Хорошие люди

Они перенесли остывшего старика под навес, где прежде стояли почтовые лошади во время остановок, и накрыли его дерюгой. Бэзла закрыла ему глаза и набросила на лицо ткань раньше, чем те успели открыться. Мёртвое тело почему-то не вызывало особенных чувств, и Герт запоздало удивился этому. Человек продирался через нехоженый лес, пускал себе кровь, тащил лёгкого, почти невесомого ребёнка — сколько он передумал во время пути, сколько в нём было страха, надежды, сколько боли он в себе нёс? Его отец сейчас выглядел так же. От этой мысли сердце ухнуло вниз, сжалось от давно привычного чувства вины, о котором Герт старался не думать. По крайней мере, он вышел к людям. Его лицо не выглядело ни особенно спокойным, ни облагороженным смертью, но понял же он, что его ребёнок теперь оказался в безопасности? — Что он там? — Бэзла тайком высморкалась, и Герт сделал вид, что не заметил этого. — Очень тихий. Наверное, даже слишком. У тебя есть братья и сёстры? Она помотала головой. У Герта их тоже не было — перед глазами снова встали стены комнаты, в которой он вырос, постукивание спиц матери, дробные шаги по лестнице, и он заморгал, прогоняя их. Нужно думать о деле — об Оране, о ребёнке на руках. О том, почему вся холстина, в которую он был замотан, была в засохшей крови. Младенец казался нездорово бледным. Бэзла смочила в дождевой воде край передника и обтёрла его перепачканные в красном щёки — тогда он открыл глаза и раскрыл рот, зашлёпал влажными губами, пытаясь поймать её палец. Ветер растрепал его белые волосы, и Герт не размышляя закрыл его собой. До чего странные у него были глаза. Такие светлые, прозрачные, как слеза — как у Феликса или Орана, только ещё чище. И зрачки… — Он мёртв, — дрогнувшим голосом сказала Бэзла, убрав руку, и тогда младенец впервые за всё время завозился, всем телом приник к груди Герта. — Мёртв, как люди Рыбохвостой. Она обтёрлась о чистый угол передника, оглянулась на тело. — А этот, как думаешь… Герт не знал. Ребёнок снова затих, пристально глядя на него снизу вверх. Вот почему старик разрезал себе грудь. Он кормил его — ребёнок должен есть, даже если ему нужно не молоко. — Он нёс его от Пальцев, — пробормотал он. — И выжил. Как думаешь, это потому что ребёнок… Герт не смог произнести нужное слово. Круглые щёки, прилипшая ко лбу светлая прядка — он сам мог бы дать ему своей крови, если бы понадобилось. — У вас нет мяса? — спросил он, прежде чем Бэзла ответила. Понятно было, о чём она думала — выкопать могилу для старика и туда же положить ребёнка. Зачем тот вообще нёс его к Дрехту? Боялся за него? Надеялся, что это можно излечить? «То есть тебя надо везти к Пальцам, я понял». Должно быть, это был не лучший разговор для постели, но Феликс всё равно завёл его. Не было никаких причин говорить о смерти, и Герт даже не сразу понял, что его любовник всерьёз даёт распоряжения о своём теле, если с ним что-то случится. «А зачем? Почему не похоронить, как обычно?» Тогда он уже привык к нему, к его отстранённости, к манере заводить странные монологи, которые Герт понимал только урывками — дела гильдий, проблемы с магистратом, клиенты с неумеренными желаниями. Младший брат и его лень; здесь Герт разбирался лучше, но чувствовал, что Феликс что-то недоговаривает. И в тот день он решил добавить вопросов, заговорив о традициях своей деревни. «Я слышал про человека, которого закопали как всех. Говорят, он выл из-под земли, пока его не отрыли и не пустили в море», — он передёрнул плечами и сел, скинув одеяла. «Предпочту не рисковать и упокоиться так, как завещали». Герт перевернулся на бок, провёл кончиками пальцев над его бледной кожей, не коснувшись её — пробившееся сквозь ставни солнце делало её ослепительно-белой, высвечивало все неровности. Даже странная тема разговора померкла перед тем, как ему хотелось коснуться её. Он сглотнул, потёр лицо, влажное от дождевой взвеси. Бэзла что-то говорила, уже держала в руках лопату, а он ещё думал о том дне. На мгновение его согрел тот образ — разлохматившиеся волосы, мелкие завитки, усыпавшие плечи, худая спина и серьёзный, спокойный голос, всегда серьёзный и спокойный, когда Феликс был с ним наедине. — Хочешь, чтобы он мучился вечно? Старик не за этим его сюда нёс, — сказал он, прервав Бэзлу. — И у тебя поднимется рука его закопать? Казалось, ей как женщине нужно было почувствовать особую нежность к ребёнку, но она ещё раз, как бы для проверки заглянула в затихший свёрток и сморщила нос. — Нет, я же не предлагаю его пытать — просто ты мог бы, ну… Она взмахнула лопатой и та со стуком отскочила от камня, чуть не попав ей по ноге. — Понимаешь? Не нянчить же его — да эти меня в лес с ним выгонят. Ребёнок был совсем холодный. Герт понял это только сейчас, и странно было бы ожидать от него иного, но он всё равно зачем-то покрепче прижал его к себе. Закопать, зарубив лопатой и понадеявшись, что это поможет ему упокоиться. Отнести в лес и оставить там — фата или дикие звери сами с ним разберутся. Старик прошёл сквозь чащу и остался почти невредим. Да, он умер, не дойдя до людей, но кто знает, от чего? Если идти через чащу, то можно даже сократить путь. Что-то такое было на карте, которую Герт смотрел у Скорцио — дорога вдруг делала широкий крюк, далеко отходя от реки, и возвращалась к ней, лишь когда лес заканчивался. — Так есть у вас свежее мясо? — спросил он ещё раз, и Бэзла с тяжёлым вздохом закатила глаза. — Отнесу его к морю. Мне всё равно туда идти. — Знаешь, остальные считают меня ведьмой, и наплели бы тебе с три короба о том, что я хожу в лес, но честно скажу — я не могу тебе пообещать, что тебя там не тронут, — Бэзла палкой начертила на закопанной могиле традиционный круг и выпрямилась, уперев руки в бока. Младенец лежал у частокола под охраной Брыжки, который, несмотря на нарисованные пятна над глазами, не проявлял никакой подозрительности к ожившему мертвецу. Герт хотел отнести того в дом на время, пока они хоронят старика, но Бэзла сказала, что тогда ребёнка кинут в очаг и дело с концом — и то, как за ними следили из-за полуоткрытой двери, когда они перетаскивали тело за дом, говорило, что девочка знала, с кем жила. — Ведьма, значит, — он обтёр ладони о грязные ренгравы, хрустнул поясницей — оказалось, он был совершенно не приспособлен к физической работе, а ведь он считал себя сильным мужчиной по сравнению с Феликсом. — А ты не мала для этого? — А ты хочешь, чтобы я собрала тебе сумку в дорогу, или обойдёшься без этого? — огрызнулась она и с усилием выдернула лопату из земли. — Пошли, тебе лучше оказаться в чаще не в кромешной ночи. Дождь прекратился, даже не смочив толком землю, но облака продолжали висеть под небом. Герт не мог бы сказать, где сейчас находилось солнце — сумерки сегодня точно наступят раньше вчерашнего. — Что это у тебя там? Амулет со стрелочкой? — спросила Бэзла, гремя посудой на кухне. Аделина выскочила оттуда навстречу Герту, едва не сбив его, ошалелыми глазами посмотрела на младенца у него на руках, на заскорузлые пелёнки, и прыснула вверх по лестнице. — А ты наблюдательная девочка, — ответил он, прислонившись к стене. Ребёнок пытался схватить его за палец, шлёпал бледными губами, напрягаясь всем телом, когда Герт подносил руку слишком близко к лицу. За всё это время он не издал ни звука. — Девочки ходят в школу, минейр. А я теперь… — она открыла дверь и протянула ему промасленную салфетку. — Уже не знаю кто. Так, значит, идёшь по стрелке, никуда не сворачиваешь. Понял? Она дала ему кусок сырого теста. Герт поднял на неё взгляд, но она уже говорила дальше — даже слова не вставить. — Покажи-ка, куда она указывает? Ясно. Дойдёшь до красной нитки, достань тесто, неси в руках. Ты поймёшь, что с ним делать. И вот ещё. Она вручила ему закопчённую кочергу. — С этим тоже разберёшься. Потеряешь — сразу возвращайся, в лесу без неё нечего делать. Она не поднимала на него глаз, смотрела то на младенца, то по сторонам. Герт поймал себя на мысли, что ей всего двенадцать или тринадцать лет, и она не мальчик вроде Орана — она такая маленькая. — И мясо для твоего сыночка. Ну, — она хлопнула в ладоши, оборвав и себя, и собравшегося поблагодарить её Герта. — Возможно, ты уже завтра будешь на месте, а возможно, тебя больше никто никогда не увидит. Сейчас я привяжу Брыжку, и уходи. С лестницы за ними следила Аделина. Герт встретился с ней глазами, когда Бэзла, глубоко вздохнув, быстрым шагом ушла на улицу. Остаться наедине с людьми, которые, казалось, не питали к ней ничего, кроме суеверного любопытства; когда отец Бэзлы сбежал, то оставил её почти в заложниках. Теперь она снова останется одна. Он с почтительного расстояния попрощался с Вереском, погладил Брыжку, виляющего всем своим тощим телом. Огляделся, никого не увидел и сунул под его миску свой последний стювер. Несмотря на целый остров посреди города, застроенный почти исключительно храмами, дрехтцы по большей части не были суеверны. Они могли пожертвовать своему любимому божеству небольшую сумму, если был повод, они отмечали некоторые праздники, некоторые даже всерьёз постились, но никто не жил так, будто боги могли в самом деле влиять на человеческий мир. Их время ушло навсегда. Исключением был разве что лес в дне пути от Дрехта. «Лес аккумулирует силу, а ей питаются малые божества», ответил Феликс на его вопрос о том, почему фата ушли отовсюду, кроме этого места. «Его хотели сжечь и расчистить место под пашню, но оказалось, что маги тоже пострадают. Просто поезжай на коче, если тебе понадобится добраться до Авергена». Мысли о Феликсе так и лезли в голову, пока Герт пересекал заросшую бурьяном вырубку. Человек, который был его семьёй последние годы; который казался тем, кто будет с ним ещё долго, даже после того, как он потеряет всю ценность как танцор и окажется выброшен из театра. Им ведь было неплохо вместе. «Сила — это память. Так появляются новые фата, некоторые их виды — это отпечатки чужой жизни». Почему-то Герту показалось, что Феликс был грустен в тот момент. Он так и не спросил, что такое фата для него — что он почувствовал бы, если бы лес сожгли? Всё тело ломило после вчерашнего и копания неглубокой могилы в мягкой земле. Трава будто нарочно запутывала его ноги. Почему он так срывался на Орана? Туман сгущался, но Герт заметил это, только когда оглянулся на постоялый двор и понял, что тот затянут лёгкой дымкой. У ворот никого не было; почему-то это кольнуло его. Никто не следил за тем, как он уходит. Почему он делал те вещи с котятами? Что заставило его поднять руку на них? Что было у него в голове? Если он отвлекался, то кочерга больно била его по ноге. Приостановившись, Герт повязал концы шарфа за шеей и уложил всё такого же молчаливого и неподвижного младенца в эту перевязь, потом поправил почти выпавший из его рта кусок изжёванной баранины. Лес стоял перед ним чёрной стеной. В этот раз у него не мутилось в голове, он осознавал каждый шаг — что бы ни преследовало его вчера, сегодня оно не напоминало о себе. Остановившись у его границы, Герт переложил кочергу в другую руку и проверил амулет, потом поправил перевязь и отрезал ещё один кусок мяса для ребёнка. Тянуло сыростью, палой листвой и снова чем-то металлическим, нездоровым — Герт посчитал это запахом сырого мяса и ребёнка, но потом сам себя одёрнул. Нечего успокаиваться раньше времени. Заходить под сень деревьев не хотелось, и Герт сначала отщипнул хлеба из сумки, потом выпил почти половину воды, пожалев о том, что оставил на постоялом дворе вино, лишь слегка подкислив им воду во фляге. Его затея с пешим переходом через лес казалась сейчас горячечным бредом. Лес аккумулирует силу. Герт потом переспросил это слово, и Феликс сказал «собирает». Накапливает. Казалось, он, даже стоя в десятке футов от густых кустов, обозначивших границу, чувствовал, как его овевает что-то древнее, что-то, от чего по спине шли мурашки. Ребёнок смотрел на него прозрачными бездумными глазами, посасывая мясо. Он всё ещё пытался выплюнуть его и поймать палец Герта, когда тот поправлял его пелёнки или убирал налипшие на лоб волосы, но в нём как будто не было ничего злого или опасного. — Вот они, ужасные фата, — пробормотал Герт себе под нос, и его голос прозвучал хрипло и дико, несмотря на то, что он совсем недавно промочил горло. — Пошли, я отнесу тебя к морю. Он не сразу заметил, как оставил туман позади. Идти по лесу было на удивление легко — кусты, цеплявшиеся за одежду, скоро сменились устланной листьями землёй, редким буреломом, который Герт то обходил, то перелезал, пачкая руки и одежду в сочном зелёном мхе, таком мягком, что порой он бездумно гладил его, проходя мимо. Здесь пели птицы, которых он никогда раньше не слышал. Он никогда не видел такого сумрачно-лиственного света, который колоннами стоял на просветах между деревьями; раньше ему не дышалось так свободно. «Вы фата, вы свет и ветер». Ноги сами несли его в чащу. Даже кочерга, казалось, потеряла свой вес — иногда он, опомнившись, проверял, не оставил ли её, но всякий раз она оказывалась в его плотно сжатом кулаке. В лучах света танцевали пылинки, и Герт впитывал в себя их медленный полёт, их сонную лёгкость — вот так, должно быть, выглядела магия. Сияющие искры гаснут и зажигаются снова. Мысли путались, но он понял это только сейчас. О чём он думал в последние минуты? О балете Солера, о том, что ни декорации, ни музыка не подошли бы настоящему месту, где могли бы развернуться его события. Балет не может быть реальнее реальности. Порой голоса птиц звучали как чьё-то пение без слов, заунывная мелодия, быстро исчезавшая в ветре. Герт вскинулся, вслушиваясь в шум леса, но кроме чириканья и несложных трелей больше ничего не было слышно. Ребёнок завозился в перевязи, и Герт запоздало понял, что давно не давал ему свежего мяса. Когда он поднял крышку с горшка, в который Бэзла положила баранину, в нос ударил лёгкий душок. — Сейчас, подожди, — он прислонил кочергу к дереву, размял оцепеневшие пальцы, удивляясь тому, как крепко он держал её. Искать нож в сумке и на весу отковыривать кусок мяса было непросто, особенно учитывая то, что почуявший еду младенец изогнулся дугой, хватая воздух губами. Неожиданно острый зуб царапнул пальцы, и Герт отдёрнул руку, едва не выронив мясо. Младенец голодно уставился ему прямо в глаза, выпростал ручку — случайно, конечно, слишком вяло и беспорядочно она махала, но прикасаться к нему теперь не хотелось. Умрёт ли мёртвый, если его не кормить? А если всё-таки кормить — станет ли сильнее? Из горла ребёнка вырвался сухой скрежет, какое-то кряхтение, и Герту показалось, что на его щеках проступила лёгкая голубизна. Палец слегка кровил, но царапина была совсем неглубокая. — Надеюсь, ты не начнёшь меня есть к концу дороги, — усмехнулся он, всё-таки вложив мясо в рот младенца, и тот сразу же вцепился в него и принялся сосать, как, должно быть, ещё недавно сосал женскую грудь. Очень осторожно Герт наклонился к ручью и ополоснул там запачканную и пораненную руку, потом взял кочергу и перепроверил, что ему это не показалось. Всё вокруг казалось каким-то расплывчатым, звуки как будто доходили до него с небольшой задержкой — вчера было намного хуже, но он ещё не дошёл до настоящей чащи. Она выросла перед ним так неожиданно, что он снова едва успел остановиться. Красная шерстяная нить покачивалась над орешником, которого здесь было просто засилье. Порой Герт срывал зелёные плоды лещины, больше для баловства— одной рукой их было не очистить. Кто-то тщательно очертил границу, протянув нитку так далеко, что она терялась из вида. За ней был такой же лес, как и тот, по которому шёл Герт — пышные кусты, голая земля, на которой изредка пробивалась травка, переплетение корней, одинокие поваленные деревья, укрытые мхом. Ни фата, ни диких зверей. Кроме птиц и белок с мышами Герт пока никого не видел. Начинало смеркаться, и он задался вопросом, водятся ли здесь волки. Темнота надвигалась стремительно. Он не так долго стоял перед границей — может, минуту или две, но, казалось, дальние деревья уже успели раствориться, сплавиться вместе так, что казались единым пятном. Пахло землёй и полынью, чем-то давно знакомым, почти детским. Так могли пахнуть сказки про фата. Когда Герт прижал ребёнка к себе, чтобы наклонясь пройти под нитью, тот вдруг изогнулся в его руках, едва не вывернувшись из перевязи. Из его рта пахнуло гниением, и это тоже был знакомый запах. Герт игнорировал его столько лет. Оран. Если задуматься (Герт размашисто шагал по склону, где не должна ступать нога человека), то от мальчика часто пованивало падалью. Феликс использовал травы, чтобы перебить этот запах, и чаще в их доме всё-таки можно было унюхать гниющую мебель, но сейчас Герта как будто отшвырнуло в дни, когда Оран был расстроен. Когда ссорился с братом, нерешительно поднимая против него голос. Сырая земля, прелые листья и падаль. Ещё немного, и он ослепнет. Герт понял это, когда не увидел своих же ног — лес сгущался, между кронами редко проскальзывал кусочек неба, и последние лучи заката, разгоревшегося перед самой ночью, мазнули по стволам сосен и погасли. Он ещё раз взглянул на амулет, неловко удерживая в руке и кочергу, и тесто, и пытаясь придержать кряхтящего ребёнка. Стрелка указывала вперёд, и ему впервые подумалось, что магия Феликса могла разрушиться; что, если она водит его кругами? Ноги налились свинцом. Вчерашняя усталость, сегодняшняя долгая ходьба по неровной земле — немудрено, что он хочет передохнуть. Что, если он просто присядет у этого дуба, такого тёплого, не успевшего остыть в ночной прохладе, и переведёт дух? Нельзя спать в лесах фата. Ночью здесь тоже были птицы. Одна из них выводила протяжную одинокую трель — никто не откликался на неё, не подхватывал, когда птица замолкала. Кто говорил ему про леса? Герт всё-таки потащился дальше, нашаривая дорогу перед собой. Феликс? Нет, он не любил разговоры про них, считал пустыми. Минейр Солер? В балете был человек, уснувший во владениях фата в праздничную ночь. Его танцевал Филип, от беспорядочных па, которые он делал по пробуждении, его щёки розовели быстрее обычного, и тогда под пудрой проступали пятна сифилиса. Птица запела снова уже ближе, чем раньше. Он так быстро шёл? Герт то и дело спотыкался, задевал стволы кочергой — да и себя тоже, на левой ноге у него теперь не было живого места. Про леса он слышал гораздо раньше. У него было такое чувство, будто он всегда это знал — и ещё кое-что. Сначала фата слышишь, потом фата видишь. У этого знания была даже мелодия — немудрёная детская песенка, подходящая для игр вроде догонялок. Может быть, он играл в них когда-то. «Ничего, что я не говорю о прошлом?», спросил он у Феликса, когда минул первый год, как они сошлись. Тот поднял взгляд от письма — Герт издалека мог угадать, что это его заказчик из Дамана, только он писал на такой белой и толстой бумаге. Внизу страниц были впечатаны сухоцветы, в этот раз лютики. «Я тоже не люблю о нём говорить. Мне всё равно, что с тобой было раньше». Слова, которые он хотел услышать. Феликс никогда ни о чём его не расспрашивал — обмолвился, что навёл справки ещё до знакомства, а детали его не интересовали. Герт тогда порывисто подошёл к нему, поцеловал в лоб, убрав с него непослушную прядь, и убрал из мыслей всё, что не относилось к Дрехту, к театру, к чёрному дому, в котором стены порой будто дрожали от памяти и силы. Однажды он проснулся и понял, что это сработало, и в нём не осталось ничего старого. Ему было нечего стыдиться и не в чем себя укорять. Он споткнулся о замшелый камень и едва не рухнул на землю, только в последний момент успев выставить перед собой кочергу. Казалось, его туфель порвался; Герт попытался дотянуться до него, но от усталости тело задеревенело. Куда делись уличные кломпы?.. Запах полыни и дешёвого серого хлеба, вот как она пахла. Мефрау Тильда — правда, это имя было только для них, для родителей Герта и его самого. Остальная улица старалась не замечать её, учила детей не дразниться, когда она выходила за своими нищенскими покупками, но те, конечно, всё равно улучали возможность швырнуть в неё комом земли, сгнившей картофелиной или чем-нибудь ещё, утащить вещи, вывешенные после стирки, или обозвать ведьмой. Мефрау Тильда рассказывала ему сказки про фата, потому что родители… Птица запела совсем близко, и Герт постарался убедить себя, что это действительно она — мелодия казалась слишком выверенной, слишком выразительной. Недоброй. — Хотя бы нет волков, — пробормотал он, хотя в любой момент кромешную темноту могли разрезать жёлтые глаза и он бы не удивился этому. Ребёнок возился в перевязи; нужно было дать ему ещё мяса, но Герту не хотелось останавливаться. Нужно сначала разминуться с этой птицей, которая направлялась к постоялому двору, не иначе. Впереди была опушка между деревьями, и лунный свет лился на неё толстыми тягучими столбами. Герт ускорил шаг, не обращая внимания на боль, которая вспыхивала раскалённым углём при каждом движении. Почему-то она его успокаивала. Мефрау Тильда танцевала. В прошлом, конечно — когда Герт её узнал, то из-за суставов она едва могла дойти до бакалеи на углу, и переплачивала там вдвое. Мама никогда туда не заходила — жалованья отца и её шитья едва хватало, чтобы оплатить половину дома, стирку, хлеб из общественной пекарни, и несколько уроков для Герта. Их семья покупала еду на рынке, в его бедняцкой части. Когда они подружились с мефрау Тильдой, всем стало легче жить. «Сначала услышала, потом увидела», — надтреснутый голос, голова подрагивает, как у индюшки; сначала он боялся её до жути, как и другие дети. «Потом заговорила, а потом навеки уснула». Он даже думал, что она может съесть его, проклясть родителей — чего ещё ожидать от такой уродливой карги? Когда она впервые пришла к его матери, он затаился на лестнице, ожидая услышать, что он дразнил её, кидался землёй, утащил её палку с порога (вообще-то последнее не было его рук делом, но откуда старухе было это знать?). Птица пела совсем рядом, откуда-то из-за деревьев по правую руку. Меланхоличный свист, сложный, распевный, и всё ещё звеняще одинокий. У Герта шли мурашки от него. «Он незлой мальчик, но непоседливый», говорила мама, и от этого у него падало сердце всякий раз, когда он это слышал. «Простите его, мефрау. Я поговорю с ним, но вы же знаете, какие мальчики…» «Хотела отдать спелое тесто — сделала лишку, сама столько не съем». У неё всегда был тихий голос. В груди что-то ныло то ли от птичьего пения, то ли от того, что он столько лет не вспоминал мефрау Тильду. Герт и родителей не вспоминал. Даже Феликс чаще говорил о своих, чем он — что он за человек? Как он мог просто забыть о них? Первого фата он сначала принял за поваленное дерево. Лунный свет мёдом обтекал его, оставляя глубокие тени — подогнутая к животу нога, руки, сложенные под щекой. Стёртое лицо, заросшее мхом, почти невидимое за молодой порослью. «Уснула и так и лежит там, смотрит сны о королевстве фата под землёй». Мефрау Тильда стала приходить к ним по вечерам. Герт больше не дразнил её, хотя не решался останавливать других. Когда взрослые собирались у стола, он сидел на лестнице, пристально следя за тем, чтобы старуха ничего не подсыпала родителям, не попыталась их околдовать. Фата были здесь повсюду. Он опёрся на дерево, и оно вдруг толкнулось в его пальцы живым теплом, кровотоком сильнее, чем бывал у Герта после долгой репетиции, когда перед глазами стояла горячая красная пелена и казалось, что сердце может лопнуть от собственного биения. Никто из них не обращал на него внимания. Герт, отдёрнув руку от дерева, шагнул вперёд и наступил на чью-то руку, приняв её за ветку; потом под его ногой хрустнуло что-то тонкое, тоньше сухого листа. Теперь ребёнок лежал в перевязи очень тихо, и это было хорошо — пение-свист осталось позади, за окаймлявшими опушку деревьями, но Герт чувствовал, что птица не удаляется. Она смотрела на то, как он ковылял по мху, папоротнику и вьюнкам, по телам, которые ещё откликались на прикосновения, но уже не жили. Он увидел в окно, как мефрау Тильда танцует. Он уже много раз видел, как взрослые делают это — на Большой площади в день солнца, у папы на работе, куда его взяли только однажды и где он устроил кавардак, заскучав и забравшись на чердак с щелеватым полом. Тот проломился под ним в самый неподходящий момент, и он рухнул внутрь какого-то зала, где учились дети старше него — пыль, щепки, длинные рваные царапины и ссадины по всему телу, и мама потом долго вынимала занозы из опухших и загнивших ран. У неё были осторожные пальцы. Как у Феликса, слой за слоем снимающего витки присохших бинтов. Один фата окаменел стоя, высоко подняв руку — нескладная угловатая фигура вся в сору и грязи, вторая рука давно отвалилась и лежала теперь внизу вместе с нападавшими ветками. Так когда-то стояла мефрау Тильда, закрыв глаза и не видя, что за ней подсматривает соседский мальчик. Она сделала несколько несложных па, и теперь это уже не было мерзко, пускай у неё тряслась голова, и она едва не оступилась, поднявшись на полупальцы. Тогда Герт ещё не знал этих слов, но они уже заворожили его — танец без зрителей, уродство старости и немощи, которые не исчезли, когда она медленно повернулась, сведя руки в кольцо, попыталась сделать арабеск, снова подняв руку вверх, и рукав упал, обнажив обвисшую с костей кожу и никаких мышц, только дряблость и истощение. Всё это не исчезло, но стало неважным, пока мефрау Тильда закрыв глаза танцевала для самой себя. Герт поднял руку и погладил деревянную щеку фата. Что, если бы он не увидел, как она повторяет какой-то старый-престарый урок? Если бы не досмотрел до конца? Лицо малого божества было спокойно, будто последние силы оставили его во сне, но его поза говорила о другом. Он увидел Бэзлу прямо за фата. Белая кожа под белым светом; ещё детская округлость тела, которая уже скоро должна сойти, вылепить женскую фигуру. — А что было дальше, минейр? — каркнула она, глядя на него пустыми серебряными глазами. Шаг — и она оказалась прямо перед ним. Свежая древесина, смола, земля и кровь, несколько прилипших пёрышек на губах. Младенец зашипел было из пелёнок, и это был неожиданно громкий звук, Герт едва не очнулся из-за него, но Бэзла быстро положила руку на свёрток и тот затих. — Бедная мефрау Тильда. Бедные твои родители. Голова Бэзлы дёрнулась с сухим щелчком, но тут же вернулась на место. Её лицо было куда красивее, чем днём — кожа была гладкой, как у хорошо отполированной скульптуры. — Рада встретить тебя здесь, — её зрачки расширились, увлекая его в пустоту, и Герт безвольно поддался им. Когда он сперва услышал, а потом увидел фата, у него не было шанса сбежать. Он с самого начала знал, к чему его приведёт балет. Мефрау Тильда была нищей, и его отец-музыкант тоже, и его мать, которая иногда бралась шить костюмы. Мефрау Тильда была больной до последнего пальца, иногда он сам чувствовал, как тяжело ей ходить. Мефрау Тильда когда-то была знаменита, но это ничего не принесло ей. Герт знал, что не станет солистом. Поздно начал заниматься, да и таланта у него не было — учитель сказал это сразу же, как увидел его, стоящего рядом с отцом, но согласился включить его в класс за дополнительную плату. Тогда оказалось, что танцы не были тем спокойствием, которое Герт увидел в лице мефрау Тильды. Поначалу в них были только страх, боль и разочарование в себе, в своём непослушном теле, которое не тянулось, не прыгало так, как нужно. Других хвалили, а он был прикован к земле, и мог только смотреть, как остальные летели вверх, к любви мефрау Тильды к танцу, к его бессмертию. По руке текла кровь. Младенец жевал его двумя прорезавшимися зубами, трепал как собака, а Герт мог только следить за этим, безвольно привалившись к ногам мёртвого фата. Бэзла стояла над ним и безучастно следила за тем, как его утягивает вниз, туда, где всегда была память о Мехельбурге, хотя он думал, что избавился о неё, вымарал из своей головы. Бэзле нравилось смотреть, как он мучится. Она улыбалась, хотя это была странная улыбка — разве могут губы так изгибаться? Был ли у неё такой широкий рот, когда они встретились у постоялого двора? Кочерга валялась где-то далеко позади. На мгновение всплыв на поверхность, Герт хотел было замахнуться ей на девочку, но её не оказалось под рукой. Он оставил её, перебираясь через какого-то фата, пока пение звенело в его ушах. Боль в руке умиротворяла. Вот как, значит, чувствовал себя старик перед смертью. Мефрау Тильда говорила, что он никогда не станет великим. Ей тоже было видно, что он не был слеплён для настоящего серьёзного танца — всё это видели, но только она и учитель не жалели его. Лучше бы он пошёл торговать в лавку. Его же звали — он был честным парнем, хозяин ему доверял, и можно было остаться в Мехельбурге, скопить на хороший дом, откормить родителей и мефрау Тильду. Даже в голодные годы лавочники не бедствовали, хотя и жаловались больше всех. «И все сны эти горькие, как полынь и соль. Как лекарство, которое не лечит». — Хорошо ты им отплатил. Думаешь, если спасёшь мальчишку, то исправишь это? — лицо Бэзлы плыло у него в глазах, трескалось грубеющей корой и снова разглаживалось. Фата сёл перед ним, наклонил голову к самому плечу. — Ты никогда не отмоешься. Они все сдохли из-за тебя, и они проклинали тебя, пока подыхали. Ты ведь не просто так здесь оказался. Ты знаешь об этом, Герт, хороший человек, которому всех так жалко, так жалко… Фата забулькал от смеха и Герт почему-то отметил, как редко у него растут зубы, как от улыбки его глаза становятся раскосыми, наползают на виски, будто его лицо было гибкой маской, натянутой на что-то, что Герт не мог себе представить. Что-то, что не обнажалось у фата даже после смерти. «Потому что ты слаб, Герт, а слабые страдают вечно, пока стоит этот мир», сказала мефрау Тильда голосом фата. Её лицо тоже было маской, которая неумолимо сползала, морщилась, как древесная кора. Он уехал, когда наступил голод. Отец давно бросил аккомпанировать в театре, нанялся в чернорабочие и приезжал домой не каждую неделю — дорога из пригорода, где он вместе с другими бедняками работал на каменоломнях, была долгая, легче было отсылать деньги с бригадиром, который бывал в Мехельбурге и соглашался заезжать к семьям. Мама шила больше, чем раньше, но новые станки отняли самую простую работу, и теперь каждый новый костюм отнимал у неё часть её зрения, ловкости её рук. Мефрау Тильда… — Не надо, — попросил он вслух, и собственный голос показался ему далёким, угасающим. — Что я тебе сделал? Останься он дома, согласись он стать лавочником — хорошая ведь жизнь, и с его талантом о другом и мечтать не стоило — и он прокормил бы их. Им не нужно было многого, до следующей весны им не хватило ещё одних рабочих рук. Но тогда он бы больше не полетел. Герт помнил, как решался на это — ни с кем не советуясь, только прикидывая, сколько денег принесёт мамино шитьё, насколько заметна её худоба из-под домашнего платья. Как мефрау Тильда почти перестала есть, обходясь только разбавленным молоком с ложкой мёда, если повезёт. Он всё видел и решил, что они справятся без него. — Хочешь посмотреть? — лицо Бэзлы давно сползло с фата, и он сидел перед ним полудевочкой, полузверем — угловатые колени, текучая кожа, темнота милосердно скрывала то, что Герту лучше было не видеть. — Ты столько лет их не видел, даже не писал им… Маленькая девочка из сказки мефрау Тильды, уснувшая среди малых божеств. Раз она пришла к ним, то, наверное, чувствовала себя очень виноватой перед людьми. Младенец продолжал сосать. Герт чувствовал каждый его глоток, хотя должен был уже притерпеться. Он сейчас вообще чувствовал всё так ярко, так ясно… Он умирал. — Откуда тебе знать? Ты же отсюда не выходишь, — спросил он, и фата отстранился от его лица и сощурился, как будто в удивлении. Как он мог забыть об этом? Даже Феликс — да что он, даже Дева-покровительница Вадерхайма не знала, что он оставил в Мехельбурге. Фата дурил его, издевался, почуяв его вину. Она набухала внутри, как налитая кровью опухоль. Всё это время она росла незамеченной, и теперь она убьёт его. Не фата. Всё, что он сделал, сейчас нагонит его и накроет собой, размозжит его, и потом наступит облегчение. Он с самого начала знал, что так и будет. — Не выхожу, — легко согласился фата и встал, загребя рукой узелок с тестом, про который Герт уже и забыл. Он откусил прямо от воняющего кислятиной куска — даже не откусил, а просто погрузился в него лицом с чавкающим звуком, присосался к нему, как паук к мухе. Лунный свет теперь падал на часть его тела, и Герт увидел, как переливается его кожа, как находят одна на другую блестящие жёсткие пластины. Знал ли минейр Солер, о ком написал свой балет? Видел ли их когда-нибудь? Лицо фата медленно закрылось, как оконные ставни, снова формируя человеческие черты. В его пальцах осталась тряпка, в которую было завёрнуто тесто, и он бросил её к себе под ноги, снова пристально глядя в лицо Герта серебряными глазами. Фата не замечал, что с его подбородка свисали длинные нити слюны. Тесто его не насытит. Все знают, что малые боги едят людей. — Не хочешь побежать? — спросил он, скрипучий голос шёл откуда-то изнутри, из складок коры там, где было подобие груди. — Может, убежишь. Ноги у тебя длинные. А что будет с Ораном? Фата снова зажмурил кошачьи глаза, искривил губы в улыбке — такую делают статуям в храмах, умиротворение, легко перетекающее в издёвку. Он не съел Бэзлу, хотя встречал её, и Бэзла знала, что Герт наткнётся на него — это что-то значило, но в голове мутилось. — Мне нужно в Пальцы. Знаешь их? Фата не шевелился. На секунду Герту показалось, будто тот вовсе растворился в тенях, и перед ним стоит то ли дерево, то ли безжизненное тело другого божества. — Я дойду до них, встречусь с мальчиком и вернусь к тебе. Голова фата медленно склонилась набок — достигнув плеча, она продолжила поворачиваться вверх подбородком, шея неестественно удлинилась. Сквозь полуприкрытые веки сияли серебряные глаза. Серебряные как июльские поля под луной. Герт попытался сесть ровнее, вырвал свою руку у младенца и тот отцепился от неё с сочным чмоканьем. Мир вокруг покачнулся, но не сильнее, чем от пары дюжин фуэте. — Договорились, фата? — Пойдём, человек, — шершавая ладонь крепко ухватилась за его руку, всю изжёванную младенцем, и Герт не удержался от стона, когда грубая кора прошлась по свежим ранам. Фата легко поднял его с земли, неотрывно глядя в глаза. — Утром будешь у морской богини. К утру младенец затих, убаюканный тонким птичьим свистом. То, что они пытались поставить в Дрехте, их фантазии про малых божеств были смехотворны, Герт теперь видел это так же ясно, как профиль фата, острый, угловатый, вечно текущий и ломающийся. Что они теперь знали о них, люди нового века? Что они думали о себе, о своей возможности передать их лёгкость, их хищную грацию, их вневременье? Он потратил свою жизнь просто так. Фата лизнул его длинным языком, из его рта пахло цветами, выросшими на крови. — Ноешь хуже девчонки, — удовлетворённо сказал он, закрыв пасть — то есть всё лицо, всего себя, и прежде чем Герт ответил, перед ним снова стояла голая Бэзла с горящими белыми глазами. — Твоё море. Дальше не пойду, там черви. Он похихикал, как будто сказал очень смешную шутку, передёрнул белыми и ноздреватыми, как опара, плечами. За ним занимался рассвет. Герт заморгал от бьющего в глаза света — ночь сжалась в единую точку, словно нить, ушедшая в стежок швеи. Налетевший ветер принёс запах моря, и боль в груди охладилась. Фата растворялся среди деревьев, не трогаясь с места. Герт вынул свою ладонь из его застывшей руки, взглянул на неё, заранее страшась того, что мог увидеть, но рана оказалась неожиданно маленькой. Несколько чёрных от запёкшейся крови точек, припухшая и покрасневшая кожа — он ожидал другого. — Я вернусь, — сказал он вслух, хотя рядом не было никого, кто мог его услышать. Лес не ответил, и Герт, морщась от одуряющей ломоты в ногах и спине, даже в руках, начал медленно спускаться с пригорка, направляясь к двум высоким и тонким скалам, розовеющим в рассветных лучах.