Reverse! Omens

Описание: Ртуть имела достаточную плотность, а Азирафаэль — такую же моральную непробиваемость и жесткие задвижки языка. У ртути был целый ряд особенностей — единственный жидкий металл, несколько токсичный из-за таковых испарений, которые видны только под люминесцентным светом, тяжелый из-за плотности, — когда-то он считался лекарством от сифилиса, хотя и был медленным, мучительным самоубийством — ангел его знает, кто из людей до этого додумался, но Азирафаэль — один из немногих демонов, который умел оборачиваться в нечто существенное, в его же случае — как раз в лужицу разумной ртути — еще долго на это плевался. А вообще, у стахановца — безобидного бесенка, опасные испарения который выделял только в состоянии лужи и в жарком климате, — с ртутью был и некоторый ряд особенностей — это относительно небольшая температура замерзания и, в целом, спокойствие, если их не трогать. Вот только эти схожести доставали иногда больше проблем, чем пользы. Например, из-за острой чувствительности ко всему холодному, что часто грозило демону развоплощением, из-за чего его не всегда можно было куда-нибудь впихнуть — какая жалость. Вот только если с холодом люди со временем нашли способ бороться, подминая природу под себя, то вот со спокойствием, как пульс покойника, была одна проблема — из-за особой смеси апатии, пассивности и замкнутости, демон частенько молчал, зачастую утаивая самое влажное. И это, черт подери, довольная гадкая функция — особенно для так называемых земных агентов, кем Зира и подрабатывал — только от их новостей Ад смел думать, куда делать новый шажок и где надо повернуть в другую сторону, подальше от этих пернатых ублюдков, которые были во всем не правы. Все началось с того, что однажды, когда Зира законно отдыхал в своей человеческой квартирке, к нему внезапно ворвались три архангела с пламенными мечами — они кого-то искали, и, как демон догадывался — ошиблись адресом. Задумчиво почесав репы, райские твари оставили одного из них — странного рыжего чудика во вполне себе земной модной одежде — наедине со стахановцем — чтобы тот его допросил, очевидно так. Сначала ржавый посмотрел таким презрительным взглядом на Азирафаэля, словно и вовсе сомневался в его умственных способностей — а потом достаточно резко приблизился к Зире и наколдовал фотку какого-то адского герцога — определенно, когда-то демон его знал, но отчего-то забыл. — Знаешь его? — поинтересовался он, уже не сдерживая какую-то торжествующую ухмылочку — нет, ну точно ненормальный. Возможно, именно тогда падших и совершил свою главную ошибку — когда случайно коснулся лихорадищимися пальцами просто теплых пальцев с хорошим, и, определено дорогим, маникюром из золотых блесток — либо же его главной ошибкой была честность — редкое качество для демонов. — Впервые вижу, — равнодушно бросает Азирафаэль, внимательно всматриваясь в смутно знакомые черты. — Уверен? — недоверчиво фыркает архангел, не сдерживаясь и больно сжимая пальцы стахановца, немного царапая его острыми ногтями — демон на пробу пытается выдернуть руку и хватка становится сильней. — Точно. В любом случае, прямо сейчас, я его всем равно не вспомню, — с толикой равнодушия бросает Азира — а потом его рука выпадает из разжавшейся хватки. — Ну смотри, — фыркает архангел, после чего фотография исчезает, а вслед за ней — уходит и сам небожитель, как-то неоднозначно покусывая губы, смотря в сторону адского существа — и, опреденно, этот взгляд ему ничего хорошего не сулил. Жаль, что Азирафаэль не умел никогда толковать чужие взгляды — в частности кривые и косые. Сначала все было хорошо. Ну… Какое-то время от тех странных событий. Азирафаэль понимал, что, определенно, что-то там у архангелов с тем демоном произошло, и даже несмотря на то, что его так и подмывало рассказать от этом хоть кому-нибудь, он упорно молчал, морщась, словно у него была сильнейшая головная боль. Если бы демоны друг другу доверяли, а уж тем более рассказывали о всех странностях… Определенно, Ад бы был другим, да и был бы уже не Адом, а каким-нибудь альтернарвным Раем, в который все бы стремились попасть — но увы и ах, реальность такова, что стахановца от нее уже начинает подташнивать, словно он случайно поглотил одного из питомцев его начальника, этого… Архидемона Гавриила с его новыми зверушками Азирафаэль особенно не переносил — по большей части потому, что когда он замечал, что что-то у Зиры не так, он сразу же лез к нему в душу со вполне благими намереньями — разобраться, в чем причина, может, даже, и помочь — и от этого стахановца начинало коробить еще сильнее, чем до этого. Нет. Он не скажет. Не его это ума дело, и уж точно не Гавриила, и, не дай боже, не Сандальфона. Все в порядке. В порядке же, верно? Определенно, он так думал, потому что сначала все было сравнительно неплохо. Первые странности пошли тогда, когда в районе, где обитал Азирафаэль, начало как-то очень резко шманить запашком архангела — это был запах грудного молока матери для новорожденного, в которое кто-то взял, и, случайно добавил огромное количество змеиной желчи — просто неловко дрогнула рука, когда кто-то занёс керамический сосуд над сцеженной пищей для младенца, и какая жалость, что у этого сосуда было сколото дно — желчь сразу начала заливать собой молоко, отравляя пищу младенца — а нерадивый некто этого сразу не заметил. А когда заметил — вылил близ районарайона фавелы Азирафаэля. Сначала демон очень удивился, когда почувствовал это впервые — а потом вся его природа обострилась — ангелы и демоны узнают запах друг дружки из тысячи, и, судя по логике, где-то недалеко поселился архангел — только какой-то… Не ангельской природы, что-ли? Быть может, недавно пал? Да нет. Даже если бы и так, то молоко бы так чисто и свежо не шманило. А яд бы ощущался острее. Или бы вообще ощущался только яд, а молоко бы уже давно все иссохло — а значит, это все еще как-бы действующий архангел. Определенно, именно тогда бы стоило уже всерьез задуматься и донести — но Азирафаэль и тогда решил промолчать. Впервые стахановец реально забеспокоился, когда однажды вернулся домой — а вся его дверь была исцарапана. Страшно исцарапана. Словно бы царапал или волк, или даже медведь, а стоило Азирафаэлю коснутся пальцем наиболее поверхностных — он с шипением отдернул руку — его обожгло чем-то святым — и это больно. Но с дверью в любом случае что-то делать надо было — кто-то, кто, видимо, пытался проникнуть, кроме того, что сорвал ее с петель, еще и умудрился сломать ему замок, вывернув металлическую ручку. — Прелестно… — шикнул сквозь плотно сжатые зубы Азирафаэль, после чего щелкнул пальцами — и дверь встала на свое место, ручка и замок починились — а вот царапины как были, так и остались — похоже то животное, что покаряболо ему дверь, предварительно вымочило свои коготки в святой воде — приятного в этом мало, особенно для демона, и черт его знает, выветрится ли это «чудо» или нет. Кажется, вот тогда и стоило бы набраться смелости и сказать, нашептать Гавриилу, что у него, Сатана их обоих подери, крупные такие проблемы — пока они еще не проявились, но, черт подери, навясчиво так маячат перед глазами и отдают запашком архангела. Или же, быть может, стоило и вовсе сказать еще раньше, тогда, когда те трое только ворвались к нему? Нет. Определенно — нет. Проблемы Азирафаэля — проблемы только Азирафаэля и ничьи более. Хотя все равно немного страшновато. То было раннее утро, может, часа 4 утра — Азирафаэль лежал на спине, не двигаясь, словно мумия, бессмыслено смотря на побелку потолка — он бы и рад сейчас спать, но одной из его физиологических особенностей была сильнейшая инсомния — бессоница, проще говоря, и она часто мешала демону жить — ведь в моменты сильнейшей усталости, когда организм требовал покоя и сна, разум не хотел отключаться — и в такие моменты он валялся безэмоциональной куклой, слабо морщась — сил как-бы не оставалось, но они бесполезно тратились без возможности их востановить. Вот и сейчас было нечто такое — только устало не тело, а голова — он сейчас постоянно думал о райском запашке и этих царапинах на двери и это… Нервировало. Кто и зачем это сделал? Какие цели он преследовал? Была ли это случайность или намеренно? Были ли это те райские психи, как в прошлый раз, или некто новый? Тогда он запахи не почувствовал — похоже архангелы просто убрали свой запашок — очевидно для неожиданности — но сейчас вонь материнского молока и змеиноф желчи нервировала и нервные окончания, и воспаленный мозг — да и думать о таких вещах, часа так в 4 — удовольствие так себе, на самом деле. Уже заранее зная, что не уснет, демон лежал в джинсах и футболке, отставив деформированную обувь куда-то подальше — сейчас она была бессмысленна, но, стоило признать, что без мягкой подушечки под выгнутой стопой было уже как-то не привычно. А когда в полной темноте и тишине раздался настойчивый стук в дверь, демон вздрогнул и перепугался, едва не свалившись с края дивана — какому черту он понадобился в это время? Закусив губу, Азирафаэль максимально бесшумно сел, свесив ноги, не уверенный, есть ли смысл идти и открывать — мало ли, кто там, и кому он в это время понадобился — но с другой стороны, он может нарваться и на более крупные неприятности — мало ли там начальство или сам Сатана! Щелчок — и Азирафаэль мгновенное оказывается одетым, а потом в его руке образуется свеча, которая освещала собой все голубоватым пламенем — и он бесшумно скользит к двери, морща острый носик — тот самый запах, запах грудного материнского молока и змеиной желчи завонял еще сильнее, находясь в откровенную рядом. Когда он резко распахивает дверь, вцепляясь пальцем в лакированную поверхность, лишь бы не упасть от слабости и тряски конечностей, у него из рук едва не выпадает импровизированная свечка — в морду ему врезается пышный и роскошный букет. Сначала Зира не понимает смысловой нагрузки — потом доходит. Флориография. Странная штука, на самом деле — язык цветов. Азирафаэль не понимал её ценности, ведь это глупо — выражать свои мысли и чувства быстро загнивающими вениками. За долю секунды, демон успевает охватить их цветовую гамму — белый, коралловый, бордовый, бело-красный… белая — «Преклоняюсь перед твоей чистотой» или «Мои чувства и намерения к тебе чисты»; коралловая — «Я горю страстью к вам»; бордовая — «Я очарован вашей красотой» и «Вы слишком красивы»; бело-красная — «Мы должны быть едины» или «Мы мыслим одинаково»; А еще по семь штук в каждом сорте. семь — «Я хочу чтобы ты была моей». — Не рановато ли, архангел? — усмехается Азирафаэль, перебирая пальцами эти несчастные отростки. — Вау, ты язык цветов понимаешь? — интересуется небожитель, не сдерживая ухмылочку. — Ну так, немного. Разбираюсь, — отмахивается Зира, чуть морщась. — Да ну. А говорят, что все демоны необразованные, — подмечает архангел. — Не решено правды, — отзывается падший — Ну так и что? Зачем пожаловал? — Познакомиться хочу. Больно ты мне в душу запал, — честно признается пернатый — Я — Кроули. — Азирафаэль, — без особой радости отзывается стахановец и все-таки пускает этого Кроули к себе в квартиру. — Ты после падения не менял имени? Прелестно, — мурлычет архангел. — Многие не меняли, — отмахивается Зира, а потом, не особо думая, приглашает Кроули на кухню — где-то у него водка завалялась — одновременно с этим его рассматривая — белая джинсовка, мужские туфли из змеиной кожи, огоромная курчавая копна цвета коррозии, лицо прикрывают очки с мутно-розовыми стеклышками, а изящные пальцы украшены ногтями сусальным золотом… Он выглядит неплохо. И вроде бы — безобидно. Не решен галантности, еще и с букетом приперся… Вот об этом точно никому не следует рассказывать. Кроули оказался очень… Интересным. Двуличным. Дуальным. Страстно нашептывал на ухо любовный бред — и шептал откровенные пошлости, постоянно царапая маникюром кожу рук. Дарил подарки на безвозмездной основе — и обещал однажды взять сполна за все подарки. Страстно любил — и искренне ненавидел, шипел ядовитые проклятия. Он был такой… Определенно, Азирафаэля он удивлял — как можно занимать высокий пост в Светлом совете и быть таким грешником? Кроули смел приставать к демону с самыми непристойными предложениями, любовно гладил по жестким бокам, толстому позвоночнику, перекошенному размаху плеч, игриво куча кривые пальцы и сильно сжимал сексуальные колени на кривых ногах… — Не ломайся, бесенок, — шипел архангел в белое и тонкое ушко, опрокидывая чернила на белую кожу щек оккультного — Ты же демон. Чего тебе стоит переспать с архангелом? — Боюсь обжечься о твои святые яйца, — морщился Азирафаэль, скрывая ладонью приоткрытый рот, задерживая дыхание. — О, я с радостью послушаю, как ты будешь стонать и кричать, — хихикает Энтони, прижимаясь плотнее, немного приспуская очки, показывая глаза злого и оголодавшего змия. — Потом послушаешь, когда демоны и ангелы вступят в затяжную войну, — отзывается Азира, становится лужей ртути, позволил себе на миг любовно обволокнуть ботинок из собрата этого змия и вытекает из-под него, в душе немного сожалея, что им нельзя. Энтони лишь недовольно хмурится, обиженно фыркает, но позволяет демону уйти. Пока что позволяет. Рано или поздно, но Кроули бы все равно сорвался. И он сорвался. Возможно, даже поздно. Было резко, грубо, больно, жестко. Безжалостно. Смазкой служила слюна. Удовольствием — беспамятство и наркотический кумар. Определенно, возможно, будь это все на трезвую голову и по более обоюдному согласию — было лучше, легче, приятнее. Кроули, конечно, совесть не грызла. А Азирафаэля изнутри грыз яд и архангельская сперма, глубокая усталость и какая-то тоска сосала под ребрами — было немного обидно, практически не чувствовалось. Энтони, конечно же, уходит — у него есть на сегодня ещё дела. — Я позже зайду, — бросает архангел — и исчезает, оставляя в воздухе запах изнасилования, материнского грудного молока и змеиной желчи. Когда Гавриил оказывается перед дверью Азирафаэля, он очень удивляется, ощущая запашок архангела и мотив изнасилования. «Неужели он пернатого ублюдка завалил?» — с надеждой думает Гавриил, а потом отгоняет такие соблазнительные мысли — Азирафаэль на это физически не способен. Но… А запах? В прочем, завидев, что стало с темной дверью, архидемон удивляется еще сильнее — в конце концов, не чахоточный же это сделал? А зайдя в не запертую квартиру, он от удивления даже забывает хотя бы нахмуриться — везде разбросанные вещи (Азирафаэля!), поверхности страшно исцарапаны, а сам виновник сидел на кухне — с унылым выражением лица, в ранах и синяках, дрожащей рукой наливал водку в треснувший стакан. — Во имя Сатаны, чахоточный, что у тебя тут произошло? — удивляется Гавриил. Зира смотрит на него, долго молчит, трагично поджимает обескровленные губки — приходит к выводу, что его его молчание привело к тому, к чему… Привело. Не желая никому ничего говорить, упорно прикусывая язык, он сам дал этому ангельскому паразиту тело для процветания. — Знаешь… — тихо шепчет Азирафаэль — так тихо, что Гавриилу приходится напрячь слух, чтобы услышать — Мне надо тебе кое-что рассказать… Это надолго. Это определенно на долго