На заре

      Антона не отпускало смутное ощущение, что все это — не просто так.       Что Арсений что-то понял.       Он никак не мог понять, что конкретно его выдало. Может лицо слишком виноватое, может — пачка чипсов в кармане подростка не такая уж и частая вещь.       А может, не стоит держать людей за идиотов.       Но когда он провожал учителя вечером из дома, его не отпускало чувство тревоги. Арсению Сергеевичу совсем было не обязательно знать о том, что он таскает зажигалки из магазинов, и спички из карманов курток одноклассников. Это, собственно, вовсе последнее, о чем он собирался рассказывать хоть кому-то. Единственным исключением когда-то стала Ира, и парень не мог утверждать на все сто процентов о том, что это не было одной из причин расставания. Интересно, как скоро слух об этом разойдется по школе? Ночью он не мог уснуть, все размышляя об этом, а когда все-таки задремал — проснулся резко, как после кошмара, в панике и в ощущении, что ему нечем дышать.       Но, в любом случае, в школе все было как обычно. О произошедшем ни что не напоминало, ничего не поменяло своего привычного хода.       На лабораторной по биологии ему посчастливилось работать в паре с Серёжей.       — Почему мы опять сидим вместе? — Протянул парень, стараясь скрыть внутреннюю неловкость. Ему не было неприятно, ну, разве что от себя. Скорее, просто не хотелось показать то, что он не мог даже в глаза ему посмотреть, не то что вместе задание делать.       — Это я у тебя должен спросить, какого черта ты ко мне липнешь. — Отозвался Матвиенко недовольно, но скорее не из-за Антона.       

Лабораторная работа №6 Тема: «Выявление признаков сходства зародышей человека и других млекопитающих как доказательства их родства».

      Шастун рассматривал изображения зародышей млекопитающего, и думал о том, что в целом, он и все окружающие — не просто животные как вид, а самые натуральные твари. Доказательство: у каждой есть по паре. Не обязательно на жизнь, на одну лабораторную тоже хватит.       Значит ли это, что оставаясь один в комнате, каждый из них приобретает свою самую человеческую форму?       Цель: познакомить с эмбриональными доказательствами эволюции органического мира.       А этот органический мир сам в курсе, что он эволюционировал? Почему он должен еще что-то ему доказывать? Он адвокат чей-то? Или психолог?       Вряд ли Сережа думал о том же самом, но по сложному лицу было видно, что у него думы такие же тяжелые. Оба подростка хмуро делали свое дело, молчали, но иногда только заглядывали друг к другу в тетрадки: сверить, или списать. Антон, очевидно, больше списывал, но когда видел, что из его тетрадки тоже берутся в аренду формулировки, ощущал себя приятно не бесполезным. В какой-то момент он даже поймал себя на мысли, что готов сам лично ему эту тетрадку всучить для списывания.       В итоге, они даже получили сносную оценку, но Антона и тут наебали.       «Не может у нас быть целый класс отличников, да? — Почти что со злобой думал подросток, глядя на свою четверку. Сережа, который тоже не особо любил биологию или химию, сидел с пятёркой. Подкрепила учитель это тем, что у Шастуна оформление таблицы и расчетов неверное.       «Да чтоб вы все подавились своим оформлением.» — Думал он, молча возвращаясь на место.       — Да забей. Она придирается. — Донеслось неожиданно сбоку.       Антон повернулся к Серёже, пытаясь найти что сказать. Но, посидев молча пару секунд, понял, что ничего адекватного не скажет. Может, наоборот, только хуже сделает.       Поэтому только слабо кивнул, закрывая тетрадь. Больше он ничего писать не собирался.       Вакханалия продолжалась на алгебре. И без того злой и голодный, он еле соображал, что откуда и куда соотносится. Решения никак не складывались, и не писались.              На помощь, как ни странно, снова пришел Сережа, который был полным технарем. Антон даже рот открыть не успел, как тут же получил россыпь разъяснений и указаний что и где пишется, как считается. Шаст только и успевал делать пометки, но решение все равно понимал не очень хорошо. Матвиенко объяснял, показывал, видел что это не очень помогает, и объяснял снова, не сердясь и не торопясь.              У Антона от этого в горле стоял противный ком. Он думал о том, как весело было возвращаться домой втроем после волейбола, и как противно было от себя, когда он просто перестал отвечать на сообщения. Хотелось бы оправдать себя чем-то: что он был на что-то справедливо обижен, или что болел, а потом забылся в делах и пропустил уведомление, или хотя бы просто «Устал, не было сил» — но, все это действительно требовало ответа. А он молчал и игнорировал, и злился, на себя и на всех вокруг. За то, что был не нужен в этой компании.       И где он сейчас?       В общем, день был действительно сложным.       

***

      Арсений Сергеевич, как всегда — красив и свеж, улыбается и смотрит таким чистым, любопытным взглядом, что хочется не просто рассказать как у тебя прошел день, но и вообще всю свою жизнь описать. По нему видно, что он будет слушать, сам подливая чай, и только задавая уточняющие вопросы, потому что ему непомерно интересно, о чем ты думаешь и чем занят.       Антону всегда так казалось, особенно, когда он отступал на пару шагов назад, пропуская учителя в квартиру, неловко улыбаясь. Как минимум, последние несколько занятий точно.       — Как дела? Ты сегодня с самого утра хмурый.       Антона это каждый раз удивляло, но больше веселило. Интересно то, как Арсений обращает на любые изменения в поведении внимание. Всегда спрашивает. Постоянно интересуется       — День не очень задался. — Он скрылся в комнате, быстро сортируя тетрадки из сумки, и вернулся обратно. — Ничего такого, все стабильно.       — А все-таки, уютно у вас тут. — Неожиданно заметил учитель.       — Ага. — Проглотив почти что сказанное «я старался» Антон разложил на столе стопку записанного аудирования. Он, в тайне, гордился видом кухни сейчас. Она уже давно не была такой чистой, но с каждой уборкой становилась все лучше — он отдраил полы, столешницу, плиту, и даже вытяжку — холодильник в целом выглядел приемлемо, в раковине посуды не было, и даже, он стёр капельки воды на кране — выглядело все страшненько, но зато чисто и ухоженно.       — Так. — Учитель словно впервые тут оказался, оглядываясь со своего стула в проходе. — Что мы сегодня делаем?       Антон задумчиво почесал затылок.       «Откуда я должен знать?»       — Грамматика? — Наугад сказал он.       — Да. Точно. — Попов в это время что-то сверил в своем любимом потрепанном блокноте. — Конечно, давай, мы с тобой последние пару недель больше работали с текстами и говорением. Задание в конце проверю. Есть что-то по грамматике, что тебе хотелось бы повторить?       Антон, честно говоря, даже смутно понимал, что конкретно относится к грамматике. В русском языке это значило именно написание слов, в английском, будто бы, это значение было шире.       — Я все время путаю времена. — Пожаловался он спустя пару секунд. - Например, когда нужно использовать Present Perfect, а когда Past Perfect. Мне кажется, что я не всегда понимаю разницу.       — Ага, это действительно может сбивать с толку. — Арсений словно этого и ждал. Он наклонился ближе, так что Антон уловил приятный древесный запах то ли шампуня, то ли одеколона. — Давай попробуем разобраться. Present Perfect используется, когда действие произошло в прошлом, но оно имеет отношение к настоящему. Например, «I have eaten breakfast.» Если бы ты так сказал, это значило бы, что ты уже поел, и это важно в контексте настоящего, потому что сейчас ты уже не голоден.       Это было откровенным пиздежом, Антон хотел есть, и при чем очень сильно. Но больше он хотел только наклониться, и коснуться аккуратной, худой стопы в светлом носочке. Он никак не мог оторвать от нее взгляда, и все думал, насколько же мягкая там ткань.       Но вмст этого, он честно пытался впитать все эти объяснения самым скорым образом, но эти формулировки имели столько условностей, что обрабатывать эту информацию было просто сложно в принципе.       — Ага, понял. — Не совсем честно ответил парень. — А Past Perfect?       — Past Perfect используется, когда мы говорим о действии, которое произошло до другого действия в прошлом. Например: «By the time I arrived, he had left.» То есть сначала он ушел, а потом я пришел. Это действие, которое завершилось до другого события в прошлом.       Антон сделал несколько пометок в и без того исписанной бумажке с временами. В голове все это укладывалось с трудом, но постепенно, он пришел к некоторой системе обозначений, исходя из которой, долго приглядываться к происходящему не нужно было. Достаточно было кинуть пару беглых взглядов, чтобы что-то вспомнить.       Он записал пример, и не глядя, полез одной рукой в рюкзак, доставая со дна все свои канцелярские пожитки. Он хотел выудить среди них карандаш, чтобы подчеркнуть интересующее.       Но, вместо этого, достал ту самую злосчастную ручку.       Подростка в ту же секунду прошиб холодный пот.       Он хотел было убрать ее с глаз долой обратно, но на запястье тут же сомкнулись чужие пальцы. Арсений рванул к нему так резко, что тетрадка соскользнула со стола, и громко хлопнулась на плитку.       На несколько секунд они застыли в неудобных позициях: Антон полусогнувшись, с поднятой рукой, Арсений — перевесившись через весь стол, пытливо заглядывая в чужое лицо. В повисшей тишине было слышно как треплются деревья за окном.       — Зачем тебе моя ручка?       Вопрос прозвучал безобидно, но у Антона все пересохло во рту. Он даже взгляд боялся скосить в сторону учителя. Запястье жгло в том месте, где его держали.       — Нравится. — Уклончиво ответил подросток. Ну, в целом, он даже не соврал.       — Правда что ли? — Бесцеремонная хватка наконец ослабилась. Антон сразу же протянул ручку владельцу, но тот только смотрел на парня нечитаемым взглядом, медленно опускаясь на место.       — Я не хотел ее брать. Случайно ко мне попала.       — Случайно? — Арсений Сергеевич не двинулся ни на миллиметр, когда ручка с треском выпала из ослабевших пальцев на стол.       — Да. Нечего раскладывать передо мной свои вещи. — Антон застыл на месте и глупо улыбнулся.              — Антон, ты…       — Нет.       — Это…       — Нет. Ничего.       — Ты…       — Замолчите. Нет.       — Ты украл ее? И, ведь, не только ее, да?       Антон поднял ладони вверх, признавая поражение. Отпираться дальше смысла не было.       Несколько секунд он ничего не чувствовал, а потом осознание свалилось тяжёлой ношей. Он смотрел на Арсения Сергеевича не зная что сказать.       Откуда-то со спины начинала подкрадываться паника.       Ощущение было ужасным, хуже чем все до этого. Антон и не ожидал, что это будет иметь такой эффект — его словно ударили битой в живот, ни дышать ни стоять нет никаких сил. Дыхание сразу сбилось, и все тело начала бить дрожь. Сначала колени и руки просто стали ватными, но вскоре его трясло как полу-засохший листик на ветру.       Антон с трудом сглотнул, чувствуя как сердце начинает щемить знакомым противным чувством вины.       — Да. Это я. — На выдохе наконец произнес он. Легче не становилось. Он поднялся с места, и отошёл к окну.       Хотелось выкинуться из него.       — Почему? — Судя по звука, Арсений тоже поднялся с места. — Тебе нужна была именно моя ручка?       Этот вопрос мучал и самого подростка.       — Вот это вы вопросы всегда задаёте. Прямо в точку попадаете. — Нервно посмеялся Антон, чувствуя, как у него начинается истерика.       Он сделал пару шагов по кухне, пытаясь успокоиться.       Арсений молча ждал, но парню было не до рефлексии в прямом эфире. Здесь бы в обморок не свалиться от такого потрясающего шоу, не то что адекватно осмыслить происходящее. Чувство стыда встало поперек горла, и в носу неприятно запершило.       Мечтая провалиться сквозь землю, Шастун потянул за волосы, пытаясь привести себя в чувство хотя бы ощущением боли. Не зная что сказать, он только мялся на месте, чувствуя как прядки волос на висках остаются у него в пальцах.       — Почему, для чего… Я бы тоже хотел знать, Арсений Сергеевич. Почему я такой безнадёжный мудак.       — Антон.       Но Антона уже не остановить. Внутри все словно вскипело и выливалось наружу теперь.       «Он все знает. Он теперь все знает.»       Подросток находится в таком ужасе, что не мог оставаться на месте, только заламывал трясущиеся руки. Повернувшись, посмотрел на учителя. Выглядел он скорее разочарованно. От этой картины Антон ощутил как внутри что-то трещит с грохотом и скрежетом, и ломается с такой болью что он не мог просто стоять прямо, уродливо сутулясь и почти что падая на колени.       — Я просто натворил херни, это очевидно. — Промямлил он с трудом, — Я ведь действительно виноват. И вы, очевидно, должны злиться. — голос звучал далеко, отстраненно, неправильно.       — Это… Что? Не злюсь я. — Прозвучало в ответ тихое. — Почему ты ждешь, что я начну тебя ругать?       — Хватит, — ощущение, что над ним издеваются заставило сжаться ещё сильнее, впиваясь пальцами в одежду на груди. Голос учителя звучал слишком аккуратно, слишком понимающе, слишком ласково — так как Антон не заслужил получать в свою сторону. — Хватит, — Тут он наконец смог двинуться, и в два шага пересёк коридор, выходя в свою комнату. Дёрнул ручку шкафа. Там, под грудой вещей, была спрятана крупная обувная коробка перетянутая изолентой. Чувствуя как грудь сдавливает рыданиями, подросток всхлипнул, и так же быстро вернувшись обратно, почти что бросил коробку на стол к Арсению Сергеевичу. Куча жвачек, конфеты, игрушки не больше ладони, дешёвая бижутерия, канцелярия, справочник по биологии размером с нагрудный карман, колода карт в коробке и пленке, заколки, резинки, каподастр, открытый блеск для губ, зубная щетка в запечатанной упаковке, и ещё куча всего тут же раскатилось по столешнице. Часть просыпалась на пол.       — Что ты?..       — Это я украл когда мне было десять, просто шел со школы и зашёл в магазин — мне даже не нужна эта штука, чем бы это ни было, это — в двенадцать, когда мама ходила по магазинам и выбирала вещи на подарок подруге, у нее только родился ребенок. Зачем мне детские варежки, скажите? Вот и я не знаю, не знаю! Зачем мне набор медиаторов, я же не умею играть на гитаре, зачем мне лампочка из чужого подъезда, зачем мне это? А это? — Он перебирал вещи, ожидая хоть какой-то реакции от учителя. — А это было два месяца назад: я снял прищепку с сумки у какой-то девушки в автобусе. И никто не заметил! Никто! Зачем я ее забрал? Зачем? Я даже не хотел, она мне не нужна, зачем? — Срываясь на рваный хрип, он бросил все вытащенное обратно, отходя дальше. Кухня давила стенами, его натурально загнали в угол. Злость на себя давила на грудь, стыд от того что его наконец поймали, от того что это сделал единственный человек который хорошо к нему относился, разочарование в самом себе, смешивались в груди, и все это только ширилось внутри, так сильно, что казалось, Антон сейчас просто лопнет. Все что он мог сейчас, это только пятиться, ожидая (надеясь?) что хотя бы так, учитель наконец выскажет свое презрение прямо, не станет издеваться своим странным всепрощением, и просто уйдет, оставив его одного.       От этой мысли ему стало только хуже, настолько что он не мог дышать сквозь прорывающиеся сухие рыдания. Он спрятал лицо в ладонях, невольно согнувшись, то ли чтобы не видеть реакцию Арсения на этот цирк, то ли чтобы просто не смотреть на рассыпанныю гору мусора.       Ничего не происходило. Сквозь пальцы, Антон наблюдал как чужие руки аккуратно собирают разбросанные украденные вещи со стола обратно в коробку, с такой нежностью, будто это был не ворованный хлам, а самые ценные сокровища в мире.       — Антон. — тихий зов заставил парня резко поднять лицо. Ждать чужих слов было невыносимой пыткой. Что будет дальше? Может теперь он ему наконец-то что-то скажет? Выскажет хоть какое-то мнение? Может, даже ударит — так подростку хотя бы станет легче, такая реакция немного понятнее, чем то что происходит сейчас. — Успокойся пожалуйста.       Сильно трясущимися руками, он вытер лицо, и постарался выпрямиться, насколько ему позволяла его совесть — прямо смотреть на Арсения Сергеевича не было никаких сил.       — Вы знаете? И это все — тоже я, понимаете? Тоже я, это всё я взял, — Антону было нечем дышать. — Почему? Я тоже хочу знать, просто хочу знать почему все это — я, и зачем мне это. Я просто не могу остановиться… — Он еле мог говорить.       — Антон.       — Я знаю что виноват, я не могу…       — Антон, успокойся. Тише. — Подросток не смотрел на Арсения Сергеевича, не смотря на тихий, совсем не агрессивный голос. Боялся, отворачивался, чтобы не видеть, что он делает, жался в противоположный угол кухни.       — Я правда не хотел этого всего, но это есть, вот все это я натворил сам. — Злоба на себя перетекала в ужасную горечь, оставляя выжженные ямы на сердце.       — Успокойся, все хорошо. — Голос был спокойным, тихим. Не раздраженным. Без отвращения.       Арсений Сергеевич полу-поддерживающе, полу-насильно подвёл подростка обратно к стулу.              Антон упал на сидячее место, и сжался в комок. От отвращения ему хотелось блевать. Хуже всего было то, что произошедшее не принесло никакого облегчения.       Да, от того, что эта тайна теперь известна, становилось проще жить. Можно было не притворяться, не строить из себя непонятно кого. Но легче не было. Было только тяжелее, и только сердце болело так, что Антону казалось, что он сейчас умрет.              — Нет. Все не хорошо. — Проблеял он. Голос дрожал так, что он с трудом складывал звуки в слова. Он был бы и рад дать волю каким-то эмоциям, если уж не рыдать, прося прощение — хотя бы, просто говорить громче шепота. Но, почему-то, не мог. Силы резко закончились, и воздух словно закончился. Все происходящее вокруг отошло на второй план, только дышать было тяжело, и приходилось с шумом хватить воздух ртом.       Но слезы так и не шли.       — Антон. Пожалуйста, не изводи себя. — Упомянутый ощутил движение рядом и вздрогнул всем телом. Неосознанно, он прикрыл голову кистями. — Ну, ну. Тише. Убивать тебя никто не будет. Выпей, успокойся.       Антон послушно взял стакан воды. С трудом он сделал несколько глотков. Руки тряслись так крупно, что он не мог поставить стакан на стол.       — Давай сюда. Вот так. — Теплые ладони обвили его запястья, помогая. Нежные касания ко лбу снова заставили задрожать.       Антон решительно не понимал.       — Почему… Почему? Я так виноват, мне так жаль…       — Прекрати, не надо. Я тебя понял. Лучше скажи, давно это продолжается?       Голос твердый, но не холодный, не агрессивный. Не строгий. Понимающий? Почему опять?       Антон вновь впился в волосы. Пытаясь подобрать слова, он слегка пошевелил губами.       — Всегда. Всегда хотелось. Просто в детстве не получалось. Тогда я таскал ручки в школе у одноклассников, карандаши. Потом, когда стал старше, стало тащить в магазины. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и нервно дёрнул себя за прядь волос на затылке. Несколько десятков волосков поддались, оставаясь в пальцах.       — Хватит. Успокойся уже. — Арсений за запястья отвёл руки подростка. Уложив их на колени, присел напротив, заглядывая в лицо. — Хватит себя наказывать. Ты же видишь, что это не работает.       У Антона встал ком в горле.       — Яяя… Я не… — Он хотел что-то ответить, но понял, что ему нечего сказать.       «Как же я себя ненавижу.»       Арсений так и сидел, держа Антона на месте. Он дёрнул коленкой в сторону. Чужая рука так и осталась на ней.       — Я не понимаю, что со мной происходит. — Сформулировал наконец парень. Пальцы немели, сжимая колени.       — Мне жаль. — Донеслось со стороны тихое.       В груди заныло так резко и беспощадно, что Антону показалось, что он сейчас умрет от боли.       Стараясь не подавать виду, он с трудом вобрал в грудь побольше воздуха.       — Меня? Почему я?       Арсения этот вопрос, кажется, неожиданно, рассердил. Но не смотря на сведенные к переносице брови, он ответил так же тихо и даже ласково:       — А почему нет?       На вопрос про аптечку, он получил указание порыться в некоторых ящиках кухни. Обнаружив баночку валерьянки, развел ее с водой и заставил Антона выпить. Легче тому не стало, но хотя бы руки перестали так крупно трястись. Морщась от горечи, он с характерным стуком поставил стакан на стол.       — Антон… Ты в курсе, что такое клептомания?       Антон знал концепт этого слова, но никогда не вдумывался в это сильно.       — Ну… Вообще знаю… — Он почти с опаской прищурился. — Вы думаете… Я могу так оправдаться?       — Это не просто оправдание, этот термин ведь не просто так придумали. — Арсений покачал головой. Пальцы крепко сжимались на запястьях подростка.       — Почему вы думаете, что я могу так сказать про себя? — Решительно не принимал парень разумный аргумент.       — А почему ты — нет? — Арсений, со странной, суетливой эмоцией шока, чуть ли только руками не всплеснул от этого. — Ты ведь… воруешь?       — Ну да. — Согласиться с этим сложно, но это была правда.       — Это приносит какое-то облегчение?       Тут парень призадумался на некоторое время.       — Я не ворую, когда есть что-то на что можно отвлечься. — Медленно проговорил он наконец, нервно вглядываясь в кучу барахла из открытой коробки. Каждый из этих предметов нес в себе какую-то мысль, и всегда — отрицательную. — Не хочется заниматься этим, когда все хорошо. Так, словно бы… Хотя бы на время ощущаешь себя не таким… Таким…       Во рту были кисло, и голос совсем не слушался.       — Я понимаю. — Сейчас Арсений выглядел так спокойно, словно такие разговоры он проводил через день. — Я, конечно, не могу тебе диагнозы ставить, не на том рабочем месте нахожусь, но пока что — почему ты не хочешь признать, что это проблема, и ты не справляешься с ней самостоятельно? Или, что это — не является решением других твоих проблем. Ты только делаешь хуже этим себе же — бесконечно винишь себя, но если это все равно тебе не подвластно, разве стоит себя так загонять? Если ты примешь что это болезнь, и будешь с ней работать как с болезнью — это поможет тебе с большей вероятностью, чем бесконечно калечить себя.       — И что, что болезнь. — Антону хотелось сплюнуть куда-то на пол. — Доктор мне выпишет волшебную пилюлю, которая поможет мне с собой договориться? — Едко усмехнулся Антон. От нервной улыбки, которая болезненной судорогой растянулась по лицу, у него заболела челюсть и мышцы на шее.       — Да. Да, Антон. — У Арсения вид был не менее несчастный, чем у подростка. — Да.       Ответ был настолько однозначным и внезапным, что Шасту оставалось только молча смотреть на учителя.       — Так не бывает.       Арсений улыбнулся, но как-то сдавленно.       — Ты просто не знаешь, как может быть. Конечно, только таблетки не помогут, но есть различные практики и методы. Тебя, может, что-то еще беспокоит, кроме тяги к воровству?       Антона передернуло от этого словосочетания. Он сам ненавидел думать об этом.       — Да я не знаю… Ну, все как у всех.       — Думаешь, все себе выдергивают волосы от стресса?       Антон в моменте ощутил, как уши обдало жаром.       — А вы как со злостью справляетесь? — Попытался выйти в нападение подросток.       Арсений помолчал несколько секунд, и взгляд у него снова был такой же нечитаемый и пристальный.       — Не таким образом точно.       Антон хотел сказать что-то еще, но тут характерно пиликнул домофон. У подростка все пересохло во рту.       — Батя вернулся. — Прохрипел он, кидаясь собирать остатки рассыпанного хлама. Судорожно сгребая его с пола, он приложился макушкой о край стола.       — Ну, в том что твой учитель находится у тебя дома, нет ничего криминального. Мы тут делами вообще-то занимаемся. — Спокойно ответил мужчина, помогая убрать набор цветных ластиков и несколько сувенирных ручек в горсть, упаковывая на место.       Антон пихнул коробку под стол в комнате, и успел выйти в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть, как поворачивается замок двери. Арсений уже стоял со своей сумкой для ноута в коридоре, в пальто и обутый.       Отец сунулся в квартиру с таким видом, словно ожидал кого-то встретить. Антона удивила эта немая готовность к нападению у него же дома.       На секунду повисла пауза. Мужчины осмотрели друг друга с ног до головы. Антону резко стало хуже — хотя, казалось бы, куда уж.       — Добрый вечер. — Гаркнул хозяин квартиры, протягивая руку. — Андрей. С кем имею честь…       — Арсений. Я репетитор Антона. — Ответил на рукопожатие учитель.       Антон прижался к дверному косяку, чтобы не согнуться пополам от боли где-то под ребрами и в желудке. Смотреть на эту встречу было мучительно тревожно. Сердце от пережитого ужаса получасом ранее все еще ужасно болело.       — Репетитор? — Судя по всему, это было последнее, чего он ожидал услышать.       — Да. Я классный руководитель Антона, и считаю, что он очень способный мальчик. Поэтому, я помогаю ему в подготовке к ЕГЭ по английскому.       Антон видел как у его батька глаза расширяются все больше с каждым словом. Поймав на себе его взгляд, он слабо махнул рукой.       — Привет. — Антон попытался выглядеть хотя бы на секунду счастливым, но, кажется, этим только больше выдал то, что он был решительно не в порядке.       — Ну. Ладно. — Арсений Сергеевич лучезарно улыбнулся. Подросток видел, как от этого его выражения лица плавились все девчонки вокруг, и он понимал почему. Если на его отца это и сработало, то тот мастерски не подал вида. — Мне уже пора, меня ждут. Доброго вечера. Антон, жду с тебя завтра задание: будешь мне отчитывать все, и вторую часть тоже.       — Вы же ее сказали не делать? — Быстро переключился Антон на слова учителя.       — Сказал? Может, этим оболтусам. С тебя спрос вдвойне выше. Мы, к тому же, аудирование так и не проверили. Ладно, спокойной ночи. — И легко проскользнув к выходу, скрылся за дверью.       Антон медленно перевел взгляд на отца. А того будто поленом по голове ударили.       — Репетитор? Учитель? Что? — У него видимо ничего из этого в голове не укладывалось.       — Мне же экзамены скоро сдавать. Вот, готовлюсь.       — Экзамены. — Пораженно протянул тот. — Да… Да уж… а что у тебя с лицо…       Антон не выдержал напряжения, и чувствуя, как к горлу подступает тошнота, метнулся в туалет.       Его вывернуло наизнанку желчью.       Когда он уже отплевался от мерзкого кислого вкуса, и почистил зубы, выходя из ванны он обнаружил, что отец потерял всякий интерес, и на кухне смотрел телевизор.       Антон поспешно ретировался в комнату.       Сначала он правда пытался заняться чем-то полезным, но все валилось из рук.       Антон вспомнил теплые касания мужчины, и ему стало одновременно стыдно, неловко, тепло и страшно.       По большей части первое — Последнее, чего хотел подросток, это обсуждать свои проблемы с другими.       Особенно с Арсением Сергеевичем. Особенно такие.       Он сидел на краю дивана, переодеваясь в домашнее, но не мог заставить себя отвести взгляд от угловатых коленей.       Ощущение, что он очень сильно объебался, не давало спокойно дышать.       Да, Арсений сказал много важных вещей, много того, что было, в общем-то, спасительным кругом в данный момент.       Но Антон никак не мог перестать ковырять ногтями и без того расчесанную на животе поверхность кожи.       Он в последнее время так часто возвращался к этому месту, нервно раздирая до крови все более разрастающуюся гематому, что иногда не мог сидеть прямо — оно болело, оно кровило, и оно напоминало о том, что он не может держать свои руки при себе буквально во всех возможных смыслах, и заставляло испытывать за это жгучий стыд бесконечных размеров.       Антон с трудом заставил себя отстать от болезненного места, и перестать зацикливаться на произошедшем сегодня.       Арсений был прав, а Антон — просто никак не мог пересилить себя.       Хотя, это было видно ещё на моменте с зависимостью от курения. Антон совсем не любил выходить из зоны комфорта.       Через время, подросток все-таки совладал с собой, и сел за стол, стараясь не думать о лишнем. Включил настольную лампу, потянулся.       Раз уж сегодня репетиторству не удалось случиться, то нужно сделать дополнительную домашку.       Антон почти насильно успокоился, заставляя себя думать об артиклях и неправильных глаголах, а не том пиздеце, что случился час назад.       Коробка под столом жгла ногу словно раскалённая.       «Да, а что скажет мама, если узнает хоть о чем-либо произошедшем здесь?»       Лег спать он уже поздно, и долго ворочался в постели. И даже когда все-таки смог задремать, долго это не продлилось — несколько раз за ночь он просыпался от удушающего чувства паники, сковывающего горло и грудь, не дающего вздохнуть или хотя бы подняться с кровати.