, бормотание, шелест травы под шагами. Совсем рядом вздыхало что-то большое — лошадь, наверное, что ещё. Оран убрал волосы с лица, зачесал их назад пальцами, не без брезгливости подумав, сколько же он их не мыл. Попробовал пошевелиться свободнее, и спина послушалась, не отозвавшись ни болью, ни ломотой. Говорить с военными нет смысла. Что он скажет этому Эрману? Что он не шаман и не колдун? Что если они расстреляют из артиллерии храм Рыбохвостой, то наверняка случится что-то страшное, страшнее, чем вышедшие из моря мёртвые? Может быть, что они сами виноваты в том, что они пришли к ним. Что едва ли они не сделали ничего, чтобы Рыбохвостая нарушила договор. Можно уехать домой, подумалось ему. Обратная коча в Дрехт вот-вот пройдёт мимо Пальцев, можно подстеречь её, взять денег у родных, да хоть предложить отработать. Холстина совсем не грела. После всех этих злоключений куртка была сама на себя не похожа — рваная, грязная, засаленная, вся в крови и гное. Совсем не держала тепло. Оран шмыгнул носом, утёр его рукой, сосредоточенно глядя на пятнышко лунного света на земле перед собой. Нет, на кочу он не поднимется. Не сейчас. Нельзя оставить всё как есть и сбежать. Где богиня и где он? Пускай разбираются люди старше него, умнее, те, кто хотя бы может видеть плетения. Разбить бы лицо Иво за то, что тот сделал. И капитану кочи вдобавок. И Лудо Винке. Всем, кто был тогда в порту, кто нападал на него, будто он им равный противник. Даже тем, кто не предупредил его. От вставшего перед глазами лица Марка сердце ожгло так, будто в него снова попало боевое плетение. Он ведь даже не пытался его предостеречь, и де Вос, и все остальные — они же знали, не могли не знать, что будет в порту, что туда придёт или он, или Феликс, а у Феликса тем более не было шансов выбраться оттуда целым. Оран сжал рубашку на груди, заморгал, загоняя слёзы обратно. Пока что на них не было времени. Лунный свет померк, ускользнул из прорехи в палатке, и Оран с трудом поднялся на колени, потом подтянул себя к шесту и встал на ноги, шаркнув макушкой по полотняному куполу. Его никто не охранял — да и зачем, разве сможет деревенский мальчик разрушить и верёвки, и магическое плетение? Он усмехнулся, выходя в темноту снаружи, прозрачную от ветра и света звёзд. Коза неподвижно стояла посреди главной и единственной улицы лагеря, глядя на него блестящими глазами. Колокольчик был снят, но верёвка осталась, та самая, под которую Оран продевал ладонь, когда шёл к Иво. Хёги. Его любимица. Оран обошёл её, постаравшись не коснуться её ни рукой, ни краем одежды. Ноги гудели от ожившей крови, его пошатывало, но за последние дни он наловчился ловить равновесие. Коза немного постояла, потом развернулась и пошла за ним, тихо ступая по утоптанной земле. Пальцев отсюда было не видно, но Оран пошёл на звук моря, на его ровное дыхание. Коза медленно шла следом. Тропа под его ногами была такой же тёмной, как всё вокруг. Оран всё пытался увидеть её тем особым зрением, которое будто отодвигало то, что на поверхности, и обнаруживало течение силы в глубине. Всё вокруг должно было переливаться светом, ноги должно было обдавать теплом, которое не согрело бы зимой, но поддержало бы сейчас. Сколько раз он бездумно находил потоки силы, даже ещё не учась магии, сколько раз они теплились вокруг него, перетекали друг в друга, из сосуда в сосуд. Они были красивыми, эти потоки. Иногда они озаряли лица людей, иногда сливались с солнечным светом. «Многие маги занимаются также живописью, потому что только нам дан дар видеть мир таким, каков он есть». Минейр Вейбек. Оран провёл рукой над метёлками луговой травы, и те зашелестели глухо и плоско. Потом тот показывал им свои масляные картинки. Видеть магию означало будущее не как у всех. Сколько вообще есть магов? Пятая часть, четверть от простых людей? Если тебя находили вербовщики, то это значило, что ты мог помечтать о будущем. Ты сам решить, кем будешь. Если, конечно, у тебя не было Феликса и Фриды в старших родственниках. Оран хмыкнул сухим горлом, и коза вскинула голову, уставившись на него ничего не выражающими глазами. Может, ещё не всё потеряно. Сила возвращалась к нему — он ещё может кем-то стать. С богами можно договориться. Кто-то заключил с Рыбохвостой первоначальную сделку. Даманцы тоже когда-то много говорили с богами, смиряли их, навязывая свою волю. Может, это и была старая магия? На горизонте плыли подсвеченные розовым облака, проступили контуры скал. Идти было легко, хотя Оран давно уже свернул с дороги и шёл напролом, не глядя под ноги и не думая о том, как лучше проложить путь. Ветер дул прямо в лицо, выбивая слёзы, расчёсывал сбившиеся в колтуны волосы. Под ногами шелестела трава, выросшая на этой старой земле. Море ворочалось у берега, билось о него волнами, и до Орана доносился их запах. — Хёги, что мне делать? Коза не ответила. Пальцы уже закрыли собой солнце, Оран видел знакомые дома — низкие, приземистые, крытые камышом, окружённые огородами и плодовыми деревьями. Показался дом Янсенов, и сердце заныло от желания приблизиться, войти сначала в ворота, потом в таверну — интересно, всё ли там так же, как при отце?.. — потом через кухню во двор, в лабиринт пристроек, шугануть кур, подняться по крыльцу в дом, пахнущий родными, с сундуками вдоль стен, с длинным и широким столом для семьи, для всех Янсенов, какие есть в Пальцах, с резными лавками, с окошками под потолком, раскрашенными давным-давно. По улицам бродили люди в погребальных саванах. Оран остановился на изгибе тропы, становившейся всё шире, огляделся. На горизонте темнела узкая полоса леса, и от неё будто повеяло холодком, когда он остановил на ней взгляд. Надсадно мычала недоеная корова. Ветер швырнул её голос Орану в лицо и сразу же переменился, подул со спины. Коза равнодушно объедала куст. За ним давно уже тащилась белая фигура старика с плывущими по ветру редкими седыми волосами. Оран постоял, глядя на её неуклюжие движения, на то, как она подволакивала за собой сочащуюся старой кровью ногу, на её искривлённое голодом уродливое лицо, и направился мимо неё к храмовому Пальцу. Старик попытался перехватить его, но хватило двух шагов, чтобы костлявые руки поймали только воздух. Пахло тиной, тухлым мясом, мучительной болезненной старостью; с рук перчатками свисала белая размокшая кожа. — Помоги, милок. Где тут деревня? Оран огибал его по дуге, не выпуская из вида. Когда он отвёл взгляд, неловкие движения мёртвого вдруг переменились: два быстрых скользящих шага ему за спину, сгорбленность раненого животного стала готовностью к прыжку. — Старый стал, заблудился, — он снова обмяк, когда Оран оглянулся на него. — Помоги, мой внук тебе за это заплатит. Оран ещё раз сделал вид, будто не смотрит, дал ему крадучись подойти ещё на несколько шагов. Старик дышал, только когда набирал в грудь воздуха, чтобы сказать что-нибудь; даже слепой бы увидел, что тот не чувствовал боли, когда шёл по острым камням, то тут, то здесь выступающим из земли. Начинались скалы. Ещё немного, и они выйдут к длинной лестнице, высеченной в Пальце. — Дедушка, ты мёртв. И этого он боялся в детстве? Булькающий глухой голос, короткое дыхание — как это можно спутать с живым? Хорошо, что мама ничего не говорила. В груди заныло, и Орану подумалось, что и она, наверное, выглядела так же, как этот старик, кто угодно мог это заметить, но ему так хотелось видеть её другой. — Отведи меня домой. Помоги, дай опереться, — канючил позади него мёртвый. Оран оглядывался на него, когда слышал его шаги слишком близко, встречался взглядом со светлыми глазами, неразумными и расчётливыми, и уже ничего ему не говорил. Стрелять в них? Убивать во второй раз? Оран вдруг заметил вдалеке серый квадрат гарнизона, и внутри него качнулась морская вода. С чего они вообще взяли, что могут решать, как поступать с мёртвыми в Пальцах? — Вот ещё, — пробормотал он, ухватился за острый край скалы и подтянулся, забравшись на первую ступень. — Внучек, дай руку, — мёртвый поднял белое лицо, глядя на него с жалким выражением. Такая же уловка, как все остальные. — Куда ты спешишь? Мой внук тебе заплатит. Хёги уже стояла на изгибе лестницы, ветер шевелил её короткую жёсткую шерсть. Здесь он дул круглый год, резкий, порывистый, день за днём въедался в камень. Вот каким он станет, когда умрёт. Оран долго, с полминуты смотрел в пустое лицо у своих ног, потом развернулся и пошёл наверх. Может быть, он умрёт совсем скоро. Скалу оплетал дикий виноград, лез в лицо листьями и цепкими побегами, под ногами хрустели мёртвые ветки. Сколько здесь не ходили? Оран переступил через переплетение сушняка, следующее оторвал от камней, за которые оно цеплялось, и сбросил вниз. Волны проглотили его бесследно. Если Хёги всё ещё с ним, значит, Иво наверху. Оран отбросил с лица волосы, зачесал их назад, чтобы ветер сразу же растрепал их, взглянул на виднеющийся над головой край скалы. Где-то здесь Иво едва не бросил его в море; после этого у него ещё долго пересыхало во рту, когда он смотрел на воду с высоты. Отсюда тело мамы отдали Рыбохвостой. На это место он смотрел всё детство снизу вверх, не задумываясь о нём, но ощущая, как оно пронизывает всю его жизнь, неразличимо маленькую по сравнению с жизнью этого места, пронизывает деревню между двумя поднятыми пальцами древнего божества, лежащего глубоко под землёй, ставшего её костями и опорами. Коза мекнула, глядя на него непроницаемыми глазами, и Оран пошёл за ней. Хотелось бы ему напоследок увидеть силу вокруг себя. — С богами говорят люди, — говорил он Хёги, хотя дыхания едва хватало на то, чтобы просто подниматься по лестнице. — С этим справились даманцы — даманцы, Хёги, понимаешь? Они провернули великую революцию. Коза дёрнула ухом, и Оран воспринял это как вопрос. — У людей появился настоящий контакт с силой. Не как у Иво, а как был у меня. Или даже у Феликса. Больше не надо молиться богам. Что он там делает? Ищет его? Сообщил ли Фриде и Карлу? Если да, то весь Дрехт сейчас переворачивают вверх дном. Или сидит в своей мастерской, обросший, мрачный, с чёрными кругами под ввалившимися глазами, даже не заметив, что брат не вернулся? — Даманцы не могут справиться даже с Мехельбургом, их сейчас оттуда вышвырнут пинком под зад, но с богами они сладили. Как там Герт? Оран остановился, чтобы перевести дух, и отвернулся от бьющей в глаза пронзительной синевы моря. Река вилась между двух крутых берегов, уходя к самому Дрехту, польдеры лежали шелковыми отрезами, зажав между собой бархатный лес, тёмно-зелёный, как куртки Герта, мрачный, безлюдный — и безжизненный, потому что кто захочет жить в таком месте? Оран утёр пот с лица, почесал поясницу, которая начинала заживать, иначе с чего бы ей так зудеть, и попытался рассмотреть город вдали. — Вон там место, откуда я приехал, — он наугад ткнул пальцем туда, где река скрывалась в туманной дымке. — Этот город не такой плохой. Им оставалась ещё треть пути. Верхняя фаланга (дистальная, сказал бы Феликс — Оран улыбнулся этому воспоминанию, потёр глаза, мокрые из-за ветра) была проще других, прямее, и здесь почти не было ядовитого плюща. Только ступени стали уже и старше, будто здесь их сильнее сглаживал ветер. — Феликс хотел как лучше — хотя бы не пытался избавиться от меня, как твой хозяин. И я сам добавлял ему проблем, так что наказывали меня за дело. Его любовники меня и пальцем не тронули, а отчим Виллема колотит его каждую неделю. Его голос тонул в ветре, коза шла далеко впереди и то и дело скрывалась за поворотом, но это было неважно. Сколько он молчал? Чем ближе становился храм, тем больше находилось того, что нужно было сказать, пускай его никто не слушал. — Жаль, что не получится извиниться. И Берт не узнает, куда я пропал — наверное, решит, что я сбежал из дома и не попрощался. До меня у него не было друзей. Остался последний виток ступеней. Оран провёл пальцем по глубоко вырезанным в камне картинкам — море, абрис корабля, длинные волосы Рыбохвостой, украшенные пеной. — Думаешь, она съест меня? В сказке Иво купец, спасший свой корабль от Рыбохвостой, отдал ей свою невесту. В ещё одной рыбак отдал обе ноги за то, что выловил золотую нельму, и богиня тогда не тронула его сына. Он предложит ей оставить Пальцы, забрать мёртвых обратно, и даст ей то, что она попросит. Неделю назад он думал, что уйдёт от Феликса в подмастерья, а потом найдёт способ стать офицером. Он думал, что вокруг него хорошие люди, если исключить Феликса и Карла Куницу. Он говорил Герту, что тридцать лет — это самый расцвет сил, жизнь только начинается. И зачем ему всё это? Ноги уже тряслись от усталости. Его качнуло; в животе что-то ухнуло, будто он зимой поскользнулся на горбу моста и едва не сорвался вниз. Может, он и упал. Забавно почти дойти до храма и бесславно разбиться о скалы, так ничего и не сделав. Коза ткнулась в его ладонь сухим носом, потом оторвала виноградный лист и сжевала его. — Нельзя, чтобы мёртвые вот так ходили по земле. Когда я умру, я хочу лежать себе спокойно. А стрелять в них… В голове стояла такая чернота, что он сам себя не слышал и не чувствовал. Кажется, он всё-таки говорил вслух. — Кто-то должен заступиться за них. Надо всё исправить. Мальчик с железным прутом в груди. Оран тяжело опустился на край скалы, закашлялся, вцепившись в сухую траву на вершине, чтобы не упасть. В грудь и правда будто лом загнали — лёгкие горели так, что лучше было задохнуться, чем дышать. Железные прутья не застревают в детях без причины. — Боги, ещё полудня нет, а я так устал, — пробормотал Оран. Если Рыбохвостая съест его, то ему хотя бы не придётся спускаться отсюда. И как он поднимался к храму, когда был ребёнком? — Без причины не застревают. Не застревают и все. Когда он был ребёнком, сухой травы здесь не было. Он помнил, как сидел в тени храма, пока взрослые вырывали её из вершины Пальца. И виноград не рос так бурно, зато у подножия все пытались вырастить дикие розы. Мельничиха вечно подвязывала их, чтобы ветер не сносил полумёртвые ростки. Почва неподходящая. Он мог бы просидеть целый день, уткнувшись лицом себе в руки и слушая постукивание ракушек за спиной. Где-то кричала чайка; солнце грело до самых костей, заполняло собой до краёв, и Оран даже улыбнулся этому теплу. Вот, значит, почему старики так любят сидеть на припёке. Когда взрослые заканчивали с прополкой, они подвешивали к потолку храма нитки с ракушками и куриными богами, раскладывали дикие розы, если те были в цвету. Подметали там, разумеется. Если нагадили птицы — оттирали пятна, но это случалось не всегда. Чайки сюда почему-то не залетали. Ребёнок был светловолосый, прямо как они с Феликсом или как мама. Может, ещё потемнел бы с возрастом? — Феликс не виноват. А кто виноват? Коза тихо подошла к нему и встала рядом, прислонившись к нему горячим шерстяным боком. Оран почесал её чёрными от кровоподтёков и грязи ногтями, но она даже не шелохнулась. — Взбредёт же в голову, когда приходит время, — он не договорил. И так всё понятно. В последний раз глубоко вдохнув солёный морской воздух, он хлопнул себя по коленям, потом забросил ноги на скалу и поднялся. Сердце холодила мысль, которую он пока не допускал до ума — по крайней мере, не давал ей окончательно оформиться. Сейчас он как-нибудь докричится до Рыбохвостой, расскажет ей, что происходит на земле, а потом, наверное, умрёт. Больше не увидит Дрехт, ни город, ни реку, не ляжет спать в свою кровать, не встретится с Фридой. Как она там? Он ведь так и не узнал, сильно ли болен Карл. Его больше не накажет Феликс, они не поговорят с Гертом. Он не закончит академию. Оран постоял на краю скалы, покачиваясь на гудящих от усталости ногах, почесал шею и развернулся к храму. Иво был весь в глине, лицо скрыто под коркой из грязи, и только тёмные маслянистые глаза поблёскивали сквозь жёлто-чёрные комья. Он сидел на алтаре, поджав под себя ноги, вокруг него — старые, обтрёпанные ветром венки, почерневшие каменные фигурки, осыпавшиеся с оборванных нитей ракушки и камни. Хёги легла у его ног, и он опустил босые ступни на её спину. — Слезь с алтаря, это богохульство. Кажется, ему напекло голову, пока он поднимался. Оран со стоном наклонился, подобрал с затянутого землёй пола вазу и отставил её к колонне, где она, кажется, и стояла многие годы. Здесь что, совсем не убирались? А Иво в деревне на что? Валяться в грязи и раскапывать могилы? Ему захотелось столкнуть его с вершины. Оран стиснул зубы и собрал фальшивые железные монетки, осыпавшиеся ржавчиной в его руках, забросил их в вазу. Иво был здесь всё это время. Он всё слышал. Оран взглянул в его лицо, проходя мимо. Теперь его глаза были ореховыми, зрачки узкие, как игольное ушко. Ударить бы его. Смять этот длинный хрящеватый нос, приложить головой об одну из четырёх колонн. Злость казалась чужой, отдельной от него эмоцией — слишком яркой, как будто за него её чувствовал другой человек. Оран руками смел со ступеней грязь и сухие листья, которые принёс ветер. Помыть бы здесь всё, но он не выдержит ещё одно восхождение на вершину. Он думал, что Иво его любит. Что его все любят, он же самый последний в семье, и всегда был хорошим ребёнком, послушным, ласковым. Он не позволял плохо говорить о больном старшем брате, не выносил даже слова «юродивый». Море шумело далеко внизу. Оран чувствовал его в животе, его холодную тяжесть, медленно заполняющую его до краёв. — Я думал, Феликс меня ненавидит, но знаешь, он бы никогда… А порт? Оран остановился, сжав в руках облетевший венок, и тот впился в его руки шипами. Феликс ведь знал, что опасно идти туда. Он попросил Лендерта Этье присмотреть за ним. Но что, если бы тот не справился? И тот не справился, вся его защита привела к тому, что Оран сейчас стоял здесь, в шаге от Рыбохвостой. Ещё он позволил пойти на банкет гильдий, добавил голос внутри головы. Он ведь знал гораздо лучше него, что там может случиться что угодно. Он не хотел, чтобы Оран шёл, но не помешал ему. — Фрида… Оставляла его в доме Феликса столько лет. Ей не было опасно находиться рядом с ним, как Феликсу и его работе, у неё были свободные комнаты, но ей не хотелось жить рядом с ним. Венок хрустнул в его руках. Иво сидел неподвижно, ветер играл его сбившимися в колтуны волосами. — Герт, он… Герта здесь тоже не было. Как так вышло, что из всей семьи только приживал брата, мужеложец, врущий всем, даже домочадцам, относился к нему по-настоящему хорошо? Относился ли? — Ты падаль, — подал голос Иво, и Оран обернулся к нему. Кровь капнула на камни под его ногами, и он только сейчас заметил, что сжал венок слишком сильно. — Мы все ждали, когда Рыбохвостая заберёт тебя к себе, как этого маленького уродца Орана. Теперь вы оба вернётесь на своё место. — Да что ты несёшь, — буркнул Оран. Храм теперь выглядел чище, хотя стоило бы вышвырнуть отсюда самый большой ком грязи. — Я хочу помолиться. Уйди. — Я знал, что ты будешь таким, когда ты только появился. Всё проходило как обычно — приехал дядя, Юле погуляла с ним по берегу, а потом у неё вырос живот. Как всегда с вами. Вы не нашей крови. — Замолчи. Если закрыть глаза и слушать только море и ветер, то можно представить, будто голос Иво только мерещится. Это просто призрачное эхо чужого разговора где-то очень далеко. — И сначала ты был нормальным. Пока Юле не решила, что назовёт тебя именем Орана. Вот тогда всё началось. Иво раскачивался из стороны в сторону, голос стал глухим, будто пробивался сквозь землю. Оран сделал шаг в сторону, и голова Иво со звонким щелчком повернулась к нему. Искажённое лицо мальчика в его сне. Слёзы Феликса — он правда подумал, что брат плачет о нём? — Мы все думали, что всё обойдётся. «Это суеверие», сказал Феликс, твой умный брат. Притащил домой своего мага, этого мужеложца, чтобы принять тебя в родах, и ходил довольный. «Пускай называет как хочет, это просто имя». И мы послушали его. Она ведь тронулась после того, как тот маленький уродец сдох. Всё бегала к морю, чтобы увидеть его. Отец думал, ей станет легче. Лицо Иво двигалось под маской из грязи. Оран увидел это краем глаза и не решился присмотреться пристальнее, но черты лица брата менялись, сглаживались, искажённые то ли его болезнью, то ли чем-то ещё. Каким он был уродливым, когда в припадке валился прямо посреди дороги. «Тупая сука, ты ещё пожалеешь, что ходишь к младшему Буру». «Все знают, что ты делаешь с собакой, старый пердун, и все знают, почему сбежала твоя дочь». «Ты сдохнешь в болоте». Он мог биться в истерике часами, поливая грязью всех, кто приближался. Однажды его оставили под проливным дождём, не решившись подойти и затащить его в дом. Оран порывался помочь, но Ламбертина не позволила. Другой приступ Иво расстроил её помолвку с сыном семьи Буров, и Оран не решился перечить ей. В конце концов, тогда он был ещё ребёнком. Не слушать его. Он говорит только мерзости, только то, что приносит боль. Он нездоров, нужно просто стащить его с алтаря и подтолкнуть к лестнице. Хёги проводит его вниз, проследит за тем, чтобы он перенёс новый приступ. — Не понимаю, о чём ты. Когда-то ему было жаль Иво. Тот возился с ним, брал с собой пасти овец, показывал лечебные травы. Они вместе лечили сломанную руку дочери мельника, вправляли козе выпавшую матку, выхаживали слабых детёнышей — человеческих, коровьих, козьих. Иво научил его не бояться гусей. Иво рассказывал ему сказки, водил к берегу и в храм, делал игрушки. С Иво он впервые ощутил течение силы. Оран вздохнул, остановившись перед алтарём, на котором уже не было ничего лишнего, кроме брата. Времени почти не оставалось. Скоро в гарнизоне наведут пушки на скалы. Сгорбившаяся фигура перед ним замерла, подняла на него глаза, в которых уже не было ни капли орехового цвета, только расширившиеся до предела зрачки. Вот такой он был, когда лежал на улице совсем один. Куда он делся потом, когда приступ закончился? Уполз в свою нору, холодную и грязную после дождя? Как лечился? Оран вздохнул и обхватил его поперёк костлявой груди, с усилием стащил с алтаря, и ноги Иво сразу же подогнулись. Его колотило как при лихорадке. — Помнишь, у меня была простуда? — Давай, сбрось меня со скалы. Наша мамаша будет рада полакомиться мной, она давно за мной ходит. Она… — Была жатва, у всех полно дел, а я наглотался ледяной воды из колодца и лежал дома один. Помнишь? Иво выгибало, на губах проступила пена, и Оран уткнул его лицо в своё плечо, чтобы не видеть этого. Хёги мешалась под ногами, куда-то тянула за штанину, Оран попытался оттолкнуть её коленом, но это не помогло. — Ты бросил своих коз, свои обряды и сидел со мной. И ты говоришь, что всегда меня ненавидел? Ненадолго ветер стих. Жара солнца не ощущалось, оно скорее по-осеннему пригревало, чем пекло подставленную под его лучи скалу. Что-то такое было, когда маленький Оран умер. Утром всё говорило о чудесном дне, тёплом, спокойном, море было как огромное блюдце. В деревне было так тихо. Оран шмыгнул носом, потёрся щекой о сальную голову Иво, даже не подумав о том, как это мерзко. Может, он и правда погиб совсем маленьким? — Юле протащила мёртвого в наш дом. Она сначала родила ублюдка, позор для отца, для всех, а потом дала ему имя мёртвого уродца. Что, этого тебе не говорили? Феликс не рассказал, как потакал ей? Наш умный брат не понял, почему ты такой ненормальный? Оран опустил его у камней на краю Пальца, толкнул их ногой, чтобы проверить их крепкость. Ничего, не укатится. — Ложись сверху, — сказал он Хёги. Механизм сложился. Вот, значит, что с ним такое. И Феликс даже не подумал ему обо всём рассказать — Оран усмехнулся от этого, хотя смешно ему не было, и обтёр рукавом слёзы. Он оглянулся на храм, теперь пускай заброшенный, но не такой неопрятный, как раньше. Конечно, Иво пришёл сюда затем же, зачем когда-то сидел у его постели и рассказывал сказки. А он-то хотел избить его, даже сбросить со скалы. — Вот такие мы люди, — пробормотал Оран, похлопал затихшего, напряжённо вытянувшегося Иво по плечу и поднялся. Снова поднявшийся ветер сразу же налёг на него сильнее, покачнул, как дерево в бурю. Горизонт уже был затянут сизыми облаками, море потемнело; все рыбаки уже вернулись домой. В тот день они тоже вернулись раньше обычного. Маленького Орана уже уложили в доме, одели в чистую одежду, смыли кровь. Если не знать про маленькое чёрное отверстие на груди, то можно было подумать, что он спит. Отец запер Юле наверху, и она выла там, как собака. Феликса не могли найти до ночи, и он вернулся домой сам, ошеломлённый, опухший от слёз, но тихий. В общем-то, его и не искали — обошли главную улицу, огород, заглянули в хлев, но у всех головы были заняты другим. Ещё один ребёнок Рыбохвостой мёртв. Юле ещё долго жила будто наполовину — дети видели мать, говорили с ней, но она смотрела сквозь них, сквозь своего мужа. Сквозь соседей, которые приходили помочь с хозяйством, приносили горячую еду, помогали Мертену и знали между собой, кто спрятал железный прут в стоге сена. Они знали, что светловолосые дети Юле будут играть одни, и что они не пропустят недолгие дни, пока сено ещё не перевалено куда-то ещё, не сложено на хранение. В него весело прыгать с крыши. Все дети это любят. — Жаль, что я узнал о тебе только сейчас. Подумать только — у меня был ещё один брат. Сквозь завывание ветра он как будто слышал влажное шлёпанье босых ног по ступеням. Оран ещё раз попытался сощуриться, в последний раз увидеть перед собой переливчатые столбы силы на горизонте, их медленный танец в воздухе — Феликс когда-то объяснял ему это явление, говорил что-то про атмосферу и форму земли, но Оран всё как всегда забыл — но увидел только клубящиеся облака, бегущие по небу. — Спасибо, что помогал мне. Хотя, конечно, можно было обойтись без порчи вещей — и это же ты покалечил Носатого. Оран прислушался к себе, и услышал только распирающий холод, поднимающийся всё выше и выше. Его внутреннее море. Детство теперь двоилось в его памяти. Он то видел перед собой маленького Феликса, угловатого, растрёпанного, с по-лягушачьи широким ртом, ослепительно красивую даже тогда Фриду с засученными рукавами, то Ламбертину и Иво, уже достаточно взрослых, чтобы возиться с младшим ребёнком. Он теперь помнил, какой была мама когда-то, видел отца без седых волос. Воспоминания грели, свои и чужие, его и мёртвого брата, их общие, неразделимые с того дня, как его назвали не его именем, наконец поднявшиеся со дна и оформившиеся в отчётливые картины, и Оран улыбался им, сидя на холодном полу храма. В груди ныла рана, нанесённая много лет назад, но это не имело особенного значения. Пускай все видели в нём другого, это ничего. По крайней мере, он ни в чём не был перед ними виноват — ни когда раздражал Феликса тем, каким вырос, ни когда случайно портил всё вокруг. У него не дурной характер. Юле забрала у Рыбохвостой то, что принадлежало той по праву — могла ли богиня только сейчас заметить пропажу? Что, если она нарушила договор из-за него? Им было пора возвращаться. Когда первые мёртвые поднялись на вершину Пальца, Оран уже знал, что Рыбохвостая его услышала и ждёт к себе. Его обхватили холодные руки, подняли с пола, оплели собой, окутали, как давно потерянного ребёнка, и он обнял кого-то в ответ, вдохнул солёный запах моря и позволил себе раствориться в нём, и в объятиях, и в заунывно воющем ветре. Он делал это, чтобы защитить мёртвых от живых. Чтобы всё снова было как надо, как правильно — очень важно, чтобы всё шло своим ходом, чтобы живые на земле, а мёртвые в море, чтобы Рыбохвостая знала, что контракт ещё соблюдается. Чтобы никто не уносил у Ламбертины её детей, не разрушал храмы. И что у него могла быть за жизнь? У него не было даже своего имени, не говоря уже о магии. Он всё поправит и будет лежать с мамой и братом, пока к ним не присоединится Феликс, пока не пройдут века и миру не настанет конец. Всё, как было задумано. — Оран, ты здесь? — окликнул он старшего брата, когда его увлекали вниз по ступеням. Кто-то коснулся его руки, и он наконец услышал голос.