Reverse! Omens

Женщины-архангелы не должны пить, курить и уж тем более пробовать разные наркотики, и уж тем более не должны были быть безнадежно влюбленны в стахановку-демонессу — но архангелица Кроули не была бы собой, если бы была святой и не любила донимать демонессу Азирафаэлу, переодически накачивая ее наркотиком из собственных зубов — и это Кроули называла любовью! Сама же Азирафаэла называла это основами большого паразитизма, стараясь не представлять подругу с хвостом ленточного червя вместо нижних конечностей. — Кроули, — строго произносит Вельзевул — серафим не большого роста, тщедушный, с бабочкой в волосах и пастельно-розовом смокинге — Будь добра запомнить — сначала спасение людских душ во имя нашего Создателя, их исцеление и наставление на праведный путь. А уже потом спирт, травка и Люцифер, — и ещё так выразительно выгибает брови, мол, поняла? Конечно. Конечно она поняла, вызубрила, заучила — но только лишь для того, чтобы очень скоро это забыть. Хэй, Вельз, — иногда хотелось ей сказать — Знаешь, я тут подумала — людей много, они-то могут и подождать, а моя дорогая — одна, и она ненавидит ждать также, как и я. Так что почему бы тебе самому не заняться ими, пока я займусь, скажем, своей личной жизнью, м? Но конечно Кроули так не скажет — потому что даже такой горячей архангелице, как она, могут за это вырвать язык и запереть в этом скучном и ужасно стерильном Раю, где кроме скучных отчетов, ангельской иерархии и наказаний ничего нет — а отказываться от земных благ она не была намерена. — Да, — с деланным равнодушием бросает она, пряча свои золотые змеиные глаза куда-то в пол — светлый и натертый до блеска, архангел часто ловила себя на мысли, что ей хотелось испачкать этот пол во всем — в косметике (особенно любимых и дорогих кроваво-красных помадах, которые задорно блестят своим глянцем на солнце), в крови своих «братьев» и «сестёр», в крови их врагов снизу, пустить здесь алкогольные реки и засыпать все очень конкретным порошком (или таблетками, которые легко крошаться в этот самый порошок), разложить на них любимую (хотя сама любимая, естественно, была бы против, но её мнение никого и никогда не интересовало), выпустить ей ее кровь из плоти, которая внутри образовалась в одну большую гангрену — вообщем сделать всё, лишь бы этот издевательский блеск и стерильность исчезли — и искуственный лоск наконец показал свое настоящее я — дикое, жестокое, жаждующее править и наказывать — но конечно, что сделать так она, увы, не может — лишь может во время алко- нарко- трипов строить планы — один несбыточнее другого. Самообман и фантазии, конечно, вещи страшные — и благо, что ее дорогая из Ада не промышляет подобным, предпочитая на все смотреть через призму грязного реализма — возможно слишком грязного, но она-то из Ада, а там всегда слишком грязно, так что ей можно. — Хорошо, — кивает серафим и усаживается на свое место — Иди, — и равнодушно машет рукой, после чего возвращается к ужасно скучным и бесконечным отсчетам — иногда, сидя за бумагами долгими вечерами, Кроули казалось, что она скоро начнет плакать над бумагам кровавыми слезами — интересно, а ее «братья», «сестры», начальники порадовались, увидев кровавые капли и сморщенную в этих местах бумагу? Определенно, да. Они бы порадовались — только чужому горю они радоваться и умеют. Архангелица еще какое-то время стоит рядом, неподвижно, пряча глаза в этот издевательский пол — а потом, резко схватив очки-авиаторы с мутно-розовыми стеклами, натягивает их на лицо, пряча дерзкий макияж глаз, и скривив губы, щедро накрашенные нежно-розовым блеском с мелким золотым шиммером, разворачивается на туфлях с длинным каблуком и уходит с гордо поднятой головой. Только гордо она и может, давно эту самую гордость потеряв — сейчас она была деланной. Другие ангелочки, конечно, смотрели со смущением и широко раскрытым ртом — и Кроули нравилось их шокировать, привлекать, манить — и нещадно разбивать сердца, хотя у многих этого органа не было, ранить прямо в душу — так она чувствовала себя все сильным и всемогущим властелином и разбивателем сердец. Так хотя бы не так больно, когда тебе самой нещадно бьют сердце — словно оно не физически-ощущаемое, а тонкое стекло — а стекло лопается от высоких температур — а ее возлюбленную постоянно лихорадило, и Кроули всегда было весело обжигаться о ее лихорадку. Архангелицы не должны пить, курить и пробовать наркотики. Архангелицы не должны следить за людской модой, изменяя ее каноны под себя. Архангелицы не должны сидеть в греховно-белом, ультра-коротеньком платье, на скамеечке людского парка, надеясь этим хоть немного привлечь демонессу, которой это нахрен не надо. Но Кроули, рыжая чертовка, даром что архангел и по совместительству змий, делала все вышеперечисленное, закинув ногу на ногу и слегка потрясывала этой ногой в острой туфле на длинном каблуке — немного нервничала — боялась, что ее любимую что-то задержит в Аду и она не придёт — но это же маловероятно, не так ли?.. Ах, если бы были гарантии… А зачем они, эти гарантии? Какой от них смысл, если жизнь сверхъестественных паразитов существ была нервной и не равномерной, и могла поменяться в любую секунду? Заправив беспокойно закручивающуюся, подобно прионам прядку волос цвета коррозии, на миг запутавшись там длинными и острыми ногтями, Кроули вздрогнула, коснувшись джинсовой ткани — опять ее любимая подкралась сзади — дурная привычка всех демонов. — И давно ты тут стоишь? — интересуется Кроули, широко и дерзко улыбаясь, на миг демонстрируя клыки — Чертовка. Белая, словно промышленный мел, с черными кругами под мутно-голубыми и тусклыми глазами, с кривыми пальцами и ногами, но сексуальными коленями, которые были скрыты под одеждой и деформированной обувью, молодая девушка, которую могли ошибочно принять за трудного подростка к тягой ко всему необычному, мрачному и дерзкому, на это лишь спокойно и как-то нехотя пожала плечами, равнодушно бросив: — Я предпочитаю стахановка, — а потом, обойдя скамейку, приземлилась рядом, чуть сгорбившись и сжавшись, отчего светло-лимонный свитер, да черное джинсовое платье со слишком широкой юбкой как-то смялись, накрыв ноги в достаточно странной обуви — сделанная словно из металла, она напоминала обувь из рыцарских доспехов, только разве что еще и с очень интересной подушечкой под подошвой, которая делала ее сильно-бесшумной. — Ты всегда предпочитаешь всех, кроме меня, — посмеивается Кроули, приблизившись к лицу Азирафаэлы — эта падшая после падения не стала менять свое ангельское имя на что-то более дьявольское — обдавая ее запахом алкоголя с добавлением вишни, а потом в наглую лезя к ней когтистой наманикюренной рукой — сначала кончики ногтей проходятся по тонким обескровленным губам, словно бы намереваясь проникнуть ими туда, в теплый — горячий — и сухой рот, а потом невесомо царапают щеку и путаются в волосах — чернота корней практически полностью тонула в светлых концах, которые были собраны в неряшливый и причудливый пучок на затылке, хотя локоны все равно выбивались и лезли в это белое личико, которое не раз синело — своеобразная пародия на человеческое покраснение лица или тела при каких-либо условиях — из-за Кроули — а архангелица другого досуга, кроме как отравлять жизнь демонессе, так и не придумала. — Хватит. Не начинай, — отмахивается от нее Азирафаэла, мертвой хваткой вцепившись в запястье Кроули, сдвигая золотые браслеты — Лучше расскажи, чего тебе твои сказали. — Даа, ничего особенного, — отмахивается Антуанетта — интересное, но достаточно странное, по мнению Азиры, земное имя Кроули, — в наглую скрывая, что про их отношения, похоже, начали прознавать — А твои тебе чего сказали? — Ничего такого. Гавриила там рвет и мечет, что я ее дражайших печеночных сосальщиков залила раскаленным чугуном, — ну точнее его адской версией — Сандальфону я так и не нашла, а Михаил всем надоедает своим грустным лицом, — и спокойно пожимает круглыми плечами, говоря о вполне естественных для нее вещах. Какое-то время они еще немного помолчали — и первой подала голос Антуанетта, выдав как всегда поражающую мысль: — Знаешь… Когда начальство говорит земные агенты, я так и слышу земные гельминты, — и невольно вздрагивает, когда Азирафаэла резко поворачивается к ней с самой удивленной мордашкой. — Гельминты? Кроули, скажи честно, ты это серьезно? — интересуется Азирафаэла, не сдерживая улыбочки от абсурдности этого заявления — Я не спорю, что буквы схожие есть, но… Как? — Нет, ну а что? — Антуанетта спокойно пожимает плечами — Смысл же, объективно, такой. Что ты, что я, также заводимся в определённых людям и начинаем им нашептывать… Всякое. Чем не основы паразитизма? — Оох. В таком случае, у тебя это называется основы большого паразитизма, — закатывает глаза стахановка, пряча лицо в руках. — Почему большого? — искренне удивляется архангелица, пытаясь заглянуть любимой в лицо. — Потому что, — буркает она, откидываясь спиной на лавку — Ты паразитируешь не только на людях, но еще и на мне, и на своем начальстве, и на других пернатых, я подозреваю. Определенно, это должно быть замечание или оскорбление — а замечать и оскорблять стахановка умела, такова ее едкая, как ртуть, в которую она может превращаться, натура — но Кроули вынуждена признать, что так-то, оно, в общем-то и есть. И это настолько бредово и абсурдно, что она не сдерживает милого смеха над такой сказалось бы, глупостью, даже не подозревая, что своей радостью обжигает Азирафаэлу — не тело, но — душу. Если уж Кроули была самым первым паразитом вообще, то в таком случае природа в наглую слизала все процессы как раз с нее — и правильнее было бы подать на эту самую природу в суд, но кто же станет выслушивать Кроули и ее нытье по поводу не подтвержденных данных? Конечно, ее может выслушать Азирафаэла, которая была практически родоначальницей сначала кузнеческого ремесла, а затем уже и металлургии, но она была слушателем по не воле — ибо кого ее мнение вообще волнует? Правильный ответ — никого. Вот и Кроули, похоже, когда на каком-то подсознательном уровне искала себе потенциального носителя, выбрала Азирафаэлу только из-за ее слабости, пассивности и безвольности — да, тело, конечное, изъеденное падением, туберкулезом и другими сомнительными шалостями, вместо хотя бы относительно здоровых внутренностей, было наполненно одними гангренами, да разложившимися легкими — но жить в этой среде было сравнительно проще, чем развиваться в других. Нет, конечно, знакомство архангелицы и демонессы выглядело не как подхвачивание паразитического червя — они познакомились еще в самом начале времен, столкнувшись на стене Эдемовского сада, заведя чисто дежурную беседу — и никто не мог тогда предсказать, что потом они будут втянуты в особый танец — то ли кара и издевательство, то ли просто случайность, однако все следующие 6000 лет они провели вместе, следя за людьми, их развитием и деградацией — и как-то факт такого интересного паразитизма прошел мимо них. Женщины-архангелы не должны пить, курить, пробовать наркотики, отрываться под старый рок и миксовать все это, а еще и ловить твердое желание на демонессу, которая тебе и поводов не давала — но в том и был смысл быть Кроули — из этого можно было бы вывести закон, по которому человек ведет себя далеко неправильно, но ему все спускают с рук — однако назвать какого-нибудь особенно злого и цепкого паразита в честь знакомой архангелицы Азирафаэле казалось более правильным — если демоны вообще могли в правильность. Вот она-то, похоже, в правильность могла — а Антуанетта не могла. Рыжему архангелу по должности было положено быть консервативной, скучной и святой также, как и Азирафаэле быть злой, развращенной и стараться как можно качественнее подгадить Кроули — вот только в какой-то момент все обернулось так, что пока архангел терялась в бесконечных тусовках и лжи, пичкая себя всем никотино- алко- нарко- содержащим, Азирафаэла обязательно была где-то не по далеку, готовая в любой момент кинуть на помощь на безвозмездной основе, не задумываясь, что может и не выйти из того прочного круга, в которой кинулась добровольно — носитель оберегал своего паразита, как-бы смешно это не звучало. Благодарности за это она не получала — Кроули, похоже, вообще не запоминала, кто ее спасал, а валяясь слишком довольной в экстазе, даже не подозревая, что Азирафаэла с перекошенным лицом пыталась не представлять ее с хвостом ленточного червя вместо нижних конечностей — однако слишком богатая фантазия настолько ярко это рисовало, что Азирафаэлу потом саму коробило — а вообще, с паразитами у нее особые отношения, ибо как только ее начальница — архидемонесса Гавриила — окончательно долбанулась головой и занялась разведением печеночных сосальщиков, этих тварей словно специально стали науськивать именно на Азирафаэлу, отчего она стала еще более нервной и беспокойной — ей хватило опыта с туберкулезом, а также различных больных чем-либо людей, чтоб понять, что ей не хочется становится пациентом — не нулевым, не последним. Иногда, конечно, Азирафаэле даже было интересно — а способна ли архангел помнить добро? Осталось ли в ней хоть что-то святое, или она паразитировала на безвозмездной основе? Помнила ли змея, сколько раз стахановка приходила ей на выручку, а даже если и помнила, то как же к этому относилась? Была ли благодарна, или воспринимала это как само собой разумеющееся? С другой стороны, демонесса, пожалуй, меньше всего хотела об этом знать — да и зачем ей копаться в своеобразном жёлтом доме, коим стала голова этой рыжей бестии? Если уж собратья и сосестры этой рыжей бестии опасались копаться в ее голове, то и сама Азирафаэла не была намерена марать руки. Однажды, конечно, оказавшись в спальне Кроули далеко не для сна (чертова инсомния грызла Азирафаэлу, пожалуй, с самого падения), стахановка, пытаясь избежать клыков Кроули, которыми она цеплялась ей за шею, прокусывая кровоток, пуская по нему яд, вскользь припомнила ей это — на что получила шипение возбужденной змеи (все-таки свыше создали Кроули змеей, а не каким-нибудь цестодом или гельминтом), едкий смех — а потом еще и заявление: — Это же все от большой любви, детка. — Это не любовь, это основы большого паразитизма! — шикает в ответ Азира, а потом раздается хруст — и она без сил падает в объятиях Антуанетты в состояние седации, которое вызывается ядом архангела, на миг допуская мысли, что это уже не просто основы — это самый настоящий большой паразитизм!