Высоко над морем

Все последующие дни погода стояла скверная. Дождь хлестал в окно, ветер с ревом раскачивал деревья. Я с детства не помнил, чтобы в какой-нибудь июнь здесь, в Скайфилде, так часто и яростно штормило. Родители, однако, времени даром не теряли и сразу, как только начались хмурые дни, нашли для меня работу. Теперь в мои обязанности входила ежедневная уборка, стирка, а иногда даже готовка, потому что у мамы от перепадов давления ежедневно болела голова. Отец тоже хандрил и на чем свет стоит ругал погоду – а как иначе, когда ему хотелось пойти чинить автомобиль и, к тому же, этот дождь сорвал наш недельный отпуск? Я тоже злился, но меньше, просто потому что, спустя столько дней скитаний по всевозможным пляжам и улицам, у меня появилось время на изучение того, о чем я успел временно позабыть. – Мой гербарий! – воскликнул я, вынимая со дна комода старый, в нескольких местах потрепанный альбом. – Как же давно я не открывал его. Альбом был действительно старым; ему, возможно, было больше десяти лет. Я знал, что он достался мне от дедушки и ужасно этим гордился. Здесь было множество редких цветов, но были и обычные полевые – горицвет, луговая герань, мышиный горошек, донник… В силу дождливого климата, в Англии растут немногие цветы, но и те немногие, чтобы были, я знал на зубок. И во многом был этим обязан маме, которая любила делать травяные настойки. Впрочем, чем старше я становился, тем реже меня посылали собирать цветы. Я отложил альбом и вынул из столешницы длинную деревянную коробку, сверху донизу набитую камнями. В этот момент в дверь комнаты постучали. – Майк, а ну-ка оторвись от своих дел, – на пороге появилась мама с ведром в руках. – Пока на улице дождливо, самое время вымыть лестницу в холле. Увидев мое недовольное лицо, она всплеснула руками и поставила ведро на пол. – Как хочешь, но чтобы к ужину все было сделано, – добавила она тем тоном, какой обычно бывает у мам, когда они настойчиво пытаются добиться своего. Я вздохнул и медленно, вытянув ноги, чтобы не грохнуться на пол, сполз с кресла. Дождь, тем временем, даже не думал заканчиваться. Я смотрел на иссиня-черные тучи и думал о том, как странно это было – тот факт, что до знакомства с Дженни такие дни мне совсем не казались скучными. С дотошной точностью я высчитывал, сколько миллиметров осадков выпало за сутки, ползал по двору в поисках живности, которая вылезает после дождя и часами глядел в окно, не подозревая о том, что таким образом только зря тратил время. А теперь даже не мог заставить себя усесться за стол хотя бы на полчаса, и даже не потому что меня отвлекали просьбами. Я с тоской взглянул на календарь. Была почти середина июня, и еще как минимум до двадцатого числа по прогнозам обещали дожди. – Интересно, чем сейчас занимается Дженни? – думал я, удивляясь тому, что эта девчонка ни на минуту не выходила у меня из головы. – Может, она тоже решила разобрать вещи? В холле было темно и пусто. Я зажег свет, бросил тряпку на нижнюю ступеньку лестницы и кое-как, спустя рукава, принялся размазывать грязь. Мама, заметившая это, немедленно принялась меня отчитывать. – Ты чем тут занимаешься? Возьми тряпку как следует… Да она же совсем сырая! Отожми и начинай сверху. – Понял, – буркнул я, поднимаясь вверх на три ступеньки. – Сделаю. – Что-то ты какой-то мрачный сегодня? Не поссорился ли с кем? – Поссорился? – удивленно переспросил я, оборачиваясь. – Нет, не поссорился. Это мне погода настроение портит. – Думаешь, дождь помешает твоему общению с Дженни? – хитро заулыбалась она, и я топнул ногой. – Мам! – Да, Майк? – Хватит уже. Мы просто дружим. – Я знаю, знаю, – начала заверять она, уже менее насмешливым тоном. – Просто ты так часто с ней гуляешь, что она уже почти как твоя сестра. Я хмыкнул и принялся изо всех сил натирать ступеньки. Нет, я совершенно не был в нее влюблен, даже наоборот, не мог представить, чтобы наше общение могло перейти на какой-то другой, более романтический уровень и что-то в этом роде, просто потому что сам этого не хотел. Но все-таки… Было еще что-то, чего я не решался произнести вслух. Как ни старался, я не мог понять, как ей удавалось быть такой жизнерадостной и забавной, в то же время находя серьезное и важное в мелочах повседневной жизни. Это чувство неприятно гложило меня изнутри, но я не мог ничего с ним поделать. Ближе к семи часам дождь почти полностью прекратился, что стало для меня настоящим избавлением от уборки в доме. – Мам, я пойду гулять, – крикнул я, прыгая до порога на одной ноге, натягивая ботинок. – Передай папе, что закончу с покраской завтра. – А что с лестницей? – Это я сделал. Тряпка и ведро на кухне. Я пошел. По дороге мне встретился Пит, который, натянув капюшон, прошел мимо со своей собакой, но я не стал с ним здороваться и про себя подумал, что если бы здесь была Дженни, она наверняка бы завязала разговор или, еще хуже, начала читать ему нотации о том, почему так плохо воровать заколки. Впрочем, таким, как он, это бы, скорее, не помешало. После ливня на асфальте появилось много новых выбоин, ямы были повсюду, причем некоторые из них, если спуститься вниз, достигали щиколотки. Здесь не часто производили ремонт, но даже если это случалось, летом дожди все равно портили асфальт, и ситуацию не мог исправить даже мой папа, страстно любивший во всем правильность и порядок. Очертания дома Дженни издали немного испугали меня: таким громадным и темным казался он посреди блестящих сырых камней, что я едва не поскользнулся, подходя ближе. – Эй, Дженни, выходи, дело есть! – крикнул я тоном нарочитой важности. – Дженни! Я простоял под зонтом минуты две, но никто не откликнулся. Позвал снова – тот же ответ. Тогда я влетел на порог и нетерпеливо подергал ручку. Заперто было изнутри. Я постучал. Но вместо Дженни на порог вышла соседка. Она в недоумении покосилась на меня, но, узнав, мгновенно расплылась в добродушной улыбке. – Майк, это ты? К Дженни пришел? Не знаю, дома ли она. Свет не горит, как погляжу, да и шагов не слышно. – Я-ясно, – протянул я, обходя хозяйку. – Постой, постой. Не хочешь к нам зайти? Пампкин так по вам соскучилась. Я пропустил ее слова мимо ушей. Старая лестница встретила меня треском и скрежетом, от которых в этой темноте, если бы только я не знал, что это жилой дом, кровь стыла в жилах. Я давно заметил, что атмосфера здесь царила мрачная, и каждый раз, поднимаясь к Дженни, приходил в недоумение: как кто-то вообще мог здесь жить вот так, даже без ремонта? Обои на потемневших от сырости стенах были местами содраны, и кое-где просвечивались обрывки старых газет. Я невольно содрогнулся, проходя мимо и едва не споткнувшись о верхнюю ступеньку, которая была выше остальных. В коридоре на третьем этаже было так темно, что я с трудом различал свои руки. Дженни здесь и вправду как будто не было. Я завернул за угол, добрался ощупью до двери и дернул ручку. Дверь распахнулась, открывая передо мной захламленную комнату сыщицы. Свет не горел, и никого не было видно; окно, однако, было приоткрыто, и ветер ежесекундно бил в стекло, обнося меня резкими холодными потоками. – Б-р-р, – я поморщился и огляделся. Справа внизу находился выключатель, и я был вынужден его нажать, чтобы хоть что-нибудь здесь увидеть. – Куда же она запропастилась? – думал я, поднимая брови. – Черт бы побрал эту девчо… И тут я заметил на ее столе нечто, что мгновенно развеяло все дурные мысли. Это был тот самый блокнот, который я видел у нее в палатке и который вызывал во мне не меньше любопытства, чем мой собственный у нее. На цыпочках, будто бы кто-то в этой комнатушке мог меня заметить, я подкрался к столу и взял блокнот. Под пальцами нетерпеливо зашелестели исписанные страницы. Я знал, что если бы она увидела, мне бы влетело по первое число, но… – Эй, ты! Ни с места! – раздался позади звонкий голос, и я замер, как пойманный на месте преступления шкодливый кот, – Прием, прием. С-532 слушает. Преступник пойман с поличным. Немедленно пришлите наряд. Мое местонахождение… – Дженни, это ты? – оборвал я ее, поднимая блокнот, который выскользнул из рук. – Где ты была? – Кому сказала, ни с места! – прокричала Дженни, хватая меня за обе руки. – Лучше скажи, что ты здесь делаешь и зачем трогал мой блокнот? – сказала она, грозно сверкая глазами. Я вырвался и отдал ей находку. – Но ты сама виновата, что… Ладно. Прости. – Не суй свой нос! Я же уже говорила. – Знаю, прости. – Прости, – с издевкой передразнила она. – Свое «прости» съешь на ужин. Я посмотрел на часы и подумал, что и правда неплохо было бы поесть. – Ну и съем, – ответил я не без иронии и показал ей язык.– Может, ответишь уже, что ты здесь делала и почему не вышла, когда я звал? – От тебя, дурак, пряталась, – бросила она, подходя к комоду, чтобы спрятать злополучный блокнот. – Еще раз увижу… – Я все понял. Больше не буду, – виновато пожал я плечами. – А обязательно было прятаться? – Да. Потому что так интереснее. Этот беспечный ответ заставил меня растеряться, но я быстро взял себя в руки и поспешил перейти к цели своего визита, а заодно сменить тему, чтобы неловкий инцидент с блокнотом поскорее забылся. – Слушай, а ты где та записка, которую тебе Мартин передавал? Мне было интересно… – А-а, записка? Она где-то тут. Но знаешь, тебе от нее толку все равно не будет, потому во-первых, ты плохо помнишь норвежский, а во-вторых, сейчас пасмурно, а там сказано, что шкатулку надо искать на закате. – Что это за шкатулку? – Понятия не имею, – беспечно ответила Дженни, и я заметил, что за спиной ее руки передвигали записку поглубже за стопку книг, чтобы скрыть ее от моих глаз. – Прячешь, что ли? – прищурившись, полюбопытствовал я, и где-то в глубине души меня почему-то это очень задело. – Не хочешь, чтобы я видел? – Нет, это просто… – Дженни засуетилась и быстро опустилась на ковер. – Просто все равно сейчас она бесполезна. Меня очень напрягало ее неестественно странное поведение, но я подумал, что лучше ни о чем не расспрашивать, и вздохнул. – Да уж, лето в этом году просто скверное. Папа так говорит. Да и у меня на памяти еще никогда не было таких лет. – Климат меняется, – отозвалась Дженни, откидываясь спиной на ковер. – Мама говорит, что через сорок лет нас тут затопит, – рассмеялась она, будто произнесла очень забавную шутку. Я не мог разделить ее веселье и замолчал. – А что, вы никогда не думали переехать? – Переехать? Куда? – Не знаю, просто куда-нибудь. – Скажешь тоже! – А вот я уже, представляешь, целых три раза переезжала. Первый раз в Норвегии, второй из Норвегии в Англию, а третий… Третий ты и сам знаешь. – А почему именно сюда? – я вдруг подумал, что никогда подробно ее об этом не спрашивал. – Это из-за папы. Ты же знаешь, что он военный, куда пошлют – туда и едем. У него сначала было двойное гражданство, но потом он оставил только английское, потому что военным нельзя… Я кивнул, вспоминая своего дедушку. И хотя я много с ним не общался, все же об этом слышал. – Но ты знаешь, – продолжала она задумчиво, – мама переезды не любит. Но и погода здесь ей тоже не по душе, хотя это лучше, чем было в Нарвике. Иногда я думаю, как они с папой сошлись, если такие разные. Она засмеялась, видимо, каким-то своим мыслям или воспоминаниям. – Думаешь, твоим бы не понравилась эта идея? Мне кажется, что переезжать это круто. – Без понятия, – рассеянно почесав в затылке, ответил я. – Им и здесь нравится. – Шутишь? А как же твой папа, который вечно ругается? Я ведь слышала, как он на чем свет клял ямы на вашей улице. Вот была умора. И девчонка снова принялась смеяться, будто ее кто-нибудь щекотал. Я встал с ковра, поправляя помятые брюки. – Эй, куда? Ты уже уходишь? – Да, что-то мне погода не нравится. Чего доброго, и до дома не доберусь сухим. Дженни надула губы, и от этого ее и без того насмешливое веснушчатое лицо стало еще забавнее. Я не сдержался и тоже захихикал. – Перестань, а то сейчас как получишь! – закричала она, бегая глазами в поисках предмета, который можно было бы в меня кинуть, но ничего подходящего среди своего хлама не нашла и надулась еще сильнее. – Почему бы и тебе не рассказать мне что-нибудь про своих? – Про своих… это про родителей что ли? – Нет, про розового слона, – отвечала она сердито. – А что мне про них рассказывать? Ты и сама все знаешь, и, как мне кажется, даже побольше моего. Ее лицо прояснилось. – Ты прав! Все-таки я ужасно сообразительная, – с этими словами она зажмурилась и прижала руки к щекам. – Слушай, а вы и потом тоже куда-нибудь переедете? – неожиданно для себя сказал я, но когда понял, что уже когда-то об этом спрашивал, было поздно. – Еще как! – кивнула Дженни, закидывая ноги на стоявший рядом с диваном ящик. Все это время она продолжала лежать на ковре. – Но это будет не раньше, чем через год. Скажем, весной следующего года. – Весной. А сейчас июнь. Это не так скоро, – мысленно прикинул я, начиная подозревать, что меня это все-таки беспокоило. В конце концов, этот городок не менялся, и если бы я потерял ее, у меня бы снова не осталось друзей. – Скажи, а тебе кто-нибудь из девчонок нравится? Это прозвучало так неожиданно, что я едва не подпрыгнул, отрываясь мгновенно от всех свои подсчетов и размышлений. – Что ты сказала? – А вот что слышал. – Н-нет, а что? – Не знаю, просто спрашиваю. Мне вот кажется, что никогда ни в кого не влюблюсь, – ответила она с прежней беспечностью, и я окончательно понял, что она все это время просто посмеивалась надо мной. – А почему тогда спрашиваешь? – Просто подумала, что ты как-то часто ходишь ко мне, – захохотала она и состроила рожицу. – Ладно, это можешь забыть. Мне кажется, нам нужно срочно сходить в Майлдвилль. – Ты имеешь в виду… съездить? – поправил я, с ужасом вспоминая пляж и песок, который так и норовил залезть в обувь. – Нет, именно сходить, – перебила Дженни, – но если не хочешь, я и сама могу. – Хочу, – поспешно сказал я, заранее зная, чем может обернуться эта затея, если она пойдет одна. – А, может, лучше не Майлдвилль, а скажем, Тауэр Таун? Там мои родители работают, и потом… – О! Мне нравится эта идея, – воскликнула она, приподнимаясь и натягивая на глаза свою потертую клетчатую кепку, – Идет! Но только не прямо сейчас. У меня есть дела в Скайфилде. Какие это были дела, добиться мне так и не удалось, потому что вскоре в комнату постучалась мама Дженни. Обе пошли ужинать на кухню, а я, хотя меня и приглашали присоединиться, вежливо отказался и пошел домой. Снова начинался дождь и я боялся, что не успею добраться до своей улицы.