Хорошие люди

— Нельзя у вас сделать те же чары, что у нас с Карлом? Дышать нечем. Фрида расположилась у окна, прикрыв ставни так, чтобы оставаться в тени. От неё несло навозом и потом; стоило ей обтереться платком, как влага снова выступала на её лице и шее, на прикрытом кружевами декольте. Запустив её в дом, Феликс подал ей таз с холодной водой и вернулся к своим чертежам, разложенным на полу гостиной. — Они вступят в конфликт со всеми остальными. Нет смысла переделывать всё ради пары недель в году. Это был один из его любимых заказов — не нужно возиться с материальным воплощением заклинания, никаких механизмов, не встающих на место деталей, закончившихся шурупов и стёкол. Просто составить чертёж заклинания, который потом создадут где-то ещё. Встав на колени перед расстеленным листом бумаги, Феликс окинул его взглядом, выискивая ошибки. Кажется, смена обстановки пошла ему на пользу — все узлы соединялись правильно, не было разрывов и соперничающих нитей. Отличное заклинание для слежки, похожее на обычное охранное плетение. Когда-то он сделал несколько десятков подобных, пока не переключился на то, чем занимался сейчас. Фрида снова утёрла лоб смоченным в тазу платком; в последние годы она располнела и сейчас расплачивалась за это. — Что скажешь о Карле? Она всё же настояла на том, чтобы тот дал себя осмотреть лицензированному врачу из гильдии. Деньги Карла купили ему внимание человека, который лечил правительство и знать, но тот то ли не смог помочь, то ли счёл это ниже своего достоинства. Феликс полагал, что вторая версия правдивее, несмотря на врачебные и гильдейские клятвы, и в таком случае едва ли кто-то из медиков согласится взяться за Карла. — Очевидно, его фата умирает. Ничего не поделаешь. Фрида поморщилась, отвернувшись от него к незатопленному камину. Ей хотелось услышать другое; Феликс задался вопросом, сколько в её досаде было страха, и сколько любви к этому человеку, с которым она так и не завела настоящей законной семьи, с которым у неё не родилось детей, кто пугал её когда-то и, возможно, продолжал пугать даже сейчас. — Ты ведь чему-то научился у своего мастера, — глухо сказала она. Занавеска слабо колыхалась в горячем воздухе; в саду что-то брякнуло о порог — должно быть, кошки. — Может, ты попробуешь… — Я не медик, Фрида, — её плечо дрогнуло, когда он поднялся и положил руку на него, но она не отстранилась. — Здесь я не лучше других. Ты знаешь — я не могу. — Ты ведь понимаешь, что будет, если он умрёт, — помолчав, Фрида развернулась к нему, подол её платья обтёрся о его ноги — упругое скользящее прикосновение шёлка. — Твои плетения тебе не помогут, и если я стану вдовой, то тебе придётся хуже, чем мне. Так что, пожалуйста, Феликс, прошу тебя — постарайся, ты ведь любишь непосильные задачи. И тогда этот дом, и твой танцор, и наш Оран, и ты, Феликс, твоя трусливая шкурка — всё останется цело. Попробуй вылечить его. Как угодно. Боги, Феликс, ты же не просто так притащил этих кошек. Она впервые за много лет была готова заплакать перед ним — Феликс сжал губы, увидев, что её глаза наполнились слезами, и она быстро смахнула их, размазав по руке. Его старшая сестра, главная в их доме, когда родители уходили, та, кто никому не давала спуску ни из младшего поколения Янсенов, ни из соседских детей, пусть те были взрослее и сильнее, сейчас умоляла спасти её Куницу. Что ещё ему оставалось? Приехав в Дрехт, Фрида привязала его к себе крепче, чем в Пальцах. — Мне понадобится вся твоя помощь, — он убрал её непослушные волосы за ухо, сжал руку, и Фрида мрачно кивнула, отведя взгляд. Вздохнув, она снова просветлела лицом, и перед ним опять была прежняя Фрида Янсен, хозяйка борделей и пансионов, женщина, которая ничего не боялась. — Всё, что попросишь, братец. Нам надо выбраться из этой переделки, — она улыбнулась, перешагнула через тубус, лежащий в стороне от чертежей — Феликс подобрался, ожидая, что она непременно споткнётся об него — и вышла из комнаты, обмахиваясь веером. — Не провожай меня, сама справлюсь с твоей дверью. Неожиданно сильный сквозняк обдал его, заставив зажмуриться, и Феликс вдруг осознал, что теперь, несмотря на жаркий день, ему стало зябко. Обтерев ладони о ренгравы, он развернулся к разлетевшимся чертежам. Тугой скользкий ком страха и стыда в груди был как старый друг, явившийся без приглашения. *** — А что я сделаю? — Марк с грохотом опустил кружку на залитый пивом стол и обтёр губы рукавом — Феликс наблюдал за этим с затаённой брезгливостью, как всегда, когда они выпивали вместе. Во время зимнего карнавала Марк становился ещё неопрятнее, чем обычно, и уже ко второй пивной превращался в человека, к которому Феликс старался не прикасаться без необходимости. — Ну сверхурочные, заказ большой — Элиас в своей гильдии не самая большая шишка, ему что, отказываться, когда предлагают работу? Ты сам сколько спишь? — Когда как, — пиво здесь было неожиданно приличное. Когда они с Марком договорились встретиться у ратуши во второй день карнавала, он не собирался пить — лишняя трата денег, которых и так не хватало, чтобы обеспечить и себя, и Фриду, но первая кружка исчезла сама собой, и теперь Феликс поймал себя на том, что почти закончил вторую. — Если нет ничего срочного… — То всё равно не спишь вовсе, — закончил за него разрумянившийся Марк. Жарко горящий факел рядом с ним отбрасывал на его лицо красные отблески, щёки лоснились от выступившего пота и масла от пирогов. — Как он тебе? Феликс поднял бровь, не сразу поняв, о чём речь, и Марк взглядом указал на перстень у него на пальце. — Всё, поддался греху? — усмехнулся он, ковыряясь в обёрнутой в промасленную бумагу еде. — И что думаешь? Теперь он не мог его ударить. Пнуть под столом в пах, разбить коленную чашечку, расквасить нос в лепёшку, опустить тяжёлую кружку ему на пальцы — Феликс представил, как было бы приятно это сделать, и молча отхлебнул вдруг пресного, с горьким осадком, пива. Марк больше не был его подпевалой; когда они вышли из стен академии, то стали равными, и такое обращение тот больше не стерпит. Украшенная перстнем рука налилась болезненной тяжестью, и снять его Феликс тоже не мог. — Будто твой к тебе не лезет. Все они одинаковые, — бросил он, и перстень, казалось, заблестел ещё ярче в свете факелов и фонарей. Он получил его от мастера на прошлой неделе, когда они вернулись от графини — одной из немногих аристократов, которые ещё открыто оставались в Дрехте. Её беременность протекала тяжелее, чем полагалось по срокам, прошлые заканчивались выкидышами и мертворождениями, и к ней приходилось ездить каждые несколько дней. «Я не должен был получить эту пациентку», сказал тогда мастер, пока Феликс разбирал его саквояж и готовил новый, для визита к больному подагрой. «Кто-то не хочет увидеть этого ребёнка живым». Феликс тоже подумал об этом, пока стоял за ширмой, ожидая конца осмотра. Графиня казалась здоровой женщиной; в Пальцах и не такие рожали — его собственная мать тому пример. Причина могла таиться в организме, и мастер постарался бы её отыскать, или в недоброжелателях, и с этим они тоже могли справиться. Может, пятеро других детей и погибли, так и не родившись, но этому повезло с врачом. «Возьми. Не буду лишать тебя отгулов, но пускай он будет у тебя». Перстень мягко переливался массивным камнем, неуместно старинный и, без всяких сомнений, куда более дорогой, чем Феликс заслуживал. «Не снимай его, когда выходишь. Если на тебя нападут…» Феликс сгрёб перстень и молча надел его на палец, отвернулся обратно к шкафу с микстурами. На что он засмотрелся? Рука чесалась от плетений, спрятанных в металле, защитных и для слежки, не иначе, и на душе было так паскудно от того, что на секунду он вдруг почувствовал радость от подарка мастера. Нужно думать не об этом; может, он и ведёт себя, как мужеложец, но он никогда им не будет. Потерпеть этот фарс, выучиться медицине, и выжать из мастера всё, что тот может ему дать. — Элиас-то? Нет, он приличный человек. У него и дети уже есть, так что он только приглашает меня к себе на ужины и рекомендует мне девушек для семейной жизни, — теперь Марк смотрел на него с сочувствием, от которого на душе становилось ещё хуже. — Ничего, женишься ещё и забудешь про это. Кто виноват, что ты так хорош собой? — Не смешно, — шум карнавала начал действовать ему на нервы, перстень казался тяжёлым и жарким, хотя Феликс мёрз, несмотря на пиво и факелы. — Мне пора. — А твой не отпускает тебя надолго, — хмыкнул Марк, и едва не подавился, когда Феликс всё-таки задел его, выбираясь из-за стола. — Эй, осторожнее! — И ты себя береги, — пробормотал Феликс. Под ноги лезли беспризорники и собаки; он толкнул лоточницу, и та обругала его в спину. В горле першило, но виноват был чад от костров, не иначе. Он долго плутал по улицам, выбирая те, что были потемнее и потише; казалось, прохожие видят, как он изменился после той ночи в охотничьем домике. Что-то стало иначе, и он всю жизнь боялся, что так и будет, если он позволит этому случиться; потом он долго убеждал себя, что у него не было выбора. Когда он кружным путём вернулся к дому мастера, тот был в гостиной, и слуги пытались остановить кровь, льющуюся из глубоких ран у него на груди. Феликс навсегда запомнил её цвет на белых плитках пола и свою мысль, промелькнувшую перед тем, как он бросился помогать промывать и зашивать раны. Пожалуйста, пускай не умрёт ещё и он, неуместно подумалось ему тогда. Остаток того вечера и последующая ночь почти полностью изгладились из его памяти. Казалось, он хорошо помнил подвал с фата, который едва не стал последним, что он видел в своей жизни, помнил первые операции, где присутствовал и ассистировал — возможно, за восемнадцать лет он запомнил много того, чего не хотелось хранить в своих мыслях. Но то, как он дрожащими руками очищал раны и накладывал швы, как перевязывал грудь мастера, одновременно желая узнать, что произошло, и боясь этого, уже на следующий день казалось сном. Это был горячечный бред, из которого он вынес только животный страх того, что всё повторится. Он снова будет один, и на его руках снова останется мёртвое тело в остывающей крови. После того как дыхание мастера стало глубоким и ровным, Феликс сел на кровати, стараясь не потревожить его. Вылезать из-под одеяла не хотелось — зима выдалась морозной, и камины не справлялись с холодом, исподволь захватывающим себе поместье. Выбравшись из постели, он оглянулся на мастера и подтянул одеяло повыше, скрыв его перевязанную грудь. Кровь пока не пропитала бинты, но у него всё равно прошёл по коже холодок при мысли о том, какими были эти раны — чудо, что им удалось вытащить все дробинки самим, очистить раскрывшееся взгляду мясо от грязи так, что до сих пор не развилось серьёзное воспаление. Внутренние плетения были нарушены, но мастеру предстояло положиться на природу в их восстановлении. Доверять другим медикам было уже нельзя. На цыпочках отойдя к маленькой комнатной библиотеке, он по дороге пошевелил угли в камине и накинул на себя шерстяную шаль, так и оставшееся здесь после самой первой ночи, когда он не решился оставить мастера с прислугой. Всё зашло слишком далеко, чтобы тогда он смог уйти к себе, перевязав и обработав раны. Он был важен, ему верили — сколько ему пришлось вытерпеть, чтобы добиться этого? Сев в холодное кресло, Феликс поморщился от собственных мыслей. Если бы мастера убили в ту ночь, всё это было бы зря. Иностранная книга о сердечных болезнях открылась там же, где он её оставил. Феликс убрал с лица растрепавшиеся волосы и глубоко вздохнул, перечитав абзац, на котором остановился вчера. На удивление сердце находилось не по центру груди, как ему всегда казалось — даже в учебниках академии писали именно так, хотя что с них взять. Попав в библиотеку мастера, Феликс окончательно разочаровался в своём образовании. Сердце могло располагаться поперечно, косо или вертикально; какое практическое применение могло быть у этого знания, если взять живого, не вскрытого ради эксперимента человека, пока что было решительно непонятно. Он попытался определить, где оно было у него, сверяясь с примерными указаниями плохо переведённого с даманского текста — по всему выходило, что правее, чем он думал раньше. Собственные плетения, ещё не набравшие силу после лечения мастера, грели кончики пальцев. — Учишься даже сейчас, — он вздрогнул от голоса и сунул книгу за себя, захлопнув её громче, чем намеревался. — Зачем тебе это? Мастер сел, подоткнув подушку под себя и поморщился от боли в ранах. — Мне показалось было, что я полностью исцелился. — Я принесу настой баранца, — Феликс привстал в кресле, но мастер взмахнул рукой, и он послушался. Ему было не сбежать. — Что там у тебя? «Анатомическое исследование о движении сердца и крови», понятно. Не сложно? — Не сложнее, чем другие, — Феликс вернул книгу обратно на полку, пробежался пальцами по соседним — эта библиотека была интереснее той, которой мастер разрешил ему пользоваться. По большей части там были книги о фармакологии, чтобы он быстрее научился делать лекарства, и он закончил с ней к ноябрю, читая по ночам и во время работы в лаборатории. — Я привык разбираться в таких текстах. — Похвальная тяга к знаниям. Жаль, что она так часто оказывается наказуемой. Мастер замолчал, о чём-то задумавшись. Феликс сел на край постели, поправил одеяло, отведя взгляд на тлеющие угли в камине. Как так вышло, что он испугался, увидев его в крови? Кому-то другому Феликс мог бы сказать, что он боялся за своё место, за неисполненные толком планы, но когда он вытаскивал пинцетом осколки пуль, у него сжималось сердце не из-за планов и места. Тогда он боялся не за себя. Как он позволил себе привязаться к нему? Он замёрз, даже несмотря на одеяло и чулки. Феликс поёжился, против воли подумав о тепле мастера, но его размышления прервали вопросом. — Зачем тебе это, Феликс? — Знания расширяют мир, — подумав, сказал он. Его личный мир, тот, в котором ему не придётся быть мальчиком на побегушках у магов — если он постарается, если приложит усилия, то какая-нибудь лазейка найдётся. Порой он чувствовал её кончиками пальцев, ощущал совсем рядом, ожидающую, когда он проделает себе дорогу к ней. — Люди не любят, когда их мир расширяют. Что, если тебя осудят? — в вопросе как будто было что-то ещё, но Феликсу было не до разгадывания их подтекста. Две ночи почти без сна, волнение за мастера, зябкий воздух поместья, который проникал под одежду, пропитывал её собой… Повязки можно было не трогать ещё час или больше, если им повезёт и если мастер не будет возиться. Возможно, ему удастся подремать хотя бы сейчас. — Меня не заботит, что думают другие. Чужая рука легла ему на волосы, пальцы зарылись в них — странное, забытое ощущение из детства. Больше в то утро мастер ни о чём его не спрашивал, и они долго пробыли вместе — сладко-горькое воспоминание, о котором Феликс старался не думать, как и обо всём, что происходило в те годы. Жара тлетворно действовала на него. Свернув чертёж, Феликс вложил его в тубус и запечатал воском; в горячем воздухе даже звуки, казалось, разносились иначе — шорох упаковочной бумаги раздражал, и в этот раз он даже изменил своей обычной аккуратности. Выходить на улицу не хотелось — чем старше он становился, тем меньше нуждался в отвлечении, но Фрида ушла, не дождавшись, пока он закончит, и свалить отправку заказа на сестру было уже нельзя. Работа спасала от мыслей. Феликс открыл это ещё во времена академии — тоска по дому и страх перед одноклассниками сильнее и умнее себя отступали, когда он брался за учебники, и чем больше он учился, тем меньше поводов для беспокойства у него оставалось. Попав к своему первому мастеру, он чувствовал себя свободным, только когда сидел в лаборатории, следя за медленно выпаривающимися отварами, и поглощал книгу за книгой, избегая даже прерываться на еду. Воспоминания отступали, когда он сосредотачивался на деле; потом он нашёл и другие способы держаться подальше от них, но работа была надёжнее, чем близость других людей, чем уход за садом или алкоголь. В последнее время он всё равно слишком часто погружался в свои мысли. Что-то менялось — возможно, он становился старым. Чаще всего фата использовались для того, чтобы перераспределять жизненную энергию, которая застаивалась у больных органов. После этого сердце могло биться в нужном ритме. Не всегда это срабатывало — те, кто мог воспринимать человеческую речь, зачастую были слишком крупны и независимы, а договориться с малыми не представлялось возможным. Знахари действовали наугад, надеясь, что выбранное божество поймёт, что от него требуется, и согласится на симбиоз с человеком, и пациент или выздоравливал, или встречал свой конец. Лучше всего было обсудить это с Иво, но едва ли тот смог бы объяснить на бумаге подход к этой процедуре, учитывая, что до сих пор переписка с ним держалась исключительно на их сёстрах, которые читали ему письма от Феликса. В любом случае вряд ли подсаживание нового божества помогло бы Карлу — тогда этот вариант уже попробовали бы. Феликс обошёл лужу на мостовой, последствие попыток соседей сбить жару, и направился к Рыбной площади, чтобы от неё попасть к зданию биржи. Феликс всегда привлекал к себе внимание. В Дрехте сохранялось архаичное предубеждение против Рыбохвостой, пускай её владения давно были отодвинуты на много миль от города, и когда Феликс впервые сошёл с кочи, то почувствовал себя вернувшимся в Пальцы, до того много взглядов привлекали его волосы. Потом он примелькался местным, и в последние годы был нужен только своим конкурентам. Хотя невидимое присутствие людей Карла останавливало от общения с ним, Феликс начал ощущать, что эта защита истончалась с каждым днём всё сильнее. На улице стало неприятно, хотя он не мог бы сказать, что именно изменилось. Биржа Дрехта находилась на границе между портовыми кварталами и зажиточной частью города. Здание было новым, в отличие от авергенского — Феликс слышал, хотя и никогда не видел своими глазами, что его построили в храме первородного божества. Было в этом нечто кощунственное даже на его взгляд. Впрочем, храмы с просторными святилищами действительно хорошо подходили под биржи, а каменные стены становились защитой от жары. До закрытия биржи оставалось не больше получаса, и она кипела лихорадочной активностью, как разворошённый муравейник. В главном зале, из которого в основном и состояло здание, люди разбились на давно устоявшиеся группы — Феликс проходил мимо фермеров, промышленников, мимо банкиров и представителей гильдий, стараясь при этом дышать пореже. Наверняка потом его голову охватит мигрень; голоса сливались в резкий, слишком громкий гул. Ему следовало бы обратиться к клерку и уточнить состояние своих активов, но Феликс обошёл выстроившуюся к одной из двух высоких конторок очередь и направился дальше, к свободным капитанам. — Мне нужна перевозка груза до Гейсберга, — сказал он, повысив голос, чтобы его услышали. Могло показаться, что это было тщетно — как и в остальной бирже, здесь люди громко и настойчиво обустраивали свои дела, перебивали друг друга, перебивали чужие ставки, звали клерков-помощников, чтобы заверить сделки, но это впечатление было обманчивым. Феликс поймал на себе взгляд невысокого рябого человека в суконной моряцкой куртке, и вместе с ним отошёл в сторону от остальных. — Какой груз? Идём в Гейсберг через Востильский пролив, но трюмы почти заполнены. — Только это. Как зовут вашего капитана? — у Феликса уже были мысли на этот счёт, нашивки на куртке собеседника казались отдалённо знакомыми. Он редко работал с Гейсбергом. Северный сосед свободных провинций был слишком далеко, и там хватало своих магов — в отличие от Авергена, Мехельбурга, даже заокеанского Дамана, Феликс почти не знал капитанов кораблей, которые ходили туда с товаром. К тому же скорее таких следовало искать в Авергене, а не в речном Дрехте, но полагаться на посредников, которые доставили бы чертежи туда, а потом нашли перевозчика, он не хотел. Биржа была хороша тем, что сюда допускались только люди с бумагами. Печати на свидетельстве о владении кораблём были подлинными, и среди имён владельцев Феликс увидел знакомое — и само название судна напоминало то, с которым он уже имел дело. — Фата Туманная разбита? — поинтересовался он, возвращая бумаги старшему помощнику капитана. Тот цыкнул сквозь щербину в зубах, заметно смягчившись после того, как прозвучало название корабля. — Села на мель недалеко от Тразиля. Капитан всё мечтает её снять, но у старухи слабое днище, так что до верфи её не дотащить. Теперь ходим на Фате Летучей. Феликс кивнул и, встретившись взглядом с клерком, жестом попросил его подойти. — Предлагаю стандартную плату за малый груз. В сопроводительном письме есть имя и адрес получателя, за доставку его расписки в получении установим дополнительную плату. Валюта или акции? Клерк уже достал из сумки бланк для коносамента и привычно пристроился возле стены, чтобы нацарапать на нём условия договора. Судя по белому платку, завязанному на рукаве, он не был сотрудником биржи и работал на себя — Феликс заметил это слишком поздно. Придётся заплатить как за его услуги, так и за официальную печать, и по традиции все эти платы лягут на отправителя. Это не говоря о сумме для уплаты пошлины — за чертёж ему заплатили приемлемые деньги, но переправка заказа стоила добрую четверть от них. К счастью, старший помощник выбрал оплату акциями, и Феликс выписал ему расписки на несколько долей, понадеявшись при этом, что к моменту, когда корабль вернётся в Дрехт, их стоимость упадёт. Сейчас доли акций, которые стали предоплатой, торговались за хорошие деньги. Забирая свою копию коносамента, он подумал вдруг, что едва ли через несколько месяцев его будет волновать стоимость акций, и на мгновение истерический гул биржи, всё это время подбиравшийся к крещендо перед закрытием торговли, заглох и отстранился. Он направлялся к выходу, когда сквозь охватившее его оцепенение пробился голос Марка. Сначала Феликс хотел проигнорировать его, но тот нагнал его и фамильярно похлопал по плечу. — Какими судьбами, Фриз? — Феликс с неохотой остановился. Мимо шли другие участники торгов, и им с Марком пришлось посторониться, чтобы не стоять у них на пути. — Как всегда, в день выплаты жалования я иду и покупаю себе пару луковиц, — Марк похлопал себя по карману, из которого торчал уголок именной расписки на передачу тюльпанов. — Ты тоже? Феликс проглотил этот вопрос, больше занятый странной головной болью, которая в этот раз дала о себе знать тошнотой и белёсыми пятнами перед глазами. Марк, разумеется, знал, что ему уже давно никто не платит никакого жалованья. — Я что хотел спросить, Янсен, — Марк на секунду замолк и придвинулся ближе, бросив взгляд по сторонам. — Уступи нам Орана. По-хорошему. — Что? — сначала Феликс подумал, что к зрительной ауре добавились слуховые галлюцинации, но по лицу Марка прочёл, что не ослышался. — С чего бы, скажи мне? — У парня всё получается. Сколько тебе ещё осталось вертеться? Не губи брата, Янсен. Ты знаешь, я всегда нормально к тебе относился… — Поэтому я и отправил его к вам в подмастерья. Что-то было не так в людях вокруг них. Феликс невольно потёр висок, пытаясь найти в бесформенных, быстро сменяющихся плетениях то, что привлекло его внимание, промелькнуло на границе ощутимого. Не угроза, но он всё равно влил энергию в прежде дремавшие защитные чары. — По старой дружбе будем считать, что ты мне ничего не предлагал, Марк, — сказал он и отступил от него, собираясь уйти. Что дало Фризу повод надеяться на другой ответ? Долго думать об этом не приходилось — Карл, всё Карл и его маленькая империя, которая всё ещё стояла только по инерции. — Мне пора. — Хотя бы на наш банкет его отпусти! — окликнул его Марк в спину, и Феликс снова приостановился. Тот воспользовался этим, чтобы в два шага нагнать его и взять за рукав, и Феликс едва подавил порыв стряхнуть его руку. — Кстати, тебе привет от Лудо — помнишь Лудо Винке? Он хотел передать тебе… — Оставь при себе. Ты имеешь на это не меньше прав, чем я. Марк хмыкнул, и Феликсу снова подумалось, что тот давно не был с ним таким фамильярным — возможно, в те времена, когда он остался без своего первого мастера, когда его поместили под следствие… Тогда Марк Фриз тоже смотрел на него свысока. — У нас с Лудо нет никаких проблем. Мы выросли, работаем вместе, на одну гильдию. Подумай на досуге, что это будет значить для Орана, Феликс. — Подумай о том, что Лудо едва ли в курсе, что вы оба из гильдии часовщиков и механиков. А может, только это его и останавливает. Марк всё же разжал пальцы, и Феликс оставил его, не дожидаясь ответа. Защитные плетения впустую сжигали силы, и долго находиться здесь не было смысла — получится ли поймать карету сейчас, когда все разъезжаются с биржи?.. Воспоминание о Лудо Винке оставило неприятное послевкусие; Феликс редко думал о том, что жертва их издевательств не только сохранила магический потенциал, пускай и едва не утратила его, но и работала теперь над теми же вещами, что и он. Странная ирония судьбы. Нагретая солнцем улица обдала его жаром, как хорошо наполненное плетение. Феликс закрыл глаза рукой, спускаясь по выбеленным ступеням, вслепую двинулся в сторону ближайшей площади, где ещё могли остаться кареты, и остановился, разобрав в мельтешащих сгустках энергии вокруг то, что привлекло его внимание изначально. Структура и оттенок плетений, которые он прежде хорошо знал, снова промелькнули где-то рядом. Остановившись на полушаге, Феликс развернулся к ним — к человеку, который был ими. Защитные чары откликнулись на участившееся сердцебиение и по телу прошла волна ломоты от того, как они вобрали в себя ещё больше силы; Феликс стерпел это, удержавшись от гримасы боли. — Минейр Этье. Меня считали виновным в вашем убийстве. — Но оправдали, — время и солнце состарили его лицо, добавили белых волос, и, не почувствовав его дар, Феликс мог бы пройти мимо, не узнав его. Сейчас его плетения уже поблёкли, перестав быть такими заметными. — Польщён, что ты ещё помнишь меня. Он ещё отчётливо помнил, как стоял на лестнице, глядя на лежащее под ней тело. Они приняли роды у графини, тяжёлые роды, кровавые настолько, что мастер настоял на гемотрансфузии — рискованной процедуре, слишком новой, чтобы её решались применять на людях. По крайней мере, на людях такого положения, как бывшие графы. На руке Феликса ещё горели отпечатки пальцев роженицы, в попытке выжить она, не имевшая магического дара, инстинктивно тянула из него силу безо всяких плетений. Она родила младенца и послед, мастер передал их акушеркам, наложил швы и вышел из комнаты, чтобы поговорить с его сиятельством. Больше Феликс не видел его живым. Солнце пекло так, что мигрень, казалось, захватила всё тело. Мастер открыл дверь кареты, жестом приглашая его сесть в неё, и Феликс так и поступил.