На заре

      Утром Антон проснулся со странным чувством тревоги. Арсения рядом не было, откуда-то доносился подозрительный шум, а телефон, почему-то, так и не зарядился толком. Это заставило сердито фыркнуть, и бросить кусок железа куда-то в угол кровати.       Уже выйдя из комнаты, он осознал что шумом были приглушенные голоса с первого этажа. Он робко прошел по лестнице, и примерно на середине, присел на ступеньки, вцепившись в перила, во все глаза глядя в гостинную.       Арсений стоял спиной к лестнице, и скрестив руки на груди, наблюдал за тем, как два крупных мужчины в спецовке выносили разобранный диван из комнаты. Скрип дерева от каждого неосторожного движения, и шум шагов заставлял парня вздрагивать, частички пыли плясали в солнечных лучах. Оба рабочих молчали, но Антон не понимал как — сам бы он уже во всю материл огромный диванный кусок, никак не желающий пролезать в проход.       Когда спинка — самая крупная часть — все-таки поддалась, и оба скрылись в проеме в сторону открытой на улицу двери, Антон осмелел, и приподнявшись, сдвинулся на пару ступеней вниз. От шороха, Арс повернулся.       — Доброе утро! — Как ни в чем не бывало, улыбнулся он.       — Арс, что происходит?       — Подумал, что нужно купить новый диван.       — Купить? Диван? — Антон настолько опешил от этого, что осел обратно на ступеньки. — Тебе чем-то предыдущий насолил?       — Да. — Коротко бросил он. Рабочие вновь вошли, и мужчина перевел на них прищурый, хмурый взгляд. Не отрывно наблюдая за тем, как они выносят подлокотники, он молчал, не двигался, только иногда было видно, как вздымается грудь при дыхании. Будто бы даже не моргал. Выражение лица сменилось моментально, и когда оба снова скрылись в проеме, вынося остатки дивана наружу, он повернулся к Антону, и взгляд потеплел обратно. — Сейчас рассчитаюсь с мальчиками, и, думаю, сегодня мы завтракаем не дома.       — Мальчиками? — Этот эпитет заставил Антона подавиться смехом. — Ладно, предположим. А что с завтраком?       — Ты прям вовремя, чтобы успеть привести себя в порядок. Нужно наших женщин забрать из аэропорта.       В груди снова встал приступ паники.       — Вот прям щас?       — Вот прям щас. Иди, собирайся.       Послушно парень поднялся, и ретировался обратно на этаж, чтобы принять хотя бы короткий душ.       В машину он садился в одежде Арса, с влажными волосами, и совершенно неуверенный в том, что все действительно хорошо.       

***

      — Здравствуй, дорогой!       — Привет, привет! — Арсений улыбается куда-то в толпу, валящую из прохода, и Антон замечает.       Он тут же понял, что не ошибается — потому что Алена очень похожа на Арсения. Такие же темные волосы, глаза тоже светлые, как и кожа. Улыбка такая же угловатая, словно с картины. Стройная, с красивыми запястьями, украшенными аккуратными, тонкими браслетиками. На пальцах пара колец, но без обручального. В одной руке пара сумок и ручка чемодана, катящегося сзади, вторая же держит маленькую девочку, лет пяти, за ворот кофточки. Она выглядит хмурой, но как только поднимает глаза вверх, то морщинки на лбу сразу же разглаживаются.       Арс моментально оказывается рядом, чтобы принять из рук вещи. Антон не отстает, берет ручную кладь.       — Привет. — Запоздало здоровается он, с большим трудом заставляя себя не стушеваться.       — Здравствуйте! — Немного картаво, почти что по слогам, но выговаривает малышка рядом. Антон смотрит на нее, и осознает, что это предназначалось конкретно ему.       От этого в желудке что-то екает. Он смотрит на нее, и чувствует, что лицо начинает медленно плыть в улыбке.       — Ален, это — Антон. Антон, — моя сестра Алена, а это…       — Меня зовут Кьяра! — Кажется, если она и была не в духе, то сейчас — наоборот.       — Привет! — в тон ей здоровается парень. Она во всю рассматривает его с таким живым интересом, что он невольно наклоняется ближе, чтобы тоже рассмотреть яркие заколочки или резинки на светлых колосках.       — Вот артистка. — Нежно улыбается мама, и осторожно берет за руку. Потом, поднимает взгляд на выпрямившегося Антона, и тоже с интересом рассматривает. На пару секунд они встретились взглядами. — Я не думала, что ты будешь такой высокий.       — Извините. — Почему-то говорит он, совершенно серьезно. От этого Арсений рядом фыркает, сдерживая смех.       — Ладно, прощаю.       Обменявшись любезностями, компания двинулась к выходу, обсуждая как они долетели. Погрузились в машину: Антон застопорился сзади, позволяя Алене пройти к переднему пассажирскому месту. Так что, уместив свои коленки сзади, он всю дорогу слушал легкие разговоры спереди, и бросал взгляды на Кьяру.       

***

      — Мак? Серьезно?       — Мы всегда заходим, когда приезжаю. Традиция уже, получается.       Антон покорно следует по эскалатору за остальными, почему-то особенно усердно следя за Кьярой на движущейся лестнице, и через пару минут они оказываются на фудкорте. Зал не совсем пустой, но места нашлись быстро. Оформив заказ у стенда, компания двинулась к месту с диванчиками.       Кьяру усадили к стенке, взрослые же оба уставились на Антона как по команде. После хитро переглянулись — и снова на парня. Он моментально уловил блеск азарта в чужих, хитро прищуренных глазах. Не успел он даже сформулировать вопрос о том, что вообще происходит, Арсений выпалил, опережая Алену:       — Кто пойдет за заказом? Чур не я! — Указательный палец оказался на кончике носа практически моментально.       — Чур не я! Ой… — Девушка же, в запале, перестаралась, и промазав мимо, ткнула себя в щеку.       Антон смотрел на то, как смеётся Арсений, хватаясь за нее в приступе сочувствия, но радующийся победе как ребенок, и никак не мог понять, что за ощущение живости трепещет внутри.       — Я схожу, все нормально. — Посмеялся он, пропуская Арса сесть напротив Кьяры. Она, не замечая происходящего, увлеченно копалась в своих листках с раскрасками, которые достала из рюкзачка. Наблюдать за ней было интересно и немного странно. А когда ему выдали один из фломастеров, и ткнули пальцем, он смог выдавить только «О, оо, понял, сделаю». Елозить полусухим фетром по бумаге было немного противно, но он упорно заполнял синим цветом платье какой-то диснеевской принцессы.       Последний раз он был в маке пару лет назад — зато как, феерично. Тогда они объелись мороженого все втроём с Димкой и Сережей, а потом неделю валялись с температурой. Ну, Позов точно — отец его в пару дней на ноги может поставить, а справку выписать не сложно. У Серёжи с семьёй было все более туманно, он почти не рассказывал о том, как у него обстоят дела дома. А Антон — как сорняк у обочины, что болеет, что нет — сам за собой следил. С тех пор, у него остался непроходящий насморк, который пропадал, разве что, на пару часов, но потом вновь начинался, так что он устал с этим бороться и просто привык к тому, что может дышать только наполовину.       Когда их заказ высветился на табло, он был практически рад пройтись до стойки. Заказ из трех комбо и хэппи-мила уместился на два подноса, и вскоре он уже потягивал спрайт из большого стаканчика, наблюдая как Кьяра с рвением уничтожает пакетик яблочных долек. Игрушка — какая-то фигурка из мультика — покорила ее только на пару минут, видимо, желание поесть было сильнее.       Время от времени Антон бросал взгляд на Арсения, и никак не мог оторвать себя от мысли о том, каково ему вообще — находиться сейчас в такой ситуации. Но, он так спокойно жевал чизбургер, что через время, парень успокоился. Алена помешивала ложечкой мак-флури, запивая его кофе, и Арсений иногда макал в пломбир картошку, сам Антон неспешно жевал чикен-премьер, и было во всем этом что-то такое домашнее, семейное, давно-забытое.       Когда-то, они втроем с родителями так же сидели где-то тут, но тогда этот зал выглядел по-другому, и места были другие. Какое-то короткое, пыльное воспоминание как лет в десять он так же сидел жевал картошку, потягивал колу из маленького стаканчика, смотрел на полный людей зал, и было так же тепло и хорошо жить.

***

      Мясо мариновалось еще со вчерашнего вечера, и весь остаток дня прошел в приятных, несуетливых хлопотах: Алена, закатав рукава тонкого свитера, виртуозно рубила салат, а Кьяра, на правах главной помощницы, с серьезным видом нарезала сыр и овощи. Арсений первым выпорхнул во двор, чтобы разобраться с мангалом, а Антон, постояв пять минут на кухне в роли живого препятствия и неловко улыбнувшись гостям, с облегчением сбежал следом — туда, где ему не нужно было притворяться, а можно было просто дышать и существовать.       — Принеси пару стульев из дома, а то мы тут надолго, — не глядя бросил Арсений, концентрируясь на непослушны поленьях.       Антон лишь кивнул, хотя тот вряд ли видел, и ускоренным шагом направился к дому. В приоткрытую дверь доносился смех и звон посуды.       Войдя внутрь, он на мгновение застыл. В лучах низкого вечернего солнца, заливавших кухню медовым светом, стройная высокая фигура Алёны, покачиваясь в такт какой-то неслышной мелодии, ловко управлялась с ножом. Она что-то мурлыкала себе под нос, беседуя с Кьярой, и казалась воплощением этого уюта, этого тёплого вечера — таким родным и недосягаемым существом.       Антон, не позволяя себе задерживаться даже взглядом, прошел на цыпочках в гостиную, к лестнице, достал из-под нее два вложенных друг в друга пластиковых стула и поспешно ретировался, будто боясь спугнуть идиллию.       Он вышел на улицу как раз вовремя. Арс докинул ещё пару щепок, и только, было, пристроился у колоды, как от калитки разнёсся уверенный лязг — кто-то ломился в калитку.       Шаст застыл испуганно, Арсений же, как ни в чем не бывало, отложил топор, и подошёл к воротам.       — Э-эй, соседи! — Донеслось с улицы. Арс открыл калитку и Антон в щель разглядел мужчину, немного помятого, начинающего седеть. Видно его было плохо, но он явно тоже работал с чем-то у себя во дворе.       — Витёк, здарова!       — Арсений, ты что ли?       — Да я, да.       — А че это у вас горит?       — Да шашлык жарим, все нормально.       — А, ну нормально все?       — Да нормально       — Ты как, нормально?       — Да, ваще нормально, а ты как, нормально?       — Да я нормально, ваще нормально, ну давай, я пойду.       — Ага, хорошего тебе дня.       Антон в моменте ощутил как у него лицо начинает трескаться от сдерживаемого смеха.       Арс же, вернулся от калитки, и как ни в чем не бывало продолжил копошиться в поленнице. Достав пару бревен побольше, он замахнулся, топором рассекая дерево на щепки.       Антон застыл на месте, так и не донеся стулья до условленного места. Слишком хорошей была картина того, как руки заносят топор вверх, и резко опускают, с характерным звуком. Слишком красиво выглядели волосы отблескивающие в заходящем солнечном свете. Слишком завораживало то, как он врезает топор в колоду, выпрямляется, и снимает с себя футболку, чтобы сделать ещё несколько взмахов.       Нет, все-таки, за этим наблюдать было неприлично. Поэтому он и пялится во все глаза, не отворачиваясь.       Слишком хорошо.       Антон следил за происходящим ещё несколько секунд, пока пара голубых глаз не перевелась на него. От этого он, вдруг, ощутил, что под футболкой стало жарко. Он так и торчал шпалой, как вкопанный в землю, держа стулья на полусогнутых руках. И все это — не спуская взгляда с Арса, и тот словно мысли читал. Подошёл ближе — на расстоянии вытянутой руки.       Немая сцена длилась пару секунд, но сзади раздался тихий скрип, и Алена показалась в дверях.       Она плавно вышла из дома, держа в руках большую стеклянную миску, где яркие кусочки овощей перемешались с зеленью. После направилась к старому деревянному столу под низким брезентовым навесом, что защищал от падающих с деревьев сережек и случайного дождя. Поставив салат на стол, она на мгновение задержала взгляд на двоих. На смущенном Антоне, застывшем со стульями, и на своем брате, стоящем с обнаженным торсом, с топором в руке и с таким видом, что все понятно становилось и без слов.       Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Она ничего не сказала, лишь провела ладонью по фартуку, смахивая невидимые крошки, и ее взгляд был ясным и спокойным — видящим всё, но не спешащим с выводами. Развернувшись, она крикнула в сторону дома: «Кьяра, солнышко, не задерживайся!», — и скрылась обратно в дом, оставив за собой лишь легкое покачивание сетки от москитов.       А тем временем Кьяра, которой наказ матери был законом, деловито копошилась у края травы. Она нашла несколько еловых шишек и пару относительно прямых палочек и теперь увлеченно строила для них «заборчик», огораживая небольшой участок земли и что-то бормоча себе под нос про лошадок, которые обязательно придут сюда ночевать.       Антон не видел ничего перед собой. Он грузно опустил стулья, не отрываясь от Арса. Воздух плотный, наполненный треском костра и напряженным молчанием. Антон чувствовал, как горят его щеки, и не мог оторвать взгляд от капель пота, скатывающихся по плотной груди.       И тогда Арсений, не говоря ни слова, медленно, почти небрежно, воткнул топор в колоду. Кивком головы указал в сторону глухой стены дома, туда, где росла старая сирень и куда не долетали ни свет из окон, ни любопытные взгляды. Сделав первый шаг, обернулся, проверяя, идет ли Антон.       Тот, словно во сне, сделал тяжёлый первый шаг, и все-таки последовал за ним, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Они обогнули угол, и их скрыла прохладная тень. Шум двора стал приглушенным, как будто кто-то убавил громкость мира.       Здесь пахло влажной землей, прошлогодней листвой и тишиной.       Арсений облокотился плечом о прохладную стену дома и выдохнул:       —Ты совсем меня с ума сведёшь, если будешь так на меня смотреть.       Эта фраза словно током пробила — у Антона пальцы сами собой сжались в кулаки.       Отсюда было почти не слышно ни треска костра, ни Кьяры — только приглушенный гул вечернего сада.       Антон прислонился спиной к шершавой штукатурке, с наслаждением чувствуя холодок сквозь тонкую ткань футболки. Арсений рядом так же плавился: все-таки, у костра температура была другой.       — Зажигалка тут где-то должна быть… — пробормотал Шаст больше для себя, обыскивая карманы шорт. Хотелось курить, но сейчас это было бы предательством их уединения.       Арс стоял буквально в двух шагах, прислонившись к стене плечом, руки в карманах. Он смотрел, как Антон ищет зажигалку, а потом придвинулся ближе, и поймал его запястья.       — Расслабься. — Донеслось тихое, уверенное, и Антон вдруг понял, что неловкость перед Алёной, восторг от вида Арсения с топором, приятное предвкушение этого вечера, и яркий запах улицы — всё это смешалось в один сплошной, тягучий ком тревоги где-то под ложечкой.       — Да, я… — Антон мотнул головой, глядя куда-то в сторону кустов смородины. — Просто… жара. Или что-то такое. Всё нормально.       Не лучшее время для того, чтобы начинать новый диалог — о том, что подумает Алена, о том, что они выглядят странно, о том, что всё это слишком хрупкое и хорошее, чтобы быть правдой.       Не сейчас.       А лучше и никогда.       Арс состоял так пару секунд, и всё-таки отпустил. Упёрся взглядом куда-то вниз, и отошёл, обратно приклеиваясь к стене. Руки на груди — неловко стоит, не глядя на Антона, и было в этом что-то такое интимное, что у Антона сжималось сердце.       — Ты красивый.       Арсений сказал это так, будто сообщал прогноз погоды. Без драмы. Факт.       — Я знаю, — соврал Антон. Тут же невольно улыбнулся, кажется, начиная понимать.       Подошёл ближе, слегка наклонился к нему — вот оно, преимущество в разнице роста — и ощутил жар от чужой кожи своей щекой. Почему-то судорожно выдохнул, и вдруг — поймал себя на том, что он снова на лестнице, во время грозы. Снова чувство тупика.       Почему не целует?       У Арса как-то странно дёргаются мимические мышцы. Он не смотрит на Антона достаточно долго, но все же сдается — поднимает взгляд, и от этого у Шаста колени подгибаются.       — Не… Ты не… — Силится что-то сказать Арсений, хрипло, неуверенно.       Вот это поворот.       — Да ты же щас тут и расплавишься. — Усмехается Антон, вдруг понимая, что они одинаково изнемогают тут.       — Да. — Сглатывает Арс. — Но я же не еблан.       Это немного откидывает назад — то ли во времени, то ли буквально, физически. Антон усмехается, и все-таки сокращает это расстояние.       Тепло, осторожно — но поцелуй все равно выходит горячим, колким, и в животе все внутренности обливаются кипятком просто от происходящего. Чужая рука проходится по плечу, к груди, но почему-то останавливается — Антон не может ровно дышать, и с трудом понимает, что происходит.       — Нет. — Выдохнул Арс, с трудом, в итоге.       — Почему? — Это, внезапно, расстраивает сильнее, чем он ожидал.       Антон осторожно касается губами чужой шеи, и вдруг ясно чувствует, что Арсений уже почти без сознания от желания, и все равно дрожащей рукой упирается в грудь:       — Я же вижу, что ты сейчас от напряжения сломаешься. Ты уверен, что ты правда этого хочешь? — Словно в подтверждение, рука все же скользит ниже. Антон ощущает теплые прикосновения к резинке шорт, и вдруг понимает, о чем говорит Арсений.       — Нет. — Отзывается он тихо.       — Вот именно. — Спокойный шепот на ухо, а потом — мягкий поцелуй в лоб. От этого касания кожа горела. — Вернемся к девчонкам?       Антон мог только кивнуть, вдруг чувствуя, что на него как воды из ведра вылили. Сладкое ощущение после поцелуя не перекрывало почти животного ужаса.       — Она там салат какой-то умопомрачительный сделала, — Арсений сменил тему, почувствовав, что Антон слишком глубоко увяз в мыслях. — Говорит, с гранатом. Я не помню, чтобы покупал гранат. Видимо, её магия.       Он улыбнулся уголком губ, и в этой улыбке была капля той самой усталости, что копилась месяцами. Но и тепло тоже. Антон качнул головой, все ещё не до конца вернувшись в реальность.       — Пойдём, а то если увидит, что Кьяра там одна осталась, то нам обоим не сносить башки. — Уже чуть громче заметил Арс, и коснулся чужого плеча.       Касание уверенное, хоть и мягкое, простое как примеры у первоклашек — без подтекста. Просто какой-то спасательный круг в океане паники, которая взялась совершенно из ниоткуда.       Ничего ведь не произошло, да и не могло, в общем-то — откуда тогда такой треск в голове?       И Антон, сбитый с толку этой простотой, почувствовал, как ком под ложечкой начал понемногу рассасываться. Он неловко кивнул, надеясь, что у него не до конца жизни руки будут трястись по всякому чиху.       — Пойдём, — выдохнул он и последовал за Арсением обратно к свету костра, к запаху дыма и голосу Алены, звавшей их к столу. Проблема никуда не делась. Но сейчас, в этот вечер, её можно было просто отложить в сторону.

***

      Эти выходные были… Необычными.       Антон даже и не знал, сколько, оказывается, всего может происходить за день.       В другой раз, он мог бы сказать, что его суббота состояла из звонка будильника в полдень, перекуса чем-то из холодильника и бесцельного скроллинга в телефоне до глубокой ночи. Тишина. Пустота. Предсказуемость, граничащая с оцепенением.       Здесь же все постоянно шумело, и точно никогда не останавливалось. Телевизор в гостиной, орущий мультиками, запах готовящейся еды, которая почему-то была всегда, а не когда у них с Арсением начнут отказывать животы — то яичница утром, то бутерброды в обед, то вечный чайник с чаем на столе. И постоянное, живое движение — кто-то заходит, кто-то выходит, кто-то кричит из другой комнаты, смеется, спорит о какой-то мелочи. Поначалу этот гул сводил с ума, вызывая желание спрятаться в самой дальней комнате и заткнуть уши. Но сейчас, к вечеру воскресенья, он начал казаться каким-то уютным гомоном, белым шумом жизни, в котором можно было просто раствориться и перестать быть центром собственной вселенной.       В один из таких моментов они с Алёной и Кьярой сидели на старой скамейке в саду, и Антон в сотый раз ловил себя на мысли, что просто наблюдать за тем, как кто-то другой чистит молодую картошку в большом тазу — это странно умиротворяющее занятие.       — Точно не нужно помочь?       — Точно, все хорошо. Сиди. — Молодая женщина, улыбчивая, нежная, и явно очень любящая различные дела, отмахнулась, и Антон мог продолжить бездельничать со спокойной совестью. Солнце припекало спину, пахло нагретой хвоей и землей.       Вдруг Кьяра, копошившаяся у куста смородины, замерла как вкопанная.       —Тихо! — прошептала она с такой важностью, что взрослые невольно послушались.       — Что там? — так же тихо спросила Алёна, откладывая нож.       — Там кто-то есть! В елочке!       Антон присмотрелся. На самой верхушке молодой ели, почти незаметное в гуще колючих лап, виднелось аккуратное гнездышко. И из него доносился едва слышный, тонкий писк.       — Птенчики, — улыбнулась Алёна. — Похоже на щеглов. Или сороки уже вьют похожие гнезда, хитрые.       В этот момент из дома вышел Арсений, неся на подносе стаканы с морсом. Он увидел их замершую троицу, уставившуюся на дерево, и замедлил шаг.       —Что случилось? — спросил он уже приглушенно, следуя общему настроению.       Кьяра, не отводя восторженного взгляда от гнезда, схватила его за руку и потянула к себе, зажав палец у губ:       — Шшшш! Папа-птица прилетел!       И правда — в ветвях мелькнул яркий желтый клюв и черная бархатная шапочка щегла. Он деловито порхнул к гнезду, и писк стал громче, радостнее.       Антон смотрел, как у Кьяры от восторга горят глаза, как она, забыв обо всем на свете, подпрыгивает на месте, стараясь увидеть больше. Он видел, как Алёна мягко улыбается, глядя на дочь. И видел, как Арсений смотрит не на птицу, а на них всех троих, и на его лице появляется то самое выражение тихого, абсолютного счастья.       И вдруг Антон почувствовал, как по лицу расползается широкая, неконтролируемая улыбка. Давно забытое ощущение — когда смех рождается где-то глубоко в груди и вырывается наружу просто так, без причины, от переполняющего чувства правильности момента. Он рассмеялся. Тихо, но искренне. Просто потому, что было красиво, тихо и хорошо. Потому что вот она, жизнь — в этом писке, в этом восторге, в этом тепле летнего вечера.       Арсений перевел взгляд на него, и его собственная улыбка стала еще шире, еще мягче. Он не сказал ни слова. Просто протянул Антону стакан с морсом, и их пальцы ненадолго встретились.       И было в этом что-то такое правильное и чудное, что даже мысль о предстоящих делах, после Алениного отпуска, не казалась такой гнетущей.       Кьяру вот, например, вообще не волновали взрослые дела.       Она с завидной активностью носилась по дому — Антон поймал себя на том, что практически с животным ужасом ловит ее перед лестницей, чтобы она не карабкалась по ступенькам одна. Первый порыв — попытаться объяснить, что туда лезть не стоит, а то можно расшибить коленку или даже голову, но он даже рта раскрыть не успевает. Арсений, будто мысли читает, появляется рядом, и просто отвлекает ее:       — Смотри что есть!       — О!!! Бибизяны!       Антон давится смехом, глядя на то, с каким интересом она рассматривает новую раскраску. Это парню нравится больше — за полчаса бесконечных мотаний по дому, он устал предугадывать ее действия, а так хоть отдохнуть можно было.       В голове занозой сидела мысль, что у него нет права на ошибку. Он должен быть самым лучшим — потому что, это Арсеньевскся семья. Это с Арсом будет второй шанс — они поговорит, все обсудят. С Кьярой такое не прокатит, он может и извинится, но обида запомнится.       Все таки, ей всего пять лет.       Она многого не понимает, особенно то, почему на предложение игры в дочки-матери у Антона натуральный ступор. Он так и замирает — держа в руках ее чемоданчик со всякой всячиной, пока девочка усиленно рассказывает про плюшевую зайку — пушистую, в платье, с глазками-пуговками, с меховым, круглым хвостиком, и розовым румянцем.       — Дочки-матери?       — Даааа, это будет доча, это — она не глядя на него, уже несётся, собирая подручные материалы к Антону ближе. — будет столовая, у нас — завтрак! Ты будешь папа, а папы читают газеты… — Она уже унеслась в сторону кухни, требуя свёрнутую бумагу.       Антон вдруг ловит себя на том, что без понятия, что делать дальше. К такому его жизнь не готовила.       Он? Чей-то папа?       Кьяра возвращается довольная, с самой настоящей газетой — чего только в этом доме нет! — и Арсом под руку.       — Так вот, будешь гостем! — Арс смиренно присаживается на пол рядом, и с интересом рассматривает, как из крышечек, колпачков и салфеток, на журнальном столике собирается фантазийный завтрак. Антон, под руководством Кьяры, раскладывает «пирожные» по тарелкам, пока сама «мама» разливает чай.       — Я не очень умею… — Выдавил, наконец, Антон, все-таки пытаясь капитулировать.       — Ничего, научишься. — Не моргнув глазом ответил ребенок.       — Так это я гость, что-ли? — Внезапно, наигранно удивляется Арсений. Тут Шаст, к своему стыду, понимает, что все это время кидал на него взгляды полые мольбы, и видимо, внутреннее ощущение паники поднималось изнутри против всякой воли.       — Да! А кто?       — Может, Антон хочет быть гостем? — Взгляд улыбающийся, с искорками нежности. Парень привык к этому виду настолько, что сейчас уже одного только этого было достаточно, чтобы перевести дыхание.       — Да… Хочу быть гостем! — Решает довериться он Арсу, сам не понимая, из-за чего ему становится так не по себе. — Чаю мне! А газеты пусть ваш папаша читает!       — А вы руки мыли??? Мама говорит, всегда нужно мыть руки! — Она так тщательно досматривает чужие ладони, будто может углядеть на них микробов невооружённым взглядом.       — Мыли, мыли. — Уже легче отвечает Арс. — А Зайка?       — Зайка? А что Зайка? Аа!!! Нужно ей показать как мыть руки! — Чаепитие было тут же забыто, и Арсений моментально был припряжен к обучению плюшевого зайца первичной гигиене.       Девочка с такой учтивостью и нежностью разговаривала с Зайкой, а Арсений рядом так внимательно следил за тем, как происходит объяснение, что у Антона в груди что-то начинало сводить судорогой.       «Да чего это я вообще?»       В какой-то момент, он вообще выпал из повествования, и Кьярины причитания слушал на фоне. Мысленно он все пытался понять, почему у него так болит лицо от одной только мысли о роли, которая чуть было ему не досталась.       Вся эта игра, наивная, детский смех, громкий, резкий, в какой-то степени глупый, но такой искренний — Антон никак не может поверить, что и сам был таким же когда-то.       А он так же играл с отцом?       А в какой момент все пошло наперекосяк?       Хотя, наверно, всем изначально было немного не до детского счастья. Одет, обут, накормлен — ну и хватит, сойдёт. А почему-то в десять лет, это было скорее раздражающим фактором, что следить приходится и за этим тоже.       В желудке печет чувство гречи — в какой-то степени, такое же детское. Жалеть себя не хочется, скорее это просто непонимание ситуации.       Ведь, он не виноват?       Почему кто-то заслужил, а он нет?       — Гость, почему вы не едите пирожные?       «Наверно, потому что они из бумаги?»       — Я ем, ем… — Он поспешно делает вид, что активно участвует в завтраке. Так же улыбается, когда Кьяра что-то щебечет на своем, не всегда понятном детском языке, но в какой-то момент ощущает как до него касается Арс.       — Не грузись. — Практически шепнул он. — Все же хорошо?       — Да. — Отвечает парень незамедлительно, и это правда. — Все хорошо.       Все действительно хорошо — лучше не бывает. Ему так спокойно, как в эти дни, уже давно не было. Почему, тогда, сейчас на душе как кошки скребутся?       Осторожное касание становится более ощутимым — и вот, они, уже, держатся за руки под столешницей. Антон чувствует, как пальцы сжимаются чуть сильнее, прежде чем отпустить.       В руках у Арса оказывается заяц.       — Вот! Почему только мама с ребенком, это же не честно, ты же тоже любишь Зайку!       — Да, да, ты права. — Голос Арсения журчит теплым весенним ручейком, из-за сдерживаемого смеха. Он тут же отвлекается на что-то, прижимая игрушку к груди.       От этого вида сердце сжимается от прилива нежности. Антон смотрит на это, улыбаясь — так же как с птичьим гнездом, не осознавая этого. Но когда замечает, то чувствует, что это улыбка на все лицо, от которой болят щеки и челюсть. А ещё — вместе с лицом, он напряжён буквально каждой мышцей, и просто не может ничего с этим поделать.       Вот как бывает. Несправедливость тут только в том, что родитель так сильно любит ребенка, что даже иногда забывают, что существует и второй — с такой же сильной любовью.       — Все хорошо? — Слышится в ухо повторный вопрос, и Антон этого уже не ожидал. Вздрагивает, от этого с ресниц срывается влага. Он смаргивает слезы, рассматривая колени, но помогает это мало.       От того, как правильно и хорошо эта игра выглядит, Антон вдруг чувствует, как в носу предательски щиплет.       Бесперебойный галдеж становится тише, но не останавливается:       — Дядя Антон? Тебе грустно? Что случилось? Тебя кто-то обидел? Ты не хочешь быть гостем?       Он смеется невпопад, выпуская из руки пластиковую чашечку.       — Я просто… Скучаю по маме. — Ляпнул он первое, что придет в голову. В целом, не напиздел, просто упростил для ребенка.       — Ааааа! — Ее вздох был настолько преисполнен пониманием ситуации, что Антон не отличил бы ее от взрослого человека. — Такое бывает, мне тоже иногда грустно!       — Все хорошо, мне не грустно. — Он собрал влагу рукавом, и теперь улыбнуться получилось практически искренне. — А что, чай ещё сегодня будет? Гость требует!       Кьяра ловит момент на лету, и тут же забывает о произошедшем. Завтрак продолжается, и Антон с трудом дышит сквозь ком в горле.       А когда она, вдруг, убегает на кухню с Арсением вместе, чтобы что-то принести ещё, он наконец сдается, и проиграв ещё пару раундов борьбы с собой, встаёт, и выходит в коридор, особо не зная, чего ищет. Спустя пару минут метаний, парень выходит на улицу покурить, чувствуя как внутри у него все скручивается в жгут.       Антон встревоженно прикуривает, прячась в тени деревьев, и прислонившись спиной к теплой стене задумчиво затягивается. Арсений появляется спустя несколько затяжек, останавливается поблизости — а после и вовсе прислоняется рядом, копируя позу. Только руки скрещивает на груди.       Оба смотрят на небо, на котором солнце уже скрылось за горизонтом.       — Тебя это так тронуло? — Подал голос Арс спустя продолжительное время. Антон был ряд поговорить, но не знал, с чего начать.       — …Да. Хорошее слово. — Размышляет Шаст вслух. — Это было… Реально трогательно. Ты бы в отцы отлично сгодился, знаешь?       — К сожалению, моя ориентация подобного не предполагает. Любить детей буду только через школьное ограждение.       — Ну слушай. Зная некоторую историю. Я сомневаюсь, что это звучит как здоровая вещь. — Усмехается он, и тут же ловит лёгкий толчок в плечо. — Ну а что, скажи, что я не прав.       — Я тебя не как ребенка люблю. — Фыркнул Арс, не обидевшись. — Хотя, так если посудить — ты ничем не лучше и не хуже был в начале года. Такой же оболтус.       — Получается, все-таки, это спорная ситуация?       — Конечно. Никто и не сомневался. Ты же просто подросток, и я полностью принимаю любое осуждение в свою сторону.       «А Алена? Она знает?» — Вопрос завис на языке. Как бы Антон не старался, ему все не хватило духу спросить об этом. Вместо этого Антон запульнул окурком за соседний забор, и игнорируя неодобрительный взгляд Арсения, тихо произнес:       — Мне иногда кажется, что твое постоянное спасательство меня, гложет вообще всех, включая и меня самого и тебя тоже.       Арсений помолчал, и кажется, если бы Антон не докурил, то он бы затянулся чужой сигаретой — как тогда, перед экзаменом. Для Антона теперь то воспоминание было похожим на старую пленку, а ведь это было не так уж и давно.       — Мне тоже так кажется. — Ответил он коротко, и это была горькая для них обоих правда. — Я просто делаю что привык, как и ты.       — Это… Плохо?       — Плохо. Но, пока ты не придешь к тому, что тебе нужно измениться, ты так и будешь… — Он выдержал паузу, подбирая слова, но потом все равно фыркнул от смеха: — как старая семёрка: любишь ее до безумия, чинишь, чинишь, отдать не можешь.       — Но и пользоваться не можешь. — Сухо заметил парень, понимая, что Арс совершенно прав.       Они простояли так пару минут молча, пока Антон задумчиво протянул:       — Но зато — любишь до безумия?       — Да. — Не задумываясь ответил Арсений, и усмехнулся — но как-то печально.       Антон кивнул, думая о том, что им к этому разговору нужно будет вернуться ещё не один раз.