Reverse! Omens

Описание: Не успел мир оправиться от войны, которую позже окрестят «первой мировой», как наступает время эпидемии кошмарить мир. Имя ей — испанка, которую, в последствии, признают самой лютой. Именно этот загадочный грипп сталкивает лбом к лбу Кроули, который отыгрывает роль врача, и Азирафаэля, которому выпало амплуа медсестры-сатанистки, и их главная задача — не убить друг друга, а заодно и не подхватить испанку — благо, что история об Азирафаэле и туберкулезе стала для всех примером и уроком. Черт его знает, с чего это началось на самом деле. Хотя, как позже выяснится, и черт не знал. Говорят, что первые случаи были еще в 1916, но вот реальные демонстрации начались в 1918. Кроули войну, а заодно и первых нулевых пациентов, как-то пропустил — с интересом следил за супругами Кюри, и следил бы дальше, если бы начальство не приказало переодеться в докторишку с опытом и затесаться к людям, чтобы понять, что за хрень у них происходит. Сказано — сделано, и именно по этому, Кроули, одетый и запакованный в марлевый намордник (новшества, конечно, хорошо, но старая добрая отключка рецепторов и даже иммуной системы никогда не подводила) шел за медсестричкой, которая торопливо вводила его в курс дела — едва ли архангел ее слушал — потому что увидел картину, из-за которой явно потерял покой на многие дни. Всадники апокалипсиса. Нет, Кроули именно их не боялся — представшая картина была просто достаточно жуткой. Война сидела, прислонившись спиной к какой-то тележке, тяжело дышала, представляя жуткое кровавое месиво, переодически срываясь на истерический смех-бульканье — а рядом сидела — или сидел? Кроули так и не понял, какой пол у прямого правоприемника старушки Чумы — Загрязнение с зелёными плесневелыми пятнами по всему телу, которая веером обмахивала Войну, жутко зловоня — картина тоже жуткая. В прочем, скоро картина стала еще менее радостной — всадники апокалипсиса, завидев архангела, начали ехидненько улыбаться и даже махать ему конечностями. Разлагающимися. Чужими. Энтони от неожиданности даже затормозил и начал агрессивно потирать глаза — а когда снова взглянул на то место, никого там уже не было. Тем временем медсестра все никак не затыкалась: — Еще вам надо подружиться с нашей главной медсестрой. Именно подружиться, иначе она вам сильно усложнит жизнь, — в её голосе появилось искреннее сожаление — Она, по своей сущности, гениальная женщина — просто слегка того… Ну… Не очень адекватная. — В плане? — искренне удивляется Кроули — он, конечно, много разных людей видел, со всеми общался, но такие отзывы видел впервые. И это настораживало. — Носит все черное, Дьяволу молится, несчастных мужчин совращает. И, видимо, от стыда лицо прячет за черной маской и седыми локонами. А еще у нее как-то шапочка с головы ветренной слетела — а макушка — черная-черная, точно выгоревшая! И глаза мутные — как у покойницы… С каждым новым словом лицо архангела все сильнее вытягивалось — он знал лишь одного человека — демона — который по описанию был таких параметров. Медсестра тараторила и дальше: — Она ещё ходит вечно злая, нахмуренная, рычит на всех, а ещё все, кто попадает к ней, умирают — но мужчины отчего-то хотят, чтобы именно она их курировала! Представляете? — Да уж… Кхм, где я могу ее найти? — поинтересовался Энтони. — О! У нее скоро должен быть перерыв, может, и встретитесь, — ответила девушка. Она его нашла сама — словно бы специально искала. Энтони тогда разговаривал с одним стареньким доктором — чесали языками, что это самая страшная кара Божья — вот только архангела специально подослали сюда, чтобы понять, что же за херня тут происходит — Рай думал на Ад. Сначала, услышав стук длинных острых каблуков, ему показалось, что ему это показалось — а как только в дверях появилась фигура, он понял, что ему это не показалось. То была высокая молодая женщина, — назвать её девушкой язык не повернется — и её фигуру соблазнительно обволакивал непроглядно черный халатик медсестры с очень короткими рукавами, который едва-едва доходил до середины пышных бедер, и ее непозволительно большая грудь слегка выглядывала из черной робы, соблазнительно трясясь даже при малейшем движении… В прочем, белая полоска бедра едва была видна — настолько у нее были плотные и длинные черные чулки, на которых были черные матовые туфли, от которых свод стопы был неестественно выгнут — а длинный острый и тонкий каблук заставлял ее пышный и крепкий зад выпячиваться ещё сильнее… На руках, в прочем, тоже едва был участок голой кожи — черный бархат соблазнительными перчатками был много выше локтей. На шапочке, черной тканевой повязке и на халатеке было по красному кресту — только этот крест был намного темнее и как-то сильно складывался в крест Иисуса… Медсестра была права — только локоны были не седыми, а ярко-белыми, и складывались в интересную прическу с сильными завитками, прикрывая левый глаз — и всем едва был виден только правый — бледный, мутно-голубой, с черным мешком под глазом, который на белой коже был особенно виден — а на макушке была смешная, миленькая и маленькая черная шапочка с вышеупомянутым крестом. На вытянутой белой шее была черная нитка, которая уходила глубоко в соблазнительный бюст — архангел чувствовал, что в этих, прости Господи, сиськах, пряталась перевернутая звезда Сатаны. Единственный доступный глаз, увидев Кроули, не был шибко удивлен — просто недоволен. — Здравствуй… Те. Кое как выдавил Энтони — он видел много соблазнительных женщин, но эта была самой лучшей. — Здравствуйте, — кивнула она, говоря достаточно приглушенно из-за плотной маски. — О, Мисс Ностра, вы вовремя, — как-то больно радостно отвечает старичок, в откровенную рассматривая медсестру — Знакомьтесь, это наш новый врач — Энтони Дж. Кроули. — Не могу сказать, что рада знакомству, — холодно отвечает женщина, после чего протягивает руку для рукопожатия — Фелл Ностра. Главная медсестра этого… Места. Кроули отчетливо уловил слово «Гадюшника», но, прикусив губу, крепко вцепился в руку Ностры, начав достаточно агрессивно пожимать ей руку, возможно слишком откровенно наслаждаясь колыханием огромных грудей. — Я бы и «рада» поболтать, но у меня еще много дел. Возможно, увидимся… Позже… — и, гордо вырвав руку, а заодно частичку души архангела, уходит, оставляя Кроули наедине с этим сырым чувством внезапно накрывшего греховно возбуждения, да стареньким доктором. — Хорошенькая, да? — посмеивается дедок — Как думаете, уважаемый, ее вера ей позволяет ходить по рукам? — В смысле? — удивляется Энтони. — Ну, в смысле, как думаете — проституция в сатанизме разрешена? — Хотел бы я знать… Кроули, похоже, поплыл. Архангел не хотел, чтобы вспоминая Азирафаэля, ему каждый раз вспоминалась эпидемия испанки — и этот греховный образ замкнутой медсестры-сатанистки. Но при этом он также понимал, что в общем-то да, именно этот образ он и будет вспоминать. Благо, что весь день он был изолирован от… Ностры — они работали в разных крыльях госпиталя — но вот вечером, когда они встретились уже наедине, Энтони испытал жгучую ревность и праведный гнев — хотя в душе и не понимал, почему же. — Ты выглядишь… — начал архангел, а потом несчастно поджал губы, не зная, чего сказать, пряча глаза в пол — ему было совестно смотреть в глаз демону, а стоило только немного приподнять взор — и перед рептильими глазами сразу же возбужденно колыхались эти великолепные сиськи… — Как шлюха? — без эмоций хмыкает Азирафаэль, складывая руки даже не на груди, а под ней, заставляя архангела тяжело сглотнуть — На то и расчет, змий, — и спокойно пожимает хрупкими плечами. — Азирафаэль… Это слишком, — пытается его образумить Кроули. — Считай это испытанием плоти, — хихикает Ностра — и Энтони с удивлением отмечает, что сам Азирафаэль звучит намного более низко и хрипло — после туберкулеза уж точно. — Ты мне лучше другое объясни, змий, — подает голос Фелл, не скрывая плескающегося веселья — Вот это вот все — ваших рук дело? — Нет. А разве не ваших? — замечает Кроули, выразительно вскинув брови. — Ну как сказать… — тихонько хихикает Ностра — По факту — не моих, и даже не их. А на документах… Скажем так — я подписался под этим. — Врешь в отчетах? — Да. Словно бы ты нет. И Фелл спокойно пожимает плечами. Какое-то время они еще стоят и молчат — а потом, развернувшись на каблуках, Ностра бросает «Ладно, еще увидимся», и под оглушительный стук уходит, оставляя архангела одного. Когда у них появилось свободное время, Ностра бросает медсестер где-то позади себя, быстренько перехватывает Кроули и уводит куда подальше — а потом, пока змий заваривает себе чай с медом, она рассказывает: — Её симптомы были настолько необычны, что заболевание диагностировали изначально как холеру, брюшной тиф и лихорадку денге. Испанка вызывала, наряду с повышением температуры, хрипами и кашлем, кровотечение из слизистых оболочек и кровохаркание, отёки, боли в различных частях тела, сыпь в неожиданных местах — например, на крестце. Кроме того, многие заболевшие испанкой страдали от поражений сердечно-сосудистой и нервной системы! — Азирафаэль умудряется даже активно так жестикулировать руками, что ее груди особенно сильно колышаться, а Кроули едва успевает подбирать слюньки — Я тут по дольше тебя, и ее стремительное развитие застала, — более спокойно объясняет он. — Ты про это с таким восхищением говоришь… — негромко отзывается он — Про туберкулез ты менее радостно говорила, — и не без ухмылочки замечает, как Зира морщится. — Так туберкулезом я лично переболел… А к испанке подошел более грамотно. — Хоть что-то хорошее… И на какое-то время оба замолкают, думая о своем. Спустя некоторое время, Кроули все-таки спрашивает: — А ты тело после туберкулеза менял? Просто при нашей… — «последней» ее назвать было нельзя — оба понимали, что она далеко не последняя — Прошлой встрече ты стал более хриплым. Ну… В плане голоса. — М? Нет. Я действительно сильно охрип, — спокойно пожимает плечам демон — Вроде, немного, получше стало, но все еще похрипываю. Долго им разглагольствовать не дали — сначала прибежал какой-то медбрат, сообщив, что там требуется вмешательство Ностры, из-за чего она, слишком соблазнительно и неспешно встав, удалилась — а Энтони с открытой пастью следил за этой слишком широкой задницей, пытаясь банально не возбудиться. Очень скоро становится ясно, что ситуация вышла из-под контроля — а в норму приходить даже и не думала. Демон — демонесса? — и архангел, выдыхались, конечно, не так быстро, как люди — но тоже уставали, а потому, когда появлялась возможность — валились трупами на любую поверхность, проклиная кого-то, кто был за это ответственен. — Это же издевательство! — жалуется Кроули, вытирая пот со лба. — Причем не прикрытое, — шипит Ностра, падая головой на плечо Кроули, безжалостно сминая белые локоны. И у архангела сейчас идеальный обзор, но он все равно старается не смотреть — потому что боится не сдержаться и… Нет. Не посмеет. Как минимум не сейчас, когда бушует загадочный вирус, стремительно выкашивающий всех. Меньше всего Энтони хотел еще раз встретить хоть кого-то из всадников апокалипсиса, но, как-то между сменами выйдя на крыльцо — посидеть, подумать, пострадать — он натолкнулся на Загрязнение — словно бы она — он? оно? — его поджидала. — Привет, пернатый, — поприветствовала она его, преграждая собой путь. — Здравствуй, — поморщился в ответ архангел, устало припадая спиной к старым деревянным доскам. — Чисто из рабочего интереса — какого черта ты тут забыл, пернатый? — без особой радости интересуется всадник. — У меня к тебе такой же вопрос, — хмыкает Энтони, позволяя себе зубасто улыбнуться — Я уйду прочь только тогда, когда кончится весь этот бардак, акстись. — Да? В таком случае, ты здесь надолго застрял, — презрительно говорит Загрязнение. — Да? В таком случае, — передразнивает архангел — Я здесь надолго застрял. Остановить то, что вы наслали на рабов Божьих — моя обязанность, как архангела, — прозвучало это намного более пафосно, чем планировалось изначально. Загрязнение отозвалось не менее пафосно: — Ключевое в твоем кудахтанье, курица небесная, — рабы. Для вашего начальства люди просто рабы. И не смотри на меня так, ты и сам знаешь, что я права. Кроули без радости сморщился под плотным слоем марли, но в душе был вынужден признать, что Рай, а точнее его жители, людей равными себе никогда не признают — а он к людям уже как-то притерелся, прилюбился… — Кроули! — услышал он голос Азирафаэля с лестницы — задумчивый, недовольный, немного напряженный — Что у тебя там происходит? — а потом раздается более торопливый стук — какая жалость, что на этих штуках нельзя быстрее гонять. На инерции повернув голову к источнику знакомого шума, Энтони немного посмотрел, словно пытаясь увидеть демона сквозь прикрытые двери — а потом, повернувшись к всаднику, увидел, что того уже и нет. — Кроули! — раздалось у него над ухом, отчего он вздрогнул — С кем ты тут говорил? Энтони переводит взгляд на Феллу — долго смотрит ей прямо в глаз, мнется, не уверен, есть ли смысл говорить — а потом, не сдержал вздоха, сообщает: — С Загрязнением. — Ах, ну да. Конечно, — слогами издает Азирафаэль, а потом чуть хихикает — явно веселится. — Поверь, змий, ты для всадников сейчас будешь главным развлечением — они часто будут тебя навещать. — Мне такая компания не нужна, — морщится Энтони. — Так и ты им здесь не нужен — ты сейчас своей святость им все испортишь. Какое-то время они просто молча стоят рядом, косятся друг на друга, прислушиваются к внезапно притихшему миру, дают теплому и ласковому ветерку обдувать их тела и волосы — длинные, закрученные в локоны-пружинки, ярко-белые, которые на макушке становятся тёмными, и короткие, но изрядно отросшие, страшно курчавые, имеющие коррозийный оттенок — волосы одной — просто потдатливая проволка, в то время как пряди другого — вполне себе человеческое волокно. И оба думают, и приходят к выводу, что тот отрезок, в котором они застряли — самый лучший фрагмент из их бессмертного бытия — ленивого, долгого, неспешного, в котором смена эпох и нравов происходит так быстро, что Азирафаэль не поспевает, а Кроули с радушием принимает все новое и спешит в ногу со временем, шокируя и демона, и своих собратьев. — Мы тут надолго застряли, — констатирует Кроули, неловко пустая пальцы в отросшем затылке. — Серьезно? Как ты догадался? — с сарказмом и каким-то весельем интересуется Азирафаэль — и его тон заставляет Кроули стыдливо, но счастливо улыбнуться. Возможно даже еще более глупо, чем ощущалось — но именно сейчас, в условиях эпидемии, находясь буквально запертым с демоном и больными людьми, архангел чувствовал себя счастливым — а стоило ему мельком взглянуть на одного конкретного бесенка — до демона еще не дорос — он понимал, что чувства эти взаимны — и это тоже сильно радовало, давало какую-то надежду — все будет хорошо. Все обязанно быть хорошо. В какой-то момент болезнь распространилась на практически всю планету, а там, где застряли архангел и демон, все было очень и очень плохо — однако Кроули ловил себя на мысли, что чувствует лишь легкую тревогу — не за людей, а за себя. Боялся, что сейчас, когда есть эта возможность — пересечет особую грань, которая была между ним и Азирафаэлем, сорвется — и более никогда больше не сможет смотреть на него старым взглядом — а спустя столько лет уже-даже-не-вражды-а-как-бы-дружбы — это будет очень тяжело. Старые привычки умирали с трудом — это в равной степени относится и к Кроули, и к Азирафаэлю, пусть он этого и не признавал, и в упор не замечал — или не хотел замечать? — за собой. Например, одна из дурных привычек демона — вести себя изящнее и учтивие, чем требует окружение, а дурная привычка Энтони — внимательно следить за демоном, забвенно любоваться, обожать, боготворить… Прямо как сейчас — пока Фелл Ностра опрашивает тех, кто еще в сознании и способен говорить, Кроули, оперевшись на дверной косяк, стоит и внимательно-придирчиво смотрит-смотрит — запоминает и оценивает. И приходит к выводу — Фелл Ностра и Азирафаэль — абсолютно разные личности — разве что тело-вместилище одно. Ностра более учтивая, вежливая, с абсолютно прямыми и длинными конечностями — Азирафаэль, откровенно говоря, имеет достаточно искривленное тельце — туберкулез тоже по нему будь здоров проехался. Волосы Мисс — как же Энтони был рад, что не Миссис — Фелл еще более жесткие, проволочные, не рассыпаются и часто забывают подавать признаки жизни — медсестры презрительно косятся, но змий чувствует потоки зависти — хотят себе такую же фигурку, которую, как архангел подозревал, демон именно высекал на каких-то своих станках, а заодно и такой же идеально белый цвет волос, который никакими путями добиться не получится — этого же демон добивался таким греховным образом? Архангел также чувствовал похоть и жажду от беспомощных мужчин — и ревновал, будучи вынужденным признать это — Мисс Ностра была слишком желанная, особенно когда самозабвенно размышляла о творчестве Гете и Фауста, смеясь над Данте и его произведением про Ад, откровенно признаваясь, что читая, ни черта не поняла (Кроули невольно вспоминал, как однажды с Данте загулял), и никого не стесняясь, поправляла тонкие лямки лифчика — ее плоть точно держали тонкие кружева, которые словно окрасили углем — пропадали все. Даже Кроули. Особенно Кроули. Не правы те, кто говорят, что любовь — приятное ощущение, которое способно спасти мир. Любовь — это яд, это оружие пусть не такого уж и массового, но поражения — и именно любовь должна быть главным оружием против Ада и его прислужников детей. Но тогда какого черта от любви — искренней любви — страдал только Кроули? Почему это оружие не зацепило и самого Азирафаэля, подобно той же испанки? В прочем, архангел и не винил демона — не его же вина, что дефектный небожитель полюбил такого же дефектного падшего. Вышеупомянутый падший, похоже, уловил недовольную энергию со стороны «доктора», а потому, проходя рядом, Ностра схватила Кроули за рукав и насильно вытащила за собой. — Скати свои недовольства в трубочку и засунь глубоко в задницу, архангел, мы тут оба надолго застряли, — зашипела старшая медсестра, вцепившись архангелу в плечи, едва не дырявя ему плоть — Мне это не нравится в такой же равной степени, как и тебе, а после опыта с туберкулезом, мне это не нравится еще больше, — ее пальцы сжали плоть еще крепче — видимо, едва давила в себе желание сжать плечи Кроули так, чтобы уж наверняка продырявить. Архангел хотел на это взять и ответить что-нибудь такое эдакое — гордое, райское, чтобы уж точно заткнуть наглого демона, — но из-под маски доносится лишь недовольное шипение. — Заткнись. Я все прекрасно понимаю, — холодно отзывается Фелл — и легко ускользает от змия, который чувствует себя глупым юнцом-учеником, который влюбился в свою строгую учительницу — сейчас Кроули может только удивляться, почему любовь так больно бьет изнутри? Человеческие телефоны — ни чета ангельским, но почему-то именно сегодня ангельский телефон молчал, а Кроули, как дурак («Так ты и есть дурак, причем пернатый» — сразу ехидно шепчет голос, который принадлежит именно Азирафаэлю), висит на телефоне, нервно накручивая проводок на палец — это был один из немногих разов, когда Кроули очень сильно хотел услышать Хастура. — Да не ответят они тебе, и не надейся, — морщится на это Азирафаэль, в наглую делая ошибки в отчетах — Кроули бы и остановил его, но как-то сейчас не до этого. — Почему это? — оскорбленно фыркает архангел, прижимая трубку к грудной клетке. — Потому что, — отзывается Фелл, наконец отрываясь от бумаг — Я буквально вчера звонила Аду по точно такому же вопросу — и мне был дан приказ сидеть с людьми до тех пор, пока испанка не кончится. — Это почему так? — с удивлением спрашивается змий. — Боятся, что я им что-нибудь в Ад занесу, — отмахивается демон, после чего, неспешно встав, подходит к Кроули и за него ложит трубку, едва не словив ожжог от святого предмета, сделанного из эфира. — А что — было и такое? — интересуется Энтони, косясь на медсестру. — Почти. В плане, не доказано еще, что это была я, — хмыкает Зира — Я же, как только туберкулез немного отступил, сразу же в Ад спустился — и мне, спустя время, за это же по шее надавали — демоны начали заболевать, вроде даже и из Тёмного Совета тоже, — и легко пожимает плечами, — И поверь, то, что они тебе не отвечают, просто прекрасно показывает, что они тебе не хотят говорить то, чего уже наговорили мне. Заранее решили перестраховаться. Конечно, Энтони мог и не верить Азирафаэлю на слово — но при этом понимал, что бесенок прав — даже если за правду архангелу его проклянут. Стыдливо отведя глаза, змий вздохнул, после чего протянул руки — длинные, худощавые, чистые, очень красивые и ровные — и зацепив резинку, стянул черную маску, открыв вид на все личико медсестры — белое, гладкое, обескровленное, с трупной синевой и спрятанной внутри скверной — это личико теперь будет являться Кроули в кошмарах — настолько оно хорошенькое и греховное, особенно сейчас, в темноте, единственным источником света которой был слабый лунный свет — но в целом, архангелу хватало и этого света — так их хотя бы никто не увидит. Стянув свою маску, Энтони отбросил ее куда-то в сторону, после чего, вдавив собой Азирафаэля в угол, опустился на корточки, и неуверенно обхватив кромку халата, негромко спросил: — Можно? — Рискни, — тихонько и с некой усмешкой отозвалась женщина, заранее заливая щеки чернилами. Чуть сильнее сжав ткань, архангел потянул вверх и легко задрал халатик (хотя и задирать было особо нечего), открывая себе вид на достаточно деформированное тело, прозрачные темные кружева трусов и беспроглядно черные чулки, будоража всю физиологию архангела. Схватив кружева, змий стянул ненужную ткань примерно до колен, открывая себе вид на влагалище демона — белое, невиное, коротко стриженое, с хаотично расположенными белыми и черными волосками — где-то внутри архангел не мог поверить, что собирается сделать. Приблизившись, Кроули обдал кожу Зиры теплым дыханием, заставив его вздрогнуть. — Ты холодный, — жалуется демон. — Просто тебя лихорадит, — фыркает архангел, после чего раздвигает половые губы, давая себе доступ и открывая вид на безжизненный и обескровленный (на первый взгляд) клитор и другие половые органы этого тела, а потом аккуратно приближается и обхватывает губами этот небольшой пучок нервов, начав достаточно ритмично посасывать и посылать по телу приятные импульсы, срывая с губ медсестры негромкие и хриплые стоны — они шли откуда-то из глубины, из грудной клетки, но долетая до губ, сразу же теряли силы, проникая в этот мир тихим и глухим хрипом — интересно, был ли Азирафаэль звонче раньше? В прочем, сейчас было важно не это — сейчас для Кроули важным было доставить удовольствие Ностре, попутно вспомнив, как же раньше он доставлял удовольствие другим женщинам и мужчинам — более живым и требовательным, чем один конкретный демон, который уже почти год бессовестно отыгрывал греховную медсестру. Плоть Феллы между ног еще более горячая, чем на всем остальном теле, но не настолько безжизненная, а еще достаточно нежная и мягкая, с ней очень приятно работать — даже языком, который начал стремительно удлиняться и расширяться, проникая и заполняя собой влажное лоно демона, двигаясь нещадно и неумолимо, заполняя до отказа — Азирафаэлю хотелось и не хотелось одновременно узнать пределы того органа, которого он Кроули часто хотел решить. Наконец, нализавшись и насосавшись, змий отрывается от влажного, темно-розового, немного расширенного отверстия демона, и налюбовавшись резко встает, а потом по животному заваливает Ностру на живот, опрокидывая на спину. Это, опреденно, очень грубо и грязно, совсем не по архангельски — но сейчас, едва освещаясь луной, им обоим было слишком все равно — страсть воистину застилала глаза и лишала разума, заставляла судорожно дышать, пытаясь вдохнуть как можно больше кислорода («Перед смертью и заражением не надышишься» — вспоминаются слова какого-то пациента), заставляя сильно сокращаться и дергаться слабо работающие легкие — интересный губкоподобный орган, легочная ткань которых у Ностры уже была поврежденна и изношенна — неправильно, черт подери, и еще более неправильнее, с какой пошлостью гемипены Кроули врывались в опаляющую узость демона — вот только жалеть они об этом будут позже, на утро, когда на них падет свет, который отметит их преступление — но это потом. Не в приоритете. Сейчас важнее только это греховное и тягучее удовольствие, которое оставит ожоги на них обоих — и, несомненно, это удовольствие спалит легкие Азирафаэля, а Кроули изрядно подпортит шкурку и имидж в глазах других. Но это потом. С утра. С утра вылезли все последствия. С утра на них двоих косились с крайним неудовольсвием, презрением и даже некой обидой. Энтони, сначала, даже не понял, за что же именно — но вечно злая, хмурая, а сегодня еще и уставшая и прихрамывающая, — медсестра ему пояснила, скрывая нижнюю половину лица под плотной маской, откровенно пытаясь скрыть темно-синий трупный румянец — воспоминания вызывали смущение. — Они в курсе. Они все знают, — заговорчески шепчет Фелл, больно цепляясь за руки и душу небожителя. — Да? Но… Как? — искренне удивляется Энтони, подкидывая рыжие бровки. Ностра бросает на него взгляд, как на конченного идиота. — Ты серьезно думаешь, что ночью только зло и добро не дремлет, а занимается непотребствами? — фыркает Азирафаэль, склоняет голову на бок, и Кроули не вовремя так замечает, что эти локоны едва ли сдвинулись — точно проволка. Проследив за движением глаз, Ностра закатывает глаза и хватает Кроули за подбородок, а потом отворачивает голову в сторону, едва не до хруста. — Не о том думаешь. Лучше надейся, чтобы начальство не узнало. — Не переживай, не узнают. — С чего это? До них слухи не долетают? Азирафаэль, конечно, не верил Кроули, а его спокойствию уж тем более — но сейчас, определенно, был склонен верить любой его чуши и глупости — после страстной ночи демон был совершенно обезоружен. Какое-то время, а точнее, следующий 19 год, они работали вместе, переодически сближаясь ближе, чем было разрешено, пока однажды Азирафаэль не сообщил, что он уезжает — испанка почти кончилась, а значит, более демон там был бесполезен — и уже сегодняшним вечером у него отбывал поезд. Он предлогал Кроули его проводить. — Так быстро? — не без сожаления интересуется архангел, понимая, что за эти почти 2 года уже как-то породнился с едким демоном. — Увы и ах, — пожимает плечами Фелл, сжимая в руках отчеты, а потом, видимо, не желая демонстрировать печаль, разворачивается и уходит, перед этим небрежно кинув бумаги на стол архангела — как же Кроули хотелось удержать его при себе, но он по опыту знал, что ртуть, как и вода, как и песок, легко ускользает сквозь пальцы — абсолютно бесполезно. На пероне было отчего-то многолюдно, и практически все прятали лица под марлевыми повязками — Азирафаэль же ограничился огромным и теплым шарфом в клетку. — Куда тебя хоть направляют? — интересуется Кроули, как джентельмен везя за собой багаж Азирафаэля — именно Азирафаэля, а не Феллы Ностры. — А это, архангел, уже неважно. Но ты не переживай, земля круглая, людей мало, как и земных агентов — и ваших, и наших — еще встретимся, — Зира спокойно жмет плечами и мельком чешит сухую кожу покрасневших глаз — умудрился расплакаться от понимания того, что они с Кроули вынуждены расстаться — этого Энтони уже не видел. — Да? — Нет. Ты прекрасно знаешь, что я не могу заглянуть в будущее, и от нас тут, к сожалению, мало что зависит, — в голосе скользит толика раздражения. Долго, правда, они трепаться не могли — со стороны перона раздается сигнал, и Азирафаэль, выхватив свой багаж, мазнув черными кожанными перчатками по нежной руке Кроули, поспешил, смешно гремя богажом. Что ж. Никто из них не мог наверняка сказать, что же их ждет дальше — и слава Богу.