Таинственная квартирка, или мистика перед Рождеством

Благотворительный Рождественский бал в Благородном собрании начался в восемь вечера полонезом. Затем танцевали вальс; после чего последовали мазурка, экосез, французская кадриль, лансье. Раскрасневшийся, счастливый, румяный Антон Андреич был неутомим. Он не пропускал ни одного танца и приглашал всех дам и девиц, которые имели счастье оказаться в его поле зрения. - Анна Викторовна, позвольте вас пригласить на вальс-мазурку? Ой, ну что значит, устали? Ах, жалость – ну ничего – пойду приглашу вон ту в лиловом, - и Коробейников тут же испарился. Анна и Штольман, полюбовавшись вдоволь на полонез и мазурку, сделали несколько туров вальса – а затем перешли в соседнюю залу и сели за столик, где уже в одиночестве сидел невысокий старичок – все остальные столы и вовсе были заняты. - А это что там? – Анна кивнула на ряд столов, за которыми был устроен благотворительный базар. Хорошо одетые дамы исполняли роль продавщиц, продавая за большие деньги бисерные кошельки, каминные часы, сумочки, вышитые подушки, декоративные корзиночки и прочую чепуху. - Благотворительный базар – в пользу бедных. Некоторые дамы, говорят, сами изготовляют все эти кошельки и подушки… - Как же, изготовляют они! – неожиданно сварливо вмешался в разговор старичок. – Эти Мессалины, разве они рукодельничать будут? Да у них вся жизнь – сплошной праздник; зимою на бешеной тройке - весною на гульбище в экипаже шикарном. Разве ж так по-божески? Для женщины-то смирение должно быть превыше всех добродетелей, - он в многозначительным видом поднял узловатый старческий палец, - а эти… Мессалины… - Почему вы называете их Мессалинами? – поинтересовался Яков Платоныч. Было видно, что он забавляется. - Мессалины и есть! – вознегодовал старичок обличительно. - Вот вы только посмотрите – на ней туалет небось из Парижу, и стоит раз во сто больше, чем она тут наторговала. - И что с того? Если у нее есть возможность одеваться красиво и дорого, то это не грех. Что ж она – теперь и одеться красиво не должна, если участвует в благотворительном базаре? - А вот не должна! – даже подскочил на месте старичок, стукнув ладонью по столу. - Отчего же? - А вот так! Хочешь благотворительности – продай свое платье и деньги раздай бедным, а нечего тут! А то муж ей купил. А она расфуфырилась – и сюда, ишь ты! - Разве это грех, если у нее есть муж, который готов одевать ее красиво и дорого? - Муж? Уж конечно, - старичок аж затрясся от ярости, - вон, посмотрите на ту, в золотой парче. Видите? - Вижу. Кстати, исключительно хороша собой, - отвечал Штольман, глядя на даму, действительно, редкой красоты. - Тюрбан на голову нацепила, словно турчанка какая, - зло проскрипел старичок. - Думает, никто про нее ничего не знает – а я-то знаю, они из нашенских, из Ржева… Ведь незаконнорожденная, бог знает, кто родители - а мужей только так меняет! Одного уморила, теперь вот второго завела! - Вы точно это знаете? – прищурился Штольман. – Как ее зовут, кстати? Старичок оскорбился таким недоверием. - Фелицатка ее зовут, вот как. Фелиция Карачун. - Как?! – воскликнули наши герои хором. - Да вот так. Сперва за дворянчика Лихолетова вышла, да куда-то его сплавила. А теперь вон – Федьку Карачуна окрутила. А он тоже из нашенских был. Начинал-то с ничего: младшим был из шестнадцати детей у коллежского асессора… . А теперь – вот! Все по столицам. Мильонщик! Уже не Федька, а Федор Акинфиевич! И подряды на строительство железных дорог, и золотые прииски, и полотняные заводы – всего не перечесть… - Талантливый человек, - заметила Анна. - Талантливый? – старичок аж взвился. – Это в чем же его талант такой, скажите на милость? По чужим головам к цели идти? - Это как же, расскажите? - Да вот так, - проскрипел старичок. - С трудов-то праведных не наживешь палат каменных. Слухи-то нехорошие ходят – шила в мешке не утаишь. - Так что за слухи? – прощебетала Анна. – С ума сойти как интересно. - Да такие слухи, сударыня, что ежели затеял он какое дело, то весь народ – разбегайся кто куда. Кто на его пути встал – тот или пропал, или убитым нашли… - А доказательства? – приподнял бровь Яков Платоныч. - Да какие ж доказательства! Помилуйте, батенька! Разве ж он сам пойдет кого убивать? Он дома сидит, кофий кушает. Кому надо, распоряжение отдал – а тот тоже не сам, а передал другому… И пока дойдет до того, кто сам на это дело пойдет – концы-то веревочки сто раз потеряются. Тот, кто на это дело пойдет, может, и сам не знает, откуда эта веревочка вьется... Штольман и Анна переглянулись. - Ах, вот вы где! – подбежал к ним взмыленный Коробейников. – я, пожалуй, посижу с вами немного… - И вправду, отдохните, выпейте шампанского, - Штольман сделал знак официанту. - А кстати, где же герой вашего рассказа? – Анна повернулась к старичку. – Интересно было бы взглянуть на это чудовище… - Да вон он, к жене как раз подошел, - старичок дернул подбородком. И точно, к прекрасной незнакомке в золотом парчовом платье подошел грузный мужчина. Ничего злодейского не было в его внешности; коротко подстриженная борода, аккуратные усики, фрачная пара и рубашка с золотыми пуговицами… - А кто эта женщина? – охнул внезапно Коробейников, - в золотом платье? До чего же хороша! - Я вижу, она произвела на вас впечатление, Антон Андреич? – промурлыкала Анна. Антон Андреич, действительно, сидел с видом совершенно очарованным; затем, прошептав: «Глаза как фиалки», он, словно в полусне, встал и направился к даме. Остановившись возле нее, он купил какую-то безделицу, затем обменялся взглядом с мужчиной, который все еще стоял подле своей жены. - Вот-вот, я ж говорю – Мессалина, - зло проскрипел старик. – Как кто глянет на нее – ума лишается. И Карачун, уж на что хитер, а туда же… Она ж гувернанткой к нему пошла - к детишкам его, а он… - А жену куда дел? - Да жена у него родами померла еще за года два до того. И надо ж! Эта Фелиция на него пару раз глянула, глазками похлопала, и вот! Ребенка ему родила, и теперь – вся в брульянтах! Понимаете? - Начинаю понимать, - медленно произнес Штольман, и добавил вполголоса, - особенно если сопоставить хронологию событий. - Расмотрели даму? – поинтересовалась Анна, когда Коробейников с потрясенным видом сел на свое место. - Я мужа ее рассмотрел. Ну, я вам скажу!...Глаза у него… не злые, нет. Спокойные. Но он как на меня глянул… словно насквозь увидел, прощупал, и все про меня понял. Не по себе как-то… - Он вам на кое-что намекнул, - согласился Штольман, - а именно: «Это – моё. Моё – не тронь. Тронешь – убью». Надо сказать, этот муж – и впрямь крепкий орешек…