На заре

      Контраст того, как проходило утро у них с Арсением дома, и как тут — был практически болезненным.       Со стороны, вообще-то, казалось, что все нормально. Антон возможно, даже, немного завидовал тому, как эти двое до идеального симбиоза уживаются вместе.       Видимо, за множество лет совместной жизни, Татьяна и Сергей выучили друг друга настолько, что могли даже не разговаривать. Пока готовился завтрак под чутким руководством Татьяны, глава семейства готовил кофе рядом, себе и жене, и они не только не мешались друг другу, а даже больше: это выглядело как строго (как и все в этом доме) отточенный танец. Антон наблюдал за тем как они меняются местами иногда, потому что для яичницы требовалась соль, а вот для кофе пара чашек из шкафчика над раковиной, но при этом, совершенно не пересекаются, когда снова необходимо вернуться за свои места, и продолжить свою кропотливую работу.       Когда же все было готово, Сергей неожиданно пропал с кухни, чтобы вернуться с толстой газетой. Какая-то местная, задевающая все возможные разделы, которые только печатают в газетах. Четкими, неспешными, выверенными движениями, он выделил некоторые части, и отдал почти половину листов Татьяне. И, они с полу-улыбкой друг другу, принялись за трапезу, углубившись каждый в свое чтение.       Антон покосился на Арсения, который не замечал этого: видимо, это было слишком привычно. Он уже отложил телефон, и гипнотизировал свой омлет. У Антона была такая же порция.       — Будешь? — Тихо уточнил Арсений вдруг, подцепляя вилкой жареный помидор.       — Спрашиваешь еще. Буду, конечно.       Быстро на тарелке у Антона образовалась горка.       — А ты? — Антон так же тихо предложил несколько полосок красного, сладкого перца, от одного взгляда на который, ему становилось горько во рту.       — Пффф, конечно.       После такого тихого обмена, они тоже наконец присутпили к завтраку. Не такой точный, и даже не танец, но Антон все равно ощущал тепло в груди от этой договоренности.

***

      Жаркий день лениво тянулся солнечными лучами по широким подоконникам. Если вчера казалось, что новая местность была спасением после привычной духоты, то следующие дни выдали всю суть непокорной погоды.       Антон всегда был уверен, что Воронеж сухой до омертвения, но как оказалось — он просто не знал, что значит жар из печи. Обманчивая лёгкость первого вечера заставила расслабиться, но уже сегодня жара била по щекам сухим маревом, даже с тем учётом, что никакого ветра не было.       Летом от жары Волга пахла болотом, особенно в центре, даже не смотря на то, что Волга не была болотом, как ни посмотри. И Шаст даже не знал об этом, пока не оказался здесь. Воздух пах пылью и безнадежностью, даже пот высыхал моментально, оставляя лишь солоноватый налет.       Поэтому, идея с перекуром на лавочке на заднем дворе быстро была отложена в долгий ящик. Может, ночью как-нибудь. Или, вообще не стоит.       Эта задумка моментально вылетала из головы, как только включалась небольшая сплит-система под потолком в коридоре. Казалось бы, что за расположение такое дурное — ни в комнате, ни на кухне. Но, стало понятно буквально через полчаса: прохладный воздух разносился по всему первому этажу, и даже душная гостиная без окон становилась настоящим островком наслаждения.       Все бы ничего, но желание покурить так и зудело где-то внутри. Непонятное ощущение то ли голода, то ли жажды, но при этом совершенно не физическое. Ещё тяжёлый после завтрака желудок четко говорил о том, что никакой бутерброд не поможет.       Хотелось выйти на улицу, что было смерти подобно.       Поэтому, оставалось только терпеть. Антон лежал на диване, уставившись в телефон. Листал что-то — не видел что, просто пальцы двигались сами. Арсений сидел в кресле рядом с книгой, и иногда перелистывал страницы — шелест разрывал тишину, как спичка. На кухне Татьяна говорила с кем-то по телефону, голос доносился приглушенно, ровно, как гул холодильника.       Антон отложил телефон. Сел. Посмотрел в окно — там, за стеклом, жара плавила воздух, и ничего не двигалось.       — Скучно? — спросил Арсений, не поднимая глаз от книги. — Говорю же, включи телек, не мучайся.       — Не знаю, — ответил Антон. — Просто… тихо. — Он повернулся к Арсу, рассматривая его. Он так же не отвлекаясь, снова перевернул страницу. Глаза внимательно скользили по бумаге, подрагивая на черных буквах. Вдруг, он всё-таки отвлекся: потянулся за кружкой рядом, и медленно отпил, прикрыв глаза.       Антон завороженно наблюдал за тем, как скачет кадык, как свободная рука мягко мнет уголок книги, как поднимается грудная клетка.       От этого вида моментально пересохло во рту.       Арсений вернулся в мир, переводя взгляд на Антона.       — Ты чего? — Спросил он не своим голосом, от ледяной влаги. Когда кружку поставили на стол, в ней звякнуло несколько кубиков льда.       Антон хотел бы ответить, но не знал как и что. Только резким движением практически молниеносно рванул ближе к Арсению, перемахивая через все подлокотники. Будто впервые увидел его, такого расслабленного, мягкого от жары, такого красивого, с влажными губами, и ледяным языком.       И ощутить этот контраст было невероятным ощущением, сильным до боли где-то в рёбрах. Поэтому Антон, почти вцепившись рукой в чужое лицо, с трудом смог оторваться, только услышав тихие шаги. Только Арсений отвернулся, а Антон упал на подушки, облизываясь как кот после сливок, в проеме возникла Татьяна.       Увидев молодых, остановилась. Секунду смотрела на них, будто вспоминала, зачем она сюда шла.       — У Галкиных окна заклеили, — сказала вдруг. — Фольгой. Представляешь? Весь дом теперь как дискотека из девяностых сверкает. Я у них спрашиваю: вы чего, девчата? А они говорят: так жарко же, мы от солнца спасаемся. А сами на юг каждый год ездят, там же жарче в сто раз, и ничего, не заклеивают. Просто теперь модно, видите ли, в интернете показали, что фольга спасает. А по-моему, это не от солнца, это от жизни они заклеились.       Шаст, ещё не до конца вернувшийся в реальность, только сглотнул. Мозг судорожно перебирал варианты ответа, но все никак не получалось открыть рот. Арсению, кажется, было в сотню раз хуже. Он снова припал к стакану воды так, будто от этого зависела вся его жизнь.       Ровно в моменте когда Антон попытался что-то выдавить из себя в ответ, и открыл уже рот, она внезапно отвернулась:       — Ладно. Пойду картошку посмотрю.       И исчезла обратно в коридоре.       Антон перевел взгляд на Арсения, а тот, внезапно, огрел его подушкой.       — Э? — Удар лёгкий, не заметный почти, но удивил до повторной потери речевых навыков.       Арс открыл, было, рот, но, почему-то, передумал. Несколько секунд смотрел на парня с каким-то вызовом, а потом и вовсе кинул в него подушку.       Антон поймал ее, и прижал к груди, наблюдая за тем, как тот снова опускает взгляд в книгу.       Кажется, теперь, не только у Шастуна были проблемы с невыполнимыми желаниями.

***

      — Маам! — Разнеслось неожиданно звонкое. Татьяна копошилась в стопке газет, искала какую-то определенную, Сергей что-то то ли чинил, то ли чистил в плите. Арсений заглянул туда на минутку, чтобы взять ещё пару кружек с водой в комнату, и Антон, хвостиком следующий за ним, невольно вздрогнул, поворачиваясь к нему. Тот, почему-то, смотрел в сторону прихожей совсем не испуганно. У него будто глаза загорелись, когда он резко повернулся к двери.       Оттуда сначала появился небольшой чемодан, и уже после обладательница голоса.       — Алена, дорогая! — Татьяна уже через секунду так же суетливо встречала дочь в дверях, как день назад Арсения с Антоном. Сергей поднялся следом, Арсений только проследил за ним долгим взглядом.       Отец улыбается ей более явно чем Арсению вчера, это видно, когда Антон приближается к выходу из кухни. Арс опускает взгляд, тоже приметив это, и Шаст от этой картины ясно ощущает ядерный взрыв где-то под ребрами.       — А где же Кьяра? — Улыбается так же выверенно Татьяна, немного потерянно осматривая прихожую. Но, девочки нигде не было, сколько она ни поглаживала Алёну по плечу, и не заглядывала ей за спину.       — В Питере. Все хорошо, решила, что нет смысла ребенка тянуть в и так переполненный дом. — Бросает брюнетка, проходя внутрь. На вещи она даже не взглянула, видимо заранее зная, что Сергей поможет провести чемодан внутрь.       — Как же так, мы так ждали! — Ахнула Татьяна, глядя на нее практически беспомощно. Девушка же проскользнула на кухню, и потянулась к графину. Посмотрев на четыре кружки радом, безошибочно выбрала Арсеньевскую, и наполнила ее.       Антон наблюдал за тем, как Арс фыркает от смеха, глядя на это. Снова переведя внимание на Алёну, вдруг понимает, что она знала, что Кьяру тут ждали.       Потому и не привезла.       Родители так и припираются с ней ещё с минутку — Татьяна всё заглядывает в прихожую, будто Кьяра могла материализоваться из воздуха за это время, а Сергей молча стоит в проеме, скрестив руки на груди, и смотрит на дочь с той странной смесью строгости и чего-то мягкого, что Антон вчера не видел. Кажется, отсутствие внучки его волновало сильно меньше.       — Мам, хватит, — Алена закатывает глаза, но без злости. — Ну не приехала и не приела. Чего ты её выдумываешь там, где её нет?       — Я не выдумываю, я просто… — Татьяна осекается, поправляя обручальное кольцо. — Ладно. Хоть ты приехала.       — Ладно, — соглашается Алена, и в этом отчётливо слышится закрытие темы. Она переводит взгляд на брата, и лицо её меняется — становится проще, теплее, без той защитной корки, которая только что была в диалоге с матерью.       Он быстро ловит ее взгляд, и Шаст вдруг видит, как он был напряжен все это время. Не так, как вчера: скорее, просто от неловкости, от непонимания, куда себя деть.       И поэтому, когда Алена улыбается, он будто светлеет: молча встаёт, и выдыхая с лёгким смехом, обнимает. Антона, почему-то, удивляет то, как крепко сжимаются ее руки на его плечах.       Они даже не здороваются, все на каком-то телепатическом уровне. Это поражает до глубины души, поэтому, Антон совершенно не ожидает того, что отлепившись от брата, Алена переключит все внимание на него.       — А ты все такой же высокий. — Она осмотрела его практически критично.       — Я типа уменьшиться должен был? — Голос звучит как-то хрипло.       Она подходит, и Антон внутренне подбирается — не знает, чего ждать. Рукопожатия? Кивка? После того, как они расстались в прошлый раз, что она думает о нем?       Ему вдруг становится невыносимо стыдно за то, что он стоит перед ней сейчас, и она тратит свое время на то, чтобы поздороваться с ним. Ей, наверняка, самой неловко?       Но она, вопреки всем тревожным ожиданиям, просто обнимает его тоже.       Коротко, но с той же силой, что и брата. Руки сжимаются на его плечах, и Антон чувствует запах — какой-то сложный, городской, с нотками мелочи и духов, совсем не такой, как пахнет здесь, в этом доме, где всё пропахло солнцем и пылью.       — Ну мало ли, — пожимает плечами Алена, отступая. — Бывает.       — А вы знакомы? — С удивлением уточнила Татьяна. Антон, на самом деле, тоже задавался этим вопросом. Они действительно хорошо знакомы, раз она считает, что он достоин ее объятий?       — Была проездом в гостях у брата весной. — Пожимает плечами Алена.       Антон вдруг чувствует, как щеки начинают гореть. Он отворачивается, и не смотрит на остальных, пока решаются важнейшие вопросы человечества: что сегодня будет на ужин.

***

      Они все вновь на кухне.       Тесно, жарко, пахнет укропом и разогретым маслом. Татьяна режет салат — методично, ровно, будто всю жизнь только и делала, что нарезала овощи идеальными кубиками. Доска ритмично стучит по столешнице. Арсений стоит у раковины, вытирает тарелки, и каждые несколько секунд бросает взгляд в сторону гостиной — туда, где Антон застыл в дверном проеме, не зная, куда себя деть.       А в центре всего этого — Сергей и Алена.       Он сидит на табурете у открытого окна, точит нож. Движения тяжелые, выверенные, будто он не лезвие правит, а время вокруг себя замедляет. Вжик-вжик-вжик — брусок скользит по стали с монотонным, убаюкивающим звуком.       Алена вьется рядом:       — …а он говорит, ну ты же понимаешь, это же Италия, а я говорю, какая Италия, если у тебя даже паспорта нет, а он такой: «Я любовь свою вожу, а не паспорт», представляешь? Я чуть кофе не подавилась…       Сергей молчит.       Точит нож.       Она же пристроилась рядом, будто совершенно не занимая места, легкая, веселая, болтливая. Юбка разметалась по полу, волосы лезут в лицо, она их сдувает и продолжает щебетать про какую-то подругу, про чью-то свадьбу, про дурацкое платье, которое никто не оценил.       Но Антон видит, как иногда взгляд отца соскальзывает с лезвия на ее макушку. Задерживается там на секунду. И в этом взгляде — что-то, чего нет, когда он смотрит на Арсения. Не суровость. Не экзамен. Свет.       Он смотрит на неё так, будто она — единственное тёплое место в этом доме. Или единственное, что он не успел испортить.       — А ты огурцы не тёрла? — спрашивает Татьяна, не поднимая головы от салата.       — Натирала, мам, ты сама их убрала в холодильник полчаса назад.       Татьяна замирает, смотрит в пространство перед собой, потом кивает:       — А, точно. Память, моя память.       Сергей фыркает. Коротко, почти неслышно. Но Арсений, стоящий у раковины, вдруг опускает взгляд в тарелку, которую вытирает уже минуту. И Антон понимает: этот звук — фырканье отца — он слышит нечасто. Или не слышит вообще.       Алена тут же подхватывает:       — Ой, мам, у всех так. Я вчера ключи искала полчаса, а они в двери торчали. Снаружи. Хорошо, соседи не сперли.       — Какие соседи? — Татьяна оживляется. — У тебя там нормальные?       — А я знаю? Я с ними не здороваюсь даже.       — Алена.       — Что «Алена»? Я приезжаю — с Кьярой. Уезжаю — работаю. Когда мне с ними здороваться?       Татьяна качает головой, но беззлобно. Возвращается к салату.       Антон смотрит на это и не может отделаться от мысли, которая застряла где-то под ребрами и свербит.       Ладно она. Она другая. Она умеет быть легкой, мурлыкать когда полезно, и не заморачиваться где нужно, она вообще — кусок солнца, который залетел в эту кухню и теперь греет всех вокруг.       Но Арсений?       Арсений — он же…       Антон смотрит на него, стоящего у раковины. Ровная спина, спокойные движения, полотенце перекладывает из руки в руку автоматически. Тонкий, умный. Болезненно-краствый. Он вывозит всё, что на него валится, и ещё чужие проблемы тащит как свои.       Почему на него отец так не смотрит?       Антон ловит себя на том, что сжимает челюсть. Это не Арсению обидно. Арсению, кажется, вообще всё равно. Это Антону обидно за него. Потому что, если бы у него был такой отец, который просто сидит и точит нож, просто рядом, просто в одной комнате — он бы, наверное, дышал этим и не мог надышаться. А Арсений стоит у раковины и вытирает тарелки, и даже не смотрит в их сторону.       — А этот ваш… — Татьяна поднимает голову от салата, нож замирает над помидором. — Как там… Саша? Или Максим? Бывший твой, ну…       Алена замирает.       Только на мгновение. Антон ловит этот момент — как в глазах у неё мелькает что-то острое, холодное, совсем не соответствующее её мурлыкающему тону. Как лезвие, которое Сергей правил бруском.       — Ааа, — тянет она, отворачиваясь к окну. — Да нормально всё. Где-то там, наверное. Я не слежу.       Голос снова легкий. Почти невесомый.       — Как это? — Татьяна даже отрывается от винегрета. — А с кем же Кьяра осталась? Не одна же?       — Не одна, с подругой.       — С какой?       — С Наташей.       — Это та, с длинными волосами?       — Нет, это с короткими. С длинными — Света.       Татьяна кивает, но по лицу видно — она уже запуталась, кто есть кто. Вопрос ради вопроса, мол, она тоже знает что происходит.       Сергей всё шуршит ножом.       Алена щебечет про Наташу, про Свету, про какую-то дурацкую историю в аэропорту, когда у неё из сумки выпала помада и покатилась прямо к ногам какого-то мужика в форме.       Сергей молчит.       Но Антон видит, как уголки его губ чуть заметно подрагивают. То ли от истории, то ли от того, что она вообще рядом и щебечет.       Арсений ставит последнюю тарелку в сушку, вытирает руки и на секунду встречается взглядом с Антоном. Кивает чуть заметно: всё нормально.       И Антон вдруг думает: а он ведь, наверно, тоже пробовал вот так же — сесть рядом, просто болтать о чем-то, как делал рядом с Антоном, в перерывах между уроками, или пока собирает свои бумажки после репетиторства? Как сразу он понял, что это не прокатит? Или, он просто не умеет это так же, как она?       Ответа нет.       Только металлический шум рядом — нож всё скользит по бруску, и в этом звуке слышится что-то бесконечно долгое, как время, которое они все тут проводят, в которое ничего не происходит.       За окном жара плавит воздух, пока заканчиваются общие приготовления.       Наконец Антон нашел, куда себя пристроить, и полирует вилки салфеткой. Его никто не просил, но он не знает чем ещё себя занять. Столовые приборы и без того сверкают, но кажется, ещё хотя бы минута без движения, и у него начнет сводить судорогой все конечности сразу.       Поэтому, он нервно сидит на углу стола, стараясь особо не отсвечивать.       — Серёжа, у нас же был тот соус, с трюфелем? К мясу.       — Был. Ты его в прошлый раз Алёне отдала.       — Ах да. — Она замерла на секунду, нож в руке неподвижен. — Ну, значит, без соуса.       — Без соуса даже лучше. — Внезапно, вступает Арсений в разговор. Антон от внезапности чуть не поперхнулся. — Чувствуется вкус.       — Ты так говоришь, будто я порчу продукты.       — Я говорю, что ты хорошо готовишь. Даже без трюфеля.       Она коротко улыбается — строго, выверенно, будто по линейке. Но в глазах что-то тёплое. Арсений отвечает какой-то такой же короткой улыбкой, выкладывая гарнир на общую тарелку, и быстро возвращается взглядом себе под руки. Антон ощущает себя лишним на этом празднике элитного общества.       Находясь под впечатлением от этого странного разговора, он и не заметил, как все постепенно расселись за стол, где уже ровно стояли белые тарелки, побольше, поменьше, стаканы под сок, а ещё через пару минут — фужеры вытянутой формы. Алена вдруг ойкнула, и скрылась с глаз на пять минут, а вернулась с продолговатой бутылкой вина в руках.       — Так и знала, что забуду поставить в холодильник, так что, взяла красное. Полусухое, немного терпкое, но, у нас как раз мясо на столе.       — Ой, а у нас шампанское в холодильнике? — Татьяна перевела взгляд на мужа.       — Да ладно тебе. — Он говорил редко, и из-за этого, Антон каждый раз удивлялся его глубокому голосу. — Столько молодежи за столом, все выпьем.       Алена подмигнула Антону, и он в очередной раз ощутил, как рушит чужие ожидания.       — Я не… — Попытался возразить он, но тут же понял, что бесполезно. Рядом с одним бокалом появился второй, для красного, как кровь, вина.       — Что это?       — Италия. Примитиво. — Похвастались Алена непонятно чем. Антон смотрел на то, как Сергей достает из холодильника пузатую бутылку, и ставит на стол.       — Примитивно? — Шепотом в сторону.       — Примитиво. Виноград такой. — Так же тихо ответил Арс.       Атмосфера праздника только больше разгоралась. Поэтому, когда все расселись за продолговатым столом, Антон не знал как подступиться к ужину: почему-то, пустой желудок смялся в комок.       Хлопок широкой пробки, смех женщин, теплое бедро Арсения рядом. Шампанское весёлыми пузырьками искрились в свете лампочки: за окном уже совсем стемнело за время готовки. Антон неуверенно рассматривал бокал, когда Сергей поднял руку первый:       — За то, чтобы в доме было тепло. Не только от печки.       Коротко. Веско. Татьяна согласно кивает. Антон ловит взгляд Арсения — тот чуть заметно улыбается. Вопреки всем ожиданиям, это не успокаивает, вся атмосфера сквозила фальшью.       Но, кто он такой, чтобы перечить? Поэтому, он опрокидывает бокал вместе с остальными, и с трудом сдерживает себя от того, чтобы не поморщиться. Шампанское было кислое, видимо, совершенно сухое.       — Арсений, как вам там, в Воронеже, дышится?       Антон вздрагивает от этого «вам».       — По-разному, мама. — Арсений выравнивает на краю тарелки горку салата. — Там воздух плотнее. Здесь легче, но суше.       — А вы пьёте достаточно воды? В такую жару это важно.       — Пьём.       — Ты проследи, чтобы Антон тоже пил. — Она, будто в подтверждение своих слов, наливает сок в стакан Арсению и Антона. — Молодые часто забывают.       Арсений коротко кивает, Шастун сбит с толку этой внезапной заботой. Он ест запечённое мясо, и хоть все было до ужаса вкусным, он ощущал как с каждой секундой, аппетита становится все меньше.       — Антон, а Арсений так и не собрался на дачу? Он же говорил, что сразу после последнего рабочего дня поедет за тем комодом. С конца июня прошло уже больше месяца, а вы и не чешетесь.       Шаст сделал пару глотков сока, соображая, что от него вообще хотят.       «Сразу после последнего рабочего дня»? «Последний рабочий день» был в конце июня, ещё до выпускного. Сейчас конец июля. Прошёл месяц. Какая разница, когда забирать комод?       Рабочий день… Конец июня…       Вроде бы обычные слова, а режут слух. Не стыкуется что-то. Перед глазами сразу всплывает, как они с Арсом на кухне, на столешницах свет летнего утра, а он в одних шортах, без спешки, заваривает чай. Будто выходной. Так почти каждый день, весь июль.       Выпускной был… когда? В конце июня, кажется. А потом…       Потом началось это странно-спокойное время. Дни, похожие друг на друга, практически один в один. Никаких звонков по работе. Никаких разговоров о школе. Никаких сборов с утра. Просто… бесконечное «сейчас».       Арсений, который вечно куда-то торопился, вдруг стал другим. Стал тихим, спокойным Арсом, который валяется до обеда и смотрит сериалы, читает книжки, болтает о какой-то ерунде.       И тут мысль, простая и тяжелая, как булыжник, упала в сознание. Он даже не подумал этого, а просто осознал, всем нутром. Как узнаешь, что на улице дождь, по запаху влажного асфальта.       Он же ведь… Не работает.       — Ты уволился? — Собрал воедино продукт своих мыслей Антон, прежде, чем успел себя остановить.       Внезапно, все вокруг замерло. Антону даже показалось, что он оглох на секунду. Но, он поймал взгляд Алёны, и понял, что сказанул лишнего.       Он медленно перевел взгляд на Арсения, и с большим усилием сдержался, чтобы не вогнать вилку себе же в колено.       Тот моментально побледнел, не успев поднести стакан воды к губам. Окинул взглядом всех присутствующих, на Антоне задержался на секунду дольше, и снова вернулся к своей тарелке.       Все замерли, и тихое, но твердое «да» потонуло в вязкой тишине.       — Что? — Наконец, эта пытка прервалась простым, будто бы робким вопросом. Стекло мягко стукнулось о столешницу в ответ на голос Татьяны, Арс сцепил руки в выжидающе жесте, и Антон как-то не вовремя подумал, что он не успел съесть и ложки винегрета, не то, что основное блюдо. Она пораженно переводила взгляд с сына на мужа, и обратно.       — Уволился? — Вопрос Сергея такого доверия не внушал. Голос низкий, без эмоций, и от того будто не совсем человеческий. Люди не могут опуститься до такой ярости. — Позволь уточнить. Ты взял и выбросил на помойку высшее образование, целевое распределение, карьеру и социальный пакет. В один день. Это я правильно понял?       Он ждёт ответа буквально пару секунд. Антон видел, как Арсений слегка дёрнул уголком губ. Недовольный, но не может это показать. Уязвленный уже на этом моменте, а дальше становилось только хуже.       — И даже не посчитал нужным поставить в известность людей, которые в тебя вкладывались. Которые годами выслушивали «мой сын-педагог». Интересно, Арсений, на что ты теперь планируешь жить? На подачки сестры? Или, — его взгляд на секунду скользнул по Антону, — ты нашёл себе более… спонтанного спонсора?       От этой фразы внутри все сжалось. Он ощутил как глаза у него расширились против воли. Они с Арсом переглянулись с лёгким недоумением, быстрый взгляд на Алёну — она тоже не ожидала этой фразы.       Татьяна же смотрела на эту экзекуцию дрожащим взглядом, будто ее заметив сказанного. На секунду Антону даже показалось, что она сейчас вступится за сына. Но, не тут-то было: в ее голосе было не столько осуждение, сколько паническое непонимание. Она тревожно потянулась к Арсу, касаясь плеча:       — Но… ты же так этого хотел! Ты же так любил свою работу, своих детей! Ты же ради этого и переехал! — Она бессильно взмахнула рукой. — Как можно просто взять и… перестать? Что с тобой случилось? Что не так?       Он дёрнул плечом, отмахиваясь, но лицо осталось недвижимым. Взгляд так же уперт куда-то в стол, перед собой, и видно: сейчас он находился не здесь, а глубоко в себе.       Повисшая пауза нагнетала напряжение так, что Антон ощутил ком в горле. Ему, вдруг, стало страшно от мысли, что Арсений рос в этой атмосфере постоянного унижения. При чем, какое все точное: и по учебе прошлись, и по тому, какой он несамостоятельный, и по будущей жизни, да и по Антону до кучи.       Неужели они были в курсе их отношений все это время? Сколько ещё слоев имеет этот парад лицемерия?       Арсений не оправдывался. Он сидел, приняв этот удар на себя, и его ответы были тихими, твёрдыми, но совершенно убитыми, обращёнными скорее к тарелке, чем к нападающим.       — Я… просто не могу продолжать так жить.       — Не выдержал? — Фыркнул Сергей, и ухмылка была его какой-то дурной. — Врачей, что ли, не существует? Больничный закрыли? Или ты уже и до этого опустился, что за помощью идти стыдно? Ну к нам бы обратился, мы же с матерью не чужие люди?..       — Мне не нужен был больничный. Мне нужен был… выход.       — Выход? — Отец коротко, ядовито рассмеялся. — Выход обычно ведёт в другую дверь, Арсений, а не в помойный бак. — Он метнулся взглядом к Антону, и тут же вернулся обратно. Шастун от этого так удивился, что даже не смог обидеться. — Ты уверен, что ты его нашёл?       Татьяна, подхватывая, уже на грани истерики, продолжала траурный плач над гробом:       — И что теперь? Кто ты теперь? Безработный? Бездельник? Сидишь у меня на шее? Мы тебе не надоели ещё, кормильцы твои?       Антон вдруг, ощутил, как у него скрипнули зубы, и сдается ему, в повисшей тишине это было отчётливо слышно.       Эту череду вопросов прервал чёткий, холодный, узнаваемый голос Алены. Она до этого молча наблюдала, скрестив руки, с лицом, на котором читалась вся нарастающая ярость.       — Мама, перестань, пожалуйста, разыгрывать сцену из мелодрамы, — голос у нее был ровный, почти уставший, будто она жаловалась на назойливую муху своему лакею. — Твои успокоительные в тумбочке куда убедительнее этой истерики. Помнишь, ты их три года глотала, когда у меня личная жизнь не по твоему сценарию сложилась? Мы же тогда все дружно делали вид, что у тебя «скачет давление». Давай и сейчас так же. Притворимся, что всё в порядке.       Её неспешный монолог, в котором она явно подбирала слова, четко и тонко бьющие по самой сути, резал пространство, настолько, что Антон начал невольно проседать на своем мега-удобном стуле.       Уже на этом этапе она буквально глушила всех присутствующих. Антон ощутил, как у него челюсть тянется к полу, и вовремя поймал себя на этом. У Татьяны лицо померкло ещё сильнее, но она ничего не смогла ответить, уязвленная донельзя. Сергей угрюмо смотрел на дочь, не меняясь в лице, явно собираясь с мыслями.       Только Арсений не поменялся в лице. Он наблюдал за происходящим с невероятной усталостью, и Антон вдруг понял, что кажется, он единственный в этом помещении, кто не ожидал такого от нее.       Алена же повернулась к отцу, и в уголке ее рта дрогнула едва заметная, стерильная улыбка.       — Папенька, а вам я вообще удивляюсь. Человек, который последние двадцать лет каждое утро надевает галстук, как намордник, и идет на работу, которую ненавидит, учит другого о смысле жизни и карьере. Это какой-то новый уровень трагикомедии. Ничего такого в твоей книжной коллекции не найдется?       Она скрестила руки на груди, и ее поза, наконец, выдала напряжение — белые костяшки пальцев, впившиеся в локти.       — А Арсений… Он просто перестал играть в вашем юродивом спектакле. И единственное, что вас сейчас бесит по-настоящему — это то, что он перестал это делать молча. Он вам ничего не должен. Ни отчета, ни оправданий. И глядя на вас сейчас, я его прекрасно понимаю. Если он не рассказывает этого вам и мне, это значит только одно: что нам не нужно это знать.       Татьяна ахнула, хватаясь за сердце, но на это обратило внимание ровно ноль человек. Сергей сидел на месте, так же не двигаясь, и не меняясь в лице. Антон в оцепенении наблюдал за ним с полминуты напряжённой тишины.       В какой-то момент ему показалось, что на этом все и кончится, но Сергей завелся с новой силой:       — Ах да, точно. Как я могу не учесть этот момент. Э-то-ты. — Последнее он почти промурчал по слогам, и пальцем ткнул в сторону Алены, делая свой злой аргумент еще весомее: — Это ты его таким сделала. Своими «прогрессивными» методами. Таскалась с ним по психушкам вместо того, чтобы дать мужчине самому разобраться со своими проблемами. Пичкала таблетками, чтобы не ныл. И что мы имеем в итоге? Инвалида, не способного на простейшие решения. Поздравляю, Алена, ты своего брата не вылечила. Ты его кастрировала. Сделала вечным пациентом, вечным ребёнком, за которым нужно убирать. Довольна результатом?       Удар настолько жёстокий и личный, что Алена замерла. Видно, что хотела ответить, или продолжить, но смогла только шевельнуть губами. Арсений, наконец, поднял хоть сколько-нибудь осмысленный взгляд на присутствующих — на сестру, смотрел на нее, и во взгляде у него отражалась невообразимая бездна, пока на фоне продолжались причтания.       Антон молча наблюдал за происходящим, не понимая, он главный виновник происходящего, или это все было делом времени. Выслушивать этот поток ненависти и разочарования было не так страшно, как дома: здесь никто не кричал, это было скорее похоже на ядовитое шипение. Но, мерзкое чувство слепой ярости полезло мурашками по спине.       — Как ты не понимаешь, что мы только добра хотим? — Почти стонала Татьяна.       — Добра он не понимает. Ему подавай сладкие похлопывания по плечу и одобрение его… избранного пути. — Последние слова мужчина произносит с особой, язвительной интонацией. — Чтобы все вокруг него танцевали, крутились, все должны ему одному прислуживать. А то, чего это стоит другом людям, он не замечает, хорошо быть эгоистом, правда ве…?       Сергей замолчал резко, неожиданно. Антон, уперевшийся взглядом в столешницу, не сразу заметил, что снова повисла тишина. Подняв взгляд, вдруг понял, что все смотрят на него.       Кроме Арсения. Арсений вообще ни на что не смотрит, и не видит, что у Антона в руках столовый нож, тот самый который затрачивал Сергей перебрасываясь шутливым разговором с дочерью перед ужином. Он стискивает рукоять так сильно, что костяшки побелели.       Антон осознает этот порыв не сразу. Ловит на себе испуганный взгляд Татьяны, и шокированный Алёны. Глава семейства смотрит с вызовом, не сводя глаз, будто Антон не пялится на него неотрывно, не моргая, почти не дыша, и не двигаясь.       Будто он не хочет этот нож вогнать ему между глаз.       Видимо, внезапная тишина отрезвила и Арсения. Потому что из забытья, Шастуна выводит именно его голос:       — Вы, как всегда, все, конечно, правы. Так что, если претензии исчерпаны, можно я уже пойду?       Антон перевел глаза на Арса, и поймал внимательный взор на себе. Он не из пугливых, он стоически выдержал и этот безумный взгляд, и сам протянул руку. Антон все ещё сидел неподвижно несколько секунд, пока с силой не заставил себя двинуться. Неспеша он вложил нож в чужую руку. Поднявшись с места, перевел взгляд на Арсения, и дождавшись, пока и он встанет, двинулся к выходу из столовой.       За спиной осталась тишина, которой можно было дрова колоть.       Когда они оказались в комнате, то оба почти синхронно выдохнули.       Оказывается, Антон все это в темя был в таком напряжении, что сейчас у него онемели кончики пальцев — все и сразу.       — Ты вообще я не очень признаешь концепт отцов, да? — Усмехнулся Арсений, падая на кровать.       — Почему? — Не совсем понял Антон.       — Чуть что, так за нож хватаешься.       Антон смутился на секунду, но тут же рассмеялся:       — Это была защита.       Обстановку это немного разрядило, но у Антона все равно было столько вопросов, что он не знал, за что первее хвататься.       — А почему… Как все вообще к этому пришло?       — Кто-то не умеет думать молча, про себя, вот и все. — Так же легко ответил Арс, нисколько не обидевшись. Он сел, глядя на Антона, и на лице его читалась смертельная усталость.       — А, точно. А ты не думал, что мне вообще не придется волноваться за то, что я что-то не скажу, если буду знать, что происходит?       Он закатил глаза, но поджал под себя ноги, пытаясь стать меньше.       — Да я… Не знал, как сказать.       — Месяц, Арс. Ты месяц жил вместе с этой мыслью? Почему ты даже не попытался мне об этом сказать, как будто бы, такое можно обсудить за совместным ужином? Ты просто… Уволился? И все?       — Я… — Он махнул руками, открещиваясь от происходящего. — Так, погоди. Да, каюсь, уволился, но я ведь…       — Я не осуждаю тебя за то, что ты уволился. Да что угодно, занимайся чем хочешь, но почему ты просто мне ничего не сказал? — Антона это даже не злило. Ощущение отстранённости там, где он должен быть почти на первом месте, оставляло странную выжженную полосу, будто его выгнали из дома.       — Да, я хотел сказать, но просто… А как? — Он обеими руками прошёлся по волосам, то ли приглаживая, то ли взъерошивая только больше. — Да, мы, конечно, обсудили, что у нас переезд там намечается, но как вот… Подойти… К тому, что… все вот настолько близко?       Антон пораженно молчал. В таком же непонимании он медленно опустился на стул, рассматривая Арсения. Чувство, что что-то не так, его не подвело.       — Ты чего такой нервный? Даже я к этому спокойно отношусь, а ты чего? — Медленно отходя от шока, спросил парень, имея ввиду сам переезд.       Арсений поморщился, и собираясь с мыслями, потер переносицу.       — Вот именно. Для тебя это более привычная среда: ничего не понятно, действуй как угодно, хуже все равно некуда. А я… Я не могу так. — Он поднялся, измеряя комнату скорыми, нервными шагами. — Мне нужно знать, просто хотя бы примерно, что да как, а тут как вышло — так уж и вышло, ну да, уволился случайно, не проблема, но с учётом того, что нам НУЖНО уехать — это становится неуправляемой ситуацией, и я не понимаю, как можно не волноваться по этому поводу, это ведь…       Он тараторил, все ускоряясь, и поток мыслей все никак не прекращался. Антон смотрел на этот распад личности примерно с минуту, давая выговориться, но видя, что ещё немного, и он впадает в настоящую истерику, поднялся, осторожно поворачивая к себе за плечи.       — Прекрати. — Твердо, но тихо, спокойно и уверенно оборвал он нервную тираду. — Это не конец света. Все нормально. Я бы даже сказал, все хорошо. — Помолчав, он фыркнул. — Ладно, я, вероятно, накосячил, но и ты тоже мог бы осмотрительнее быть.       Арс помолчал какое-то время, но потом пожал плечами.       — Я собирался сказать. Не только тебе, но и в принципе. Просто не знал как. А ты… Ты просто взял и выпалил это, как прогноз погоды. Ну, спасибо, что ли.       Антон моментально ощутил себя последним говнюком. Перед глазами снова встал образ опустошенного, убитого ещё до начала разговора Арсения, и сердце болезненно сжалось. На пару секунд он так и завис в этом ощущении, что он подлый предатель.       — Я не… Прости, я не ожидал, что…       — Я знаю. Да, все нормально, правда. Твоя несмышленость меня спасла. Ты снял с меня груз принятия решения «как и когда сказать». Теперь они просто знают. И я могу, наконец, перестать притворяться.       Антон смотрел на него несколько секунд, ощущая как стыд ползет по спине вверх.       Медленно отняв руки, он опустился на колени рядом с кроватью. Щекой прижавшись к джинсе, задумчиво уставился вдаль.       — Кажется, что-то такое уже было? — Почти промямлил Арсений, перебирая светлые кудри. И почти сразу потянул его за плечо футболки. — Прекрати, иди сюда…       — Я просто думаю. Мы ведь… Можем просто поехать дальше. Просто… Не возвращаться? — Осторожно поднял голову Антон, и как раз вовремя.       Арсений посмотрел на него, и на лице отразился такой панический ужас, что Антон моментально пожалел об этом предложении.       — Я… Не смогу.       — Понял. — Антон ткнулся лбом в чужую коленку. — Ты прав. Конечно. — Еще через пару секунд, поднялся, и все же сел рядом, прижимаясь ближе. — Извини.       Какое-то время они так и сидели не двигаясь, прижимаясь друг к другу.       — Но почему ты… В жизни не поверю, что ты не предвидел этого диалога про комод. Почему нельзя было просто заехать за ним по пути?       — Да я… Забыл? — Почти по детски неловко ответил он. Антону вдруг показалось, что он сейчас заплачет.       — Звучит как пиздежь, ты так нервничаешь по всем возможным поводам, что это не дало бы тебе спать спокойно. — Окончательно теряясь в догадках, протянул Антон.       — Вот именно. — Кажется, здесь он уже разозлился. — Я то и дело что думаю о всем, что происходит. Мне до этого ебучего комода вообще дела нет. У отца своя машина есть, за четыре недели мог бы и сам скататься. Если бы я его привез, они бы по всему прошлись: долго вез, хуево положил в багажник, ручку где-то потерял, блять, да что угодно. Я даже не могу придумать всех возможных исходов. Да я даже ебаную шаль подарить не могу без обсуждения, это вообще что?       Антон, почему-то, ужасно боялся обнять Арсения сейчас, но позволил себе взять того за одежду, и притянуть к себе ближе, сжимаясь в него почти до боли.       Арс замолчал, разбито глядя перед собой. Антон то ли ждал продолжения, то ли просто присутствовал рядом, и чувствовал, как они оба кипят от злости.       — Да ну их всех в пизду. — Выдал Антон в итоге миролюбиво. — Оно все того не стоит.       Арсений помолчал, потом кивнул:       — Все равно скоро домой. Уже без разницы.       Раздался тихий стук в дверь, и Антон вздрогнув, отстранился. Бок, пригретый Арсением, заныл от прохлады.       В комнату осторожно заглянула Алена, и осмотрела обоих.       — Можно?       — Конечно.       Она осторожно прикрыла за собой дверь, и уселась с другой стороны от Арса. Пару секунд помолчав, осторожно взяла его за руку. Он не отстранился, и сцепил с ней руки в замок ответно.       — Что там, у обоих инсульт жопы от таких новостей?       — Сидят, причитают, какой ты бездарь.       — Ничего нового.       Они помолчали, и Антон вдруг ясно ощутил, что Арсений буквально на грани срыва — какого не ясно, но его буквально трясло.       — Ты же знаешь… Что ты ни в чем не виноват? — Почти шепчет Антон.       Две пары голубых глаз перевелись на него. Он с трудом сглотнул от этого пристального взгляда. Оба бездонные, но совершенно по разному.       — Да. — Медленно развел челюсти Арсений. — Ты прав.