Хорошие люди

Водоросли касались его лица, щекотали его, качаясь в подводном течении. Темнота лежала на нём непроницаемой пеленой, вдавливала в устланное водорослями дно. Лежать было уютно. Вокруг него тесным кольцом легли другие дети Рыбохвостой, погребальные саваны казались зелёно-чёрными под толщей воды. Все были погружены в неспокойный болезненный сон, кроме Орана. Он лежал рядом с ним, держась за его руку, недлинные волосы колыхались вокруг его головы лёгким облаком; таким же облаком поднималась кровь из раны в груди, смешиваясь с водой и оставляя железистый привкус во рту. Оран оказался таким же маленьким, как во сне, приснившемся ему в гарнизоне — дети Юле всегда были невысокими, Феликс так и не перерос пошедшую в отца Фриду — но здесь, под водой, на ладони Рыбохвостой его лицо было чистым и здоровым, не искажённым неизвестной травмой. Когда он умер, то его челюсть была на месте; Иво добыл её уже потом. Он открыл рот, чтобы обратиться к нему, и наверх устремились последние пузырьки воздуха. Вода заполняла его лёгкие, распирала их, и это было единственное ощущение, ещё отличавшее его от остальных. «Человек здесь». Мысль пронизала их всех, и глаза спящих открылись, уставившись в пустоту над ними. «Дитя здесь». Оран смотрел на него так, как не смотрели ни родители, ни братья и сёстры. Возможно, порой такой взгляд бывал у Феликса, когда тот замечал, что несмотря на имя мёртвого брата, он не был им на самом деле. Феликс жалел об этом. Оран — нет. Был ли это Оран или через его глаза на него смотрела Рыбохвостая? Что осталось от него, умершего так рано и так давно, кроме отголоска моря, которое полировало его кости? Он чувствовал его ладонь своей. Что-то кололо кожу, зажатое их руками; что-то округлое и зубчатое. Проржавевшая насквозь шестерёнка, источенная водой до хрупкости снежинки. Божество внимало ему. Он чувствовал его медленные, неизъяснимые мысли, как прибой прокатывающиеся по дну, по толще воды, по каждому плетению и узлу внутри него. Ещё одна, и его сознание развеется под его весом, как кровь из раны Орана. Воду медленно затягивала гнилостная муть. «Договор нарушен», сказал он. Боль в груди почти утихла, и его охватывало то же сонное, предсмертное оцепенение, что и божество. Рыбохвостой снова почти не было; её присутствие рассеивалось, и у её сна был вкус гниющих плетений. Ему не ответили, но ещё продолжали слушать. Опустив взгляд, он увидел, как ноги постепенно скрываются в течении, растворяются в нём так же, как растворялась Рыбохвостая. Пока она слушала, он ещё существовал. «Забери своих детей, и люди разберутся с чужаками». Разберутся ли? Ощутила ли она его сомнение, или для неё оно было слишком мимолётным, чтобы хотя бы осознать его? «Смерть». Темнота позади Орана дрогнула и сместилась; вспорхнула ещё одна стайка рыб, потревоженная движением огромного века, заросшего водорослями и ракушками. «Договор. Смерть». Она смотрела на него пустой глазницей сквозь взвихрившуюся муть. Глазное яблоко давно вытекло, его очертания теперь виднелись ниже — переплетение чего-то прежде живого, исполинских нервов и вен, обнажённая носовая кость, белеющая в тёмных водах, и истекающие порченой силой плетения. Посмертия больше не было. Было угасание рядом с богиней, которая прежде обещала его, и лицо Орана подёрнулось той же печатью разложения. Испугавшись, что потерял его, он сжал руку, и ладонь брата слегка дёрнулась, отвечая на прикосновение. Шестерёнка впилась в кожу, и в воде рассеялось ещё облачко тёмной взвеси. Если Рыбохвостая умрёт, договора больше не будет. Сколько ещё просуществуют её дети? Что придёт после неё? Чем станут мёртвые, когда она рассеется? Его коснулся отголосок силы Рыбохвостой и по коже от него прошла волна разложения. Чистая сила не должна так делать; он ощутил далёкое, ускользающее как сон сожаление. Люди обманули её, заключив с ней договор, и теперь она растворялась так же, как веками растворялись фата, врастала обездвиженным телом в кости давно умершего божества под ней. «Договор», сказал он. Веко дрогнуло, и по нему снова прокатилась волна её мысли — вопрос? Ожидание? Вес её внимания едва не рассеял его, и он замолк, цепляясь за остатки себя. Ладонь Орана ещё удерживала его; он ещё чувствовал её. Едкая гниющая сила так и жгла плетения, растворяя и уничтожая их. Так быть не должно. Наверху загрохотали пушки. Со дна, такого глубокого, что не была видна даже освещённая солнцем поверхность, выстрелы нельзя было ни увидеть, ни услышать, но он почувствовал раскалённые добела ядра, будто они прошли рядом с ним, с его истлевающим телом. Он чувствовал их так же, как Рыбохвостая. До него докатился отдалённый грохот. Где-то зашипели волны, принимая в себя обломки скал; мёртвые вжались в устланное водорослями дно, как испуганные дети. Люди Пальцев сами навлекли это на себя. Пустая глазница выжидающе смотрела на него. Он хотел набрать в грудь воздуха, но лишь глотнул ещё воды. Вкус соли и водорослей стал для него почти родным за эти годы с Ораном. Сжал ладонь брата; толща воды дрогнула от лёгкого движения Рыбохвостой, подавшейся к нему навстречу, когда он сказал первые слова нового договора. Когда он сказал последние, то увидел краешек её улыбки. Пронеслись ещё ядра, рука брата таяла, как пригорошня песка под водой, и последним, что он осознал, была смявшая его радость. Потом темнота накрыла всё, и никого больше не стало.