Reverse! Omens

является коротенькой зарисовкой-продолжением главы 691 — начал ангелом и закончи им же Рай победил, а это значит, что впереди Азирафаэля ждало бессмысленное и мучительное тяжкое существование среди жестоких ангелов и таких же униженных и поверженных падших, чей разум будет находится под тяжелым слоем наркотического кумара — труднообнаружаемый осадок. За последнее время мир весьма изменился. Весьма… Не было больше плохих и хороших, не было ангелов и демонов, людей — осталось, от силы, пару кучек… В мире было только одно добро — весьма эгоистичное и жестокое. Победив в явно не честно выигранном Апокалипсисе (хотя собирался ли проигравший Ад быть честным? Да, в общем-то, нет), Рай начал весьма жестокую диктатуру по уничтожению вообще всего — и земли, и людей, и даже демонов. Некоторых… Не всем демонам повезло умереть еще во времена боёв, не все демоны канули в небытие от святой воды, не все рассыпались под пытками — были и выжившие, хотя, по сравнению с ангелами, в количестве их было меньше. Те демоны, которые по сильнее и более животнее в сущности, были сосланы в местный аналог рудников, которые больно обжигали своей святостью — от того все те, кто были там из падшей породы, ходили в ожогах. Те демоны которые выглядят более симпатично, а также могут в репродукцию, были заперты в таких своеобразных публичных домах. А одноразовые демоны-Эрики, да более младшие и слабые демоны, несли службу у ангельской верхушки — примерно 40% от этих были подвергнуты очень… Интересному эксперименту по смене сущности — и его можно даже назвать удачным, если не считать того, что первые жертвы просто медленно и мучительно умирали, а выжившие больше напоминали разумные амебы с сильнейшей зависимостью от райский хозяев, хотя по некоторым документам были уравнены в правах с обычными низшими ангелами — и это было настолько жалко и смешно, что хотелось снисходительно рассмеяться — ангелы в равноправие не умели. Одним из таких был Азирафаэль. Как оказалось, Антихрист был лишь предлогом — Кроули все это время водил Азирафаэля по ложному следу, а потом, буквально накануне, скрутив в своей змеиной хватке, вцепился в шею, пустив по кровотоку отраву, утащил туда, в Рай — и самые основные сражения стахановец пропустил, зато когда более-менее пришел в себя — Рай избавлялся от неугодных, а Азирафаэль легально принадлежал Кроули в качестве сексуальной рабыни — и только немного смирившись с жестокостью Энтони, за ним пришли. Долгие месяцы — а может и вовсе годы? Хотя вряд ли, — над ним издевались, ломали кости, накачивали наркотиками и седативными, вскрывали плоть — кстати Азира тогда узнал, что изнутри, его плоть была сплошной гангреной — а потом, добравшись до особой частички, просто пробили ее — и зашив его — очень грубо, — отправили в подобие морозильных ящиков, какие раньше были в морге — а когда достали — разморозили — спустя очень большое количество времени — демон частично стал ангелом — только крайне дефектным. Из-за воздействий разнообразнейших наркотиков, зрачки были постоянно расширены, белок пылал воспаленно-розовым, а сознание было сильно заторможенно, тело — довольно слабое. Но из приятного, ему сильно сбили температуру, сделали адекватную терморегуляцию, все черное стало нежно-кремовым, кости стали намного ровнее (всего-лишь нужно было его раздробить, чтобы сделать сексуальнее), хотя при этом все святое было для него все еще опасно — однажды он схватился за чан с освященной водой, поплатившись за это ожогами рук — Кроули тогда сильно сжал ему конечности и нежно их залечивал… Это было самым романтичным за все это время. — Все еще непривычно ощущать вкус… Чего-то, — признался Азира, сидя вместе с Кроули за столиком в своеобразном таком романтическом ресторане для ангельской верхушки — Да и… Высыпать нужные организму часы полностью — тоже… Непривычно. На самом деле Азирафаэлю даже понравилось, что ему, кроме того, что сбили температуру, еще и смогли практически полностью уничтожить агевзию и инсомнию — конечно, их следы все еще остались, но практически не чувствовались. Пальцы — не такие ровные, как хотелось, но ставшие определенно ровнее — сильно дрожали, отчаянно стискивая столовые приборы из серебра с позолотой — удержать что-то легче пера сейчас было тяжело, а столовые приборы были достаточно тяжелыми. — Оу, — сказал Кроули, в откровенную любуясь Зирой — Это лишь временный пустяк, он скоро пройдет, — и его можно было понять — тут действительно было, чем любоваться. Кожа — бледная, но не больная и не белая — на щеках была украшена ярко-розовым румянцем, тонкие губы — не такие обескровленные, как раньше, были соблазнительно приоткрыты — от мешков под глазами, которые из мутно-блекло-голубых стали цвета яркого и насыщенного циана, не осталось и тени, волосы изрядно отросли, приобрели кремовый оттенок, став тяжелыми и длинными волнами, которые сейчас были стянуты в хвост толстым белым атласом… Одет Азира был просто, но достаточно элегантно — на голом торсе висел белый свитер средней вязки, внизу были белые джинсы — ультра-обтягивающие наверху, примерно от колен они расширять в широкий клеш, отчего толстые, матовые, черные туфли были практически полностью скрыты — Кроули подбирал ему образ. Азирафаэль нравился Энтони любим — толстым, тощим, шрамированным и чистым, грязным и больным — но сейчас, когда Азирафаэль стал куколкой, начиненный разнообразной кислотой, он выглядел ве-ли-ко-ле-п-но — и судя по тому, что змий едва ли не мурлыкал, было видно, что он наслаждался этим в полной мере. Но он не настолько слепой, и видит, что Азирафаэль за кроткостью еще скрывает и рвущееся наружу раздражение — а то, как его пальцы, крупно дрожа и непроизвольно дергаясь, аккуратно касались висков… — Что-то случилось, любовь моя? — с сочувствием и заботой интересуется архангел — Еще вина, дорогуша? — Просто голова болит, — отмахивается Азира — не дурак, понимает, что вот так зависимость и проявляется — и щас бы дозу, хоть немного… Вместо дозы ему молча пихают бокал, заполненный до краев темно-красным вином — цвет пролитой крови, дикой страсти, обжигающей любви, но на вкус — горечь придательства. Определенно, предателем Азирафаэль и был — но было ли лучшее решение, чем сдаться на милость змия сразу же, еще в начале? Смог ли бы он убивать ангелов своими руками? Смог бы сам умереть от ангела? Смог бы посмотреть Кроули в глаза потом, когда был бы многократно виноват? Нет. Определенно — не смог бы, не решился — потому что ничего хорошего его бы не ожидало — и попасть в ангельский плен в начале было не самой… Плохой идеей. Проглатывать свое предательство было тяжело — ты словно бы глотаешь стекло, причем не жидкое — и осколки больно раздирают изнутри, но по пищеводу уходят не в желудок — в сердце, и становится так больно и неприятно… Вкус предательства на то и вкус предательства, чтобы от него было больно — Азирафаэль отчего-то все никак не мог это запомнить. — Оно… Горькое? — замечает Азира — и сам же удивляется своим словам. — Да? — Энтони от удивления даже брови вскидывает — Значит рецепторы шалят, — элементарное объяснение проблемы — но не могут же рецепторы сбиваться и предавать винному оттенку привкус предательства — а может быть и могут, черт его знает. Иногда стахановец думал, а не проще было бы, если бы он погиб еще сначала, испарившись в чане святой воды? Наверное, смотря кому — Кроули бы остался без игрушки, а Азирафаэль… Канул в небытие, как это было принято называть. Наверное — все-таки бы стало легче. Ему-то уж точно. Взять посуду даже всеми двумя пятернями было сложновато — кристально-белая, разве что немного испачканная подобием человеческой еды — она была очень тяжелый, а под трясущимися пальцами все убегает — но это не мешает ему все-таки отнести ее в нужное место для приема грязной посуды, элегантно проигнорировав ненавистный взгляд демонов с кухни — благо, что волосы достаточно тяжёлые, чтобы скрыть от тех пылающее лицо. Жаль, что за завесой волос нельзя спрятаться в целом. Жизнь таких, как Азирафаэль, текла медленно, размерено, очень тяжело — разум оставался за пеленой наркотического кумара, а сознание где-то на дне — осадок, который сложен в своем обнаружении. Азирафаэль смог найти и его. Конечно ему никто не собирался позволять жить хотя бы в относительном сознании — а зачем? Думающий демон — не нужный демон. Подверженный знаниям, он всегда будет противиться тому, что ему вторят ангелы — а если демон будет под воздействием каких-либо веществ, то все его мысли будут пролетать мимо него — а может мыслей не будет и вовсе — и так будет проще, ведь если демон не думает — то и не мешает. Уже не оккультные, но уже и никогда — святые, Азирафаэля и ему подобных пытались уровнять в правах до ангелов низшего ранга, правда. Но как и всегда, получалось не очень, по большей части потому, что не всем ангелам хотелось снисходительно относиться к демонами, даже если таковыми их назвать уже нельзя было. Самих же демонов это едва ли интересовало — вещества элегантно выбивали из головы все лишнее, оставляя лишь тот самый труднообнаружаемый осадок из здравых, насколько они могут быть у демона, мыслей, выгружая на поверхность очень тяжелый наркотический дурман — Азирафаэль представлял его в виде тяжелых облаков белого газа. Иногда, конечно, так было легче — когда все ощущения притуплены, той же боли практически не было, также как и не было стыда и горя — вот без этих ощущений жить действительно было легче. Но, как и со всем, рано или поздно кумар сходит на нет — и ощущения возвращаются — и жить становилось намного тяжелее. Наркозависимость на то и наркозависимость, чтобы строить воздушные замки, прячась от реальности за дурманом веществ — а осадок эмоций на то и осадок эмоций, чтобы образовываться где-то на самом дне, теряться под кумаром, обнаруживаться в самый неподходящий момент… Особые ангельские седативные имели более мощную пробивную способность, воздействуя прежде всего не на эмоции, а на то, что за них отвечало, достигая их, путешествуя нервными путями, начиная разрушать еще задолго до того, как их достигнут — от того они и были более страшными, чем то, что употребляли люди — если с человеческих наркотиков еще можно слезть, то вот с ангельских — едва ли. Они на то и расчитаны, чтобы однажды попробовавший их больше никогда не смог слезть — даже когда от него не останется тела, лишь жаждующая оболочка. Азирафаэль же все равно упрямо пытался достать этот эмоциональный осадок — даже если не раз терялся в тех воздушных лабиринтах, даже если не раз обжигался — так была надежда, что он на верном пути — даже если это на самом деле было не так, но, эй! Кто сказал, что ангельская дурь не включала в себя идеальный самообман, как и все наркотики в целом? В прочем, иногда, в очень редкие моменты, Азирафаэлю даже удавалось удариться о дно — если его жизнь можно представить в виде колбы, где кроме него, плавают все те, кто его окружает — вот только осадок брал, рассыпался, утекал сквозь пальцы, напоминая мутную воду с песком — но как в случае реального песка, какие-то микро частички все равно оседали на нем — на пальцах, между ними, под ногтями — и Азирафаэль старался сохранить их информацию как можно дольше и качественнее, успеть запомнить — пока не придет недовольная мамочка в лице Кроули, чтобы наказать нерадивого ребеночка, который посмел запачкать свое белое шмотье. Азирафаэлю было очень плохо, но вот взять и выбраться из этой колбы нельзя. Стены — очень толстые, не пробьешь. Сначала думал, что можно было бы попробовать выбить крышку — а потом с ужасом обнаружил, что колба была запаянной — даже если его утопят в святой воде, то оставшийся от него газ не сможет покинуть пределы сосуда — лишь накроет собой — скроет под собой? — осадок эмоций. И в этой запаянной колбе ему теперь мотать срок больше вечности — и это так много! Вот только стоит какой-либо дряни снова попасть в пищевод, или кровоток — и все переживания уходили также туда, вниз. Ведь это все просто осадок.